Бедняки

— Да всё туда же.

— Эх ты!

— Эх я. Вот что: приходи ты послезавтра на вокзал к почтовому поезду, а впрочем… Впрочем, меня вероятно будет провожать Соня. Лучше мы с тобою увидимся завтра, утром. Я зайду часов в десять.

Сергей крепко пожал ему руку и, придерживая шашку, пошёл к двери. Бережнов проводил его со свечою в руках, вернулся назад и, погасив свечку, снова лёг на диван. Читать он уже не мог и долго думал о Припасове.

«Странный человек, но не пошлый и не скучный. Или совсем молчит, или поступает и говорит только искренно. Жаль, что он не будет в университете, хотя такие люди и без университета иногда делаются замечательными. Должно быть, из Сергея тоже, в конце концов, выйдет необыкновенный человек, если его не сгубит эта женитьба. А женится он на Сонечке наверное, если даже и разлюбит».

На другой день Бережнов встал раньше обыкновенного и долго ходил по комнате в ожидании Сергея, но тот не пришёл и уехал не прощавшись.

Вспоминая Сергея, Бережнов часто точно мысленно кого-то спрашивал:

«Неужели любовь к женщине — сила, которая может заставить честного человека солгать другу, оставить образование, переменить убеждения, забыть отца и семью, и неужели это сила когда-нибудь скрутит и меня?»

«Возможно, что скрутит», — отвечал он самому себе, и ему становилось так же жутко, как иногда от сознания неизбежности смерти.

Прошёл незаметно ещё год. Бережнов стал студентом и жил в столице в другом климате, среди совсем новых людей. С самого августа он собирался побывать в музеях и на выставках, но, кроме университета, был только два раза в опере, а большую часть дня проводил или на уроках, или у себя в комнате, и за всё первое полугодие не познакомился близко ни с одной семьёй.

Ему долго казалось, что здесь люди не живут как у них в городе, каждый по своему, а только подчиняются какому-то непреоборимому закону, в силу которого ходят на службу, читают газеты, посещают рестораны и выставки, точно отбывают повинность, а сами не радуются и не печалятся, и хвалят не то, что им правится, а только то, что принято хвалить.

Если бы он здесь встретил рыжего лавочника, у которого они с Припасовым когда-то покупали на большой перемене халву, то обрадовался бы ему гораздо больше, чем известному профессору физики, если бы тот вздумал вдруг зайти к нему на квартиру.

И Бережнова часто начинало мучить острое чувство одиночества. Он написал Сергею два длинных письма, в которых подробно описывал своё настроение, но ни на одно из них не получил ответа. В начале марта Бережнов возвращался из театра. Был сильный мороз, от лошадиных морд клубами подымался пар, на улицах горели костры, и колёса карет резко скрипели по снегу.

Прибежав к себе в комнату, Бережнов затоптался на месте, быстро размотал и бросил на стол заиндевевший башлык, и стал расстёгивать пальто.

Башлык свесился одним концом со стола и медленно сполз на пол, потянув за собою какой-то толстый конверт, оказавшийся письмом от Сергея.

Бережнов знал, что если Припасов пишет закрытое письмо, то оно будет похоже на целый рассказ, и, чтобы сделать удовольствие от чтения письма ещё большим, не стал разрывать конверта, пока не обогрелся, и не подали самовар.

VI

Сергей писал: «Не сердись, мой дорогой, за бесконечное молчание, во всяком случае оно не значило, что я тебя забыл. За последнюю неделю не было ни одной ночи, чтобы я не думал о тебе и о твоей жизни. Сейчас я лежу в госпитале, где сплю большею частью днём, чтобы ни с кем не разговаривать, а ночью лежу, открыв глаза, курю папиросу за папиросой и мысленно пробегаю своё прошедшее. Будущее меня не интересует, ибо жизнь в сущности кончена, и во всяком случае такою, как я себе её рисовал, она уже быть не может.

Не хотелось мне, мой хороший, даже и тебе писать обо всём, что случилось, но за эти дни душа так наболела, что нет сил не поделиться хоть с кем-нибудь своим горем. Кроме тебя и тех, с чьей точки зрения это горе не представляется даже особой неприятностью, о нём никто не знает и не должен знать.

Видишь, я тяну фразу за фразой, чтобы не так скоро приступить к изложению самой сути. Тем не менее, суть вот в чём: я заболел мерзкой болезнью и при самых неблагоприятных обстоятельствах. Первым признакам болезни я долго не верил и не лечился, а теперь уже не верить нельзя. Если я ещё не пустил себе пулю в лоб, то это не значит, что я её ещё не пущу…

Не успокаивай, не утешай, не уговаривай и не смейся, как это делают некоторые из моих товарищей.

Об этом потом…

Глупо всё так случилось, что просто ужас. В этот день я получил от Сони письмо, показавшееся мне холодным и неискренним, а в таких случаях я всегда злюсь, и мне хочется точно назло ей сделать какую-нибудь гадость.

С утра у меня болела голова, я принял фенацетину — ничего не помогло. Потом, так как это было воскресенье, — пошёл с двумя товарищами пообедать в ресторан, — есть тут такое заведение специально для юнкеров.

Чтобы освободиться от физической и нравственной боли, я выпил лишнее, а потом мы очутились в таком омуте, где в трезвом виде и дышать нельзя. В результате теперь оба мои товарища пребывают в добром здоровье, а я провонялся весь госпиталем, и голова моя точно набита раскалённым песком. Всё это случилось месяца полтора назад. Самыми лучшими теперь кажутся те часы, в которые на меня нападает полная апатия.

По ночам иногда хочется молиться, но нет сил, уже не умею я… Что ужаснее, всего не верю я, чтобы Бог захотел меня спасти.

Соседи по койке всё время режутся в карты и к болезни своей относятся шутливо, а меня, кажется, побаиваются.

Однажды я слышал, как один из них выразил предположение, что болезнь у меня бросилась на мозги, на что другой ответил: „Нет, так скоро не может, ещё месяцев через пять“.

Тоже доктора нашлись!.. Хотя может быть они и правы. Теперь два часа ночи. Все спят. Улеглись и картёжники. Пахнет табаком и йодоформом. В коридоре храпит дежурный фельдшер и слышно, как пулькает вода в ванной.

Сейчас я бы ни за какие тысячи не пошёл в эту ванную; прошлой осенью там застрелился один юнкер, которого я не знал, и это обстоятельство никогда не приходило мне в голову и не тревожило. Теперь же мне кажется, что, если я туда войду, то увижу его. И вчера, и позавчера, и сегодня я стараюсь угадать, о чём он думал прежде, чем спустить курок, — это до сладострастия интересно. Что он увидал после этого момента? Не верится, чтобы ничего.

Удивительнее всего, что я совсем не думаю о Соне, как будто бы её нет на свете и никогда не бывало, а было только существо, от близости которого у меня кружилась голова, а теперь голова кружится от уколов, которые мне делает доктор. После этой операции он всегда улыбается, а у меня голубеет в глазах, и сами собою выступают слёзы.

Понимаешь, — прежняя жизнь, со всеми её надеждами, кончена… Допустим, что я даже вылечусь, но я уверен, — так же как и в том, что сейчас передо мною горит лампа, — что я везде и всегда буду самому себе в тягость. И если бы Соня стала моей женой, то вместе с этим стала бы и самой несчастной женщиной. Я задним умом крепок. Да. Помнишь, ты говорил, что моя жизнь похожа на ломанную линию с очень острыми углами, это верно, — так было. А теперь мою жизнь можно изобразить в виде ряда вертикальных линий. Одна другой совсем не касается, так и дни моей жизни не имеют зависимости один от другого. Обиднее обидного, больнее больного сознавать, что я погиб в сущности от того, что физическое я побороло моё духовное я. Господи, если бы ты знал, как мне тяжело временами. Ну, да туда и дорога! Года через два-три и ты с этим согласишься, и так скажет всякий, кто прочтёт это письмо, только ты его порви. В случае чего я своему родителю напишу другое, но ты, ради Бога, ничего ему не пиши, ты его не знаешь, — меня не спасёшь, а его удар хватит. Впрочем, я ведь не собираюсь и не решил окончательно умереть, я только сознаю, что это будет лучше. В моей груди как будто сидит ещё кто-то, маленький, тёплый, горько плачет и всё приговаривает: „Нужно жить, нужно жить“.

А там, в ванной пахнет от стен мокрой известью, пулькает вода… Страшные минуты переживал там человек такой же, как и я, а теперь он для всех точно и не существовал.

Верю ли я в загробную жизнь? Много я над этим думал и ничего не придумал. Верю, что существование моё не уничтожится, но я не буду существовать сам по себе, а буду составлять одно целое со всеми теми, кто умер раньше. Обидно это невыразимо. О, если бы знать, что каждый останется самим собою, — тогда бы смерть не была страшна совсем. Если бы я теперь мог молиться, то молился бы только так: „Господи, сохрани после физической смерти мою индивидуальность“.

Ну, брат, записался, — уж и бумаги не хватает. Ты всё-таки не волнуйся. Не мог я написать ничего путного. Не бойся этого набора слов, я их пускал как сами вылетали. Всё-таки напиши да побольше о себе, а не обо мне. Удовлетворяет ли тебя университет? Что за люди студенты в массе? Очень ли они серьёзны?.. А вот мне сейчас легче стало, — знаю, что читать будешь и искренно посочувствуешь. Вот, брат, тебе и необыкновенный человек, и гений, как ты меня когда-то называл. Ну, будь счастлив. Сергей П.»

Дочитав письмо до конца, Бережнов поджал губы, опустил голову и чуть не заплакал. Первою его мыслью было ехать в тот город, где лежит в госпитале Сергей.

Потом он вспомнил одного гимназиста, который заболел так же, как и Припасов, и пришёл ещё в большее отчаяние, но не покончил с собою, а после поездки на Кавказ совсем перестал думать о своей болезни.

«Нужно написать Серёжке письмо, большое и убедительное; он страшно быстро меняется, и нельзя ручаться, что завтра же от него не получится другое, в шутливом и жизнерадостном тоне», — думал Бережнов и сейчас же вынул из стола почтовую бумагу и конверты. Несколько листов пришлось порвать: начало каждого из них выходило банально и сухо. Когда наконец содержание письма показалось ему достаточно тёплым и убедительным, он долго не мог его запечатать, и надписал на конверте адрес, и отправил его заказным только на другой день. Ночью Бережнову спалось плохо, а под утро приснился Сергей в порванном белье, в халате, жёлтый и худой. И несколько дней было трудно отделаться от впечатления этого сна.

Сначала думалось, что всё обойдётся благополучно, но под конец недели Бережнов был убеждён, что Сергей уже не существует, и даже не удивился, когда почтальон принёс его собственное письмо с надписью, что оно возвращается за смертью адресата. И всё-таки верить не хотелось и вечером и на другой день, казалось, что всё это только продолжение того тяжёлого сна. Но нераспечатанное письмо с надписью лежало на столе.

Припасов точно уехал с поездом, который будет лететь без остановки целую вечность, и каждую секунду будет всё дальше и дальше от Сони, от отца и от него. А когда умрут он сам и Соня, Сергей будет уже бесконечно далеко, и они его не догонят и никогда не увидят. Бережнов ходил на лекции, но не слыхал ничего из того, что читали профессора, и без конца думал о смерти Сергея.

«Услышана ли его странная молитва: „Господи, сохрани после физической смерти мою индивидуальность“. Это и не молитва, а вопль души, которая оскорблена тем, что, просуществовав известный промежуток времени, она должна обратиться в ничто и слиться с неодушевлёнными предметами». Хотелось написать и напечатать биографию Сергея, но сейчас же приходило в голову, что нигде такой биографии печатать не станут, и кому какое дело до смерти юнкера, если бы даже он был и гениален, но не сумел показать этой гениальности людям… Иногда думалось, что Соня, узнав о смерти Сергея, сойдёт с ума или тоже покончит самоубийством, и это казалось справедливым и нестрашным…

VII

Теперь, через десять лет после смерти Сергея, было несомненно, что здесь в городском собрании, рядом с инженером Червинским, которого он хорошо знал — сидит живая Соня Новикова. Увидев её, Бережнов также растерялся и разволновался как и в тот вечер, когда вернулось его письмо к Сергею. Уголовное дело, в котором он сегодня защищал, свидетели, подсудимые и все другие люди, о которых он думал в этот вечер, для него уже не существовали.

«Такая же, только ещё красивее стала, — думал он. — Как она сюда попала и за кем замужем? Нужно к ней подойти. Подойду к Червинскому и спрошу его, от чего он сегодня так весел, что ли, а потом поклонюсь ей. А вдруг встреча со мной её взволнует?»

«Ну что же, пускай волнует», — ответил он сам себе и, стараясь быть спокойным, подошёл к столу, за которым сидела с компанией Соня. Заметив Бережнова, Червинский обрадовался, как радуются охмелевшие люди всякому знакомому лицу. Он долго не выпускал его руки.

— А… наш знаменитый защитник, почему же вы, душечка, не в суде?

— Да вот наконец кончили это дело совсем, — ответил Бережнов.

— И… и… вашего клиента, разумеется, закатали по всем правилам юридической науки?

— Почему же разумеется? Да, обвинили, но могли бы и оправдать.

— Однако же не оправдали, и поэтому вы, душечка, находитесь в грусти, понимаю. Ну а затем, выражаясь на вашем тарабарском языке, дабы безотлагательно пресечь вышеупомянутую грусть, предлагаю вам выпить за процветание новой железной дороги, которую собрался строить мой приятель.

Бережнову были противны тон Червинского и то, что он называл его душечкой. Но нужно было побороть это отвращение, и он вместо того чтобы уйти, как сделал бы это в другой раз, ответил:

— Выпить за хорошее дело не мешает.

— Только не за уголовное. Ха, ха, ха… Господа, позвольте вам представить будущего Миронова, а пока ещё только провинциального говоруна, — и он произнёс фамилию так, что ничего нельзя было разобрать.

Бережнов, здороваясь, обошёл вокруг стола, потом взял стул и умышленно сел между Червинским и Соней.

То, что рядом с нею очутился новый человек, по-видимому не произвело на Соню никакого впечатления. Лицо её оставалось таким же матовым и спокойным, и в синих её глазах нельзя было прочесть, о чём она думает… Бережнову хотелось только смотреть на неё, а не отвечать на пьяные вопросы инженера.

«Если я заговорю с ней, то Червинский сейчас же начнёт перебивать. Лучше молчать», — подумал он, но не выдержал, повернулся к Соне и спросил:

— Простите, ваша девичья фамилия была Новикова?

— Да, — спокойно ответила она. — А вы это каким образом знаете? Ведь мы здесь проездом.

— Я помню вас ещё в К.

— А как ваша фамилия? Я не расслышала, когда вас представляли.

— Бережнов.

— Да, да, помню.

Она сжала губы, и лицо её приняло равнодушное выражение, только обе полуобнажённые груди стали подыматься и опускаться чаще.

— Эге-ге, да наш юрист кажется не на шутку и с места уже увлёкся своей соседкой. Так-таки и не спускает с неё глаз, — прохрипел Червинский. — По этому случаю нужно выпить. Господа, я предлагаю выпить за здоровье прекрасных дам.

— Николай Григорьевич, право надоело, — нараспев произнесла Соня и затем, обращаясь к мужу, — пожилому господину с пробором посреди головы, — сказала. — Здесь жарко и пахнет кухней. Мне хотелось бы в зал, — там, кажется, уже не танцуют; проводи меня.

Она встала из-за стола и, подбирая одной рукой шлейф, вышла вместе с мужем.

«Это она от меня уходит, не хочет переживать прошлого даже на словах, — подумал Бережнов. — А может быть, ей хотелось бы поговорить со мной один на один», — сейчас же пришло ему в голову, и он тоже отодвинул свой стул и пошёл в зал.

— Тра-та-та, тра-та-та, — запел им вслед Червинский, забарабанил пальцами по столу и выпил целый бокал шампанского.

В зале было так же душно как и в ресторане. Музыка не играла. Несколько пар ходили взад и вперёд. Большинство сидело на стульях, двумя длинными рядами, вдоль стен. Слышались говор и смех, и пахло духами.

Увидев Соню с мужем, сидевших в самом конце зала, на плюшевом диванчике, Бережнов подошёл к ним и тоже сел. В ближайшем огромном окне была открыта форточка, и из неё тянуло ночною свежестью.

— Принеси мне пожалуйста мою накидку, — сказала Соня мужу, — я боюсь простудиться.

Он молча встал и пошёл, видимо привыкнув исполнять беспрекословно все её желания.

— Я ужасно-ужасно удивлена, — задумчиво проговорила Соня и внимательно ещё раз посмотрела на Бережнова, как будто хотела ещё раз убедиться, что это действительно он. — Как вас изменила борода. Я уже видала вас здесь. Вот странно, — вчера и сегодня утром я без всякого повода думала о Серёже, бедный, бедный мальчик!.. Знаете, я тогда тоже чуть не умерла, — у меня было воспаление мозга. И в самый разгар моей болезни старик Припасов потребовал, чтобы мы немедленно оставили квартиру. Папе пришлось пережить много неприятностей. Он тоже умер в позапрошлом году, а Припасов ещё жив. Говорят, он до сих пор не может слышать моего имени, хотя… чем же я виновата?..

— Каким образом вы очутились в нашем городе? — спросил Бережнов.

— Видите ли, мой муж — помещик, и живём мы всегда в деревне. Там у него есть сахарный завод, к которому он затеял проводить подъездной путь. Червинский составлял для этой дороги смету, он — дальний родственник мужа, мы у него и остановились. Я хотела ещё вчера уехать, да уговорили остаться, чтобы сегодня быть на этом благотворительном и, правду сказать, прескучном вечере.

Слово «муж» она произносила точно название какой-то должности, и было слышно, что с этим звуком у неё не соединяется представление о близком человеке.

«Продалась», — мелькнуло в голове у Бережнова, и он спросил:

— Скажите, — вы скоро узнали о смерти Серёжи?

— Скоро, — ответила Соня, а потом добавила другим, холодным тоном. — Не будемте об этом больше говорить, — право, не время и не место.

Присутствие Бережнова ей было неприятно. Хотелось молча встать и уйти, и сделать это не позволяло только приличие. Теперь воспоминание о ранней молодости и обо всём том, что тогда переживалось, походило на смутное представление о какой-то длинной, тёмной улице, где был только один фонарь… Его свет давно скрылся, а глаза успели привыкнуть к абсолютной темноте, и при одной мысли об этом свете им уже неприятно и больно.

— Ну, а лично вы счастливы? — несмело произнёс Бережнов.

— То есть как? Конечно, счастлива. Прошлую зиму мы провели частью в Париже, частью в Италии возле Генуи…

«Я её о личном счастье и спрашиваю, а она мне отвечает где была», — подумал Бережнов и снова спросил:

— Ну, а в деревне что вы делаете?

— Там у нас тоже нескучно, часто бывают соседи-помещики, приезжают из города офицеры, катаемся на тройках, устраиваем пикники, а зимой в худую погоду винтим. Не правда ли, какая это умная игра; я ужасно к ней пристрастилась, с удовольствием могу сыграть пятнадцать робберов подряд.

Бережнов молчал. Ему представился Сергей таким, каким он его видел в последний раз, и вспомнились его слова о Соне: «Если бы ты знал, какая это поэтическая натура». При мысли о поэзии ему вдруг пришла в голову книжка в жёлтенькой обложке с биографией малорусского поэта Шевченко, которую он случайно прочёл вчера вечером, и отрывок из письма Шевченко-солдата, к одному из друзей, о комендантше Усковой: «А моя нравственная, моя единственная опора и та в настоящее время пошатнулась и вдруг сделалась пустой и безжизненной, — картёжница и больше ничего»…

— Ну, где же это муж? Вероятно он не может до сих пор найти накидки, — нараспев произнесла Соня. — Пойдёмте уж отсюда.

Она поднялась с дивана и взяла Бережнова под руку.

Испытывая неловкость от близости её обнажённого тела и чувствуя, что эта женщина совсем для него чужая, он довёл её до дверей зала, возле которых встретился муж. Соня неслышно сняла свою руку и на секунду остановилась. Брови её поднялись, и всё лицо приняло злое выражение.

— Можно было бы вернуться и скорее, — сказала она мужу.

Бережнов умышленно отстал от них и, ни с кем не прощаясь, спустился вниз.

Пока швейцар, с билетиком в зубах, разыскивал его пальто, Бережнов думал о Соне: «Купленная за большие деньги породистая собачка и больше ничего».

Надев пальто, он вышел на улицу.

До рассвета было ещё далеко. Луна уже зашла, и дул холодный ветер. Монотонно гудели телеграфные проволоки, словно несколько далёких голосов, как жрецы в «Аиде», в унисон тянули одну и ту же ноту.

1903