Помоги проекту - поделись книгой:
— Ну так: у меня ж три дня осталось, это ерунда, я все равно улететь раньше хотела, да билетов не было. А вы если четыре достанете, то и пять сможете, так? А я вам за это все расскажу, и покажу, и проведу, и познакомлю со всеми! — вдохновенно протараторила Юля, улетая в мечты о том, что она сможет показать, с кем и по какому поводу познакомить, — да и мало ли куда улетают девичьи мечты, пока девица болтает.
И Валера согласился. Принял решение — и начал его выполнять. По-мужски.
Он сказал:
— Хорошо. Только, Юль, есть у нас еще одно дело. Может, прогуляемся?
— Куда? — всполошенно спросила Юля, чувствуя, что багровеет скулами и вообще выглядит непристойно.
— Ну, есть там пара вопросов, — уклончиво ответил Валера, потупив глаза, как маленький, понял, видимо, что выглядит забавно, и деловито обратился к Эдику со Славой: — Казанову нашего сюда, быстро. Ну и потом… Билеты и все остальное, вы знаете. Я через часок буду.
Через часок — это вряд ли, сквозь прилившую кровь трудно подумала Юля.
Они вернулись через два часа. Юля вспоминала эти два часа почти до самого конца. И ни о чем не жалела — почти до самого конца.
Началось все скверно, а кончилось слишком быстро.
Зато Юля даже не успела испугаться.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Отеческий долг
20–21 ноября
ГЛАВА 1
Пока Тим лежал неподвижно, нога почти не болела. Чуть ныла, чтобы помнил: шевелиться не стоит. Тим не хотел шевелиться. Он хотел умереть. Смысла жить больше не было.
Мама заходила каждые десять минут, каждый раз в новой роли: мамы жалеющей, мамы понимающей, мамы-подружки, мамы-подбери-нюни-рохля, наконец — мамы отчаявшейся. Тим жалел ее, но успокоить не мог. Себя было жальче.
В общем, мама закусила пальцы, быстро вышла и снова позвонила папе. Тим старался не слушать, но мама была не в том состоянии, чтобы следить за голосом, а Тим — не в том состоянии, чтобы накрываться подушкой. Мама сперва не хотела говорить папе все подробности, а у него было много дел, и он уговаривал отложить беседу до вечера. Тут мама и закричала: про тренировку, про колено, про проклятый соккер и про операцию. Это слово вытягивалось в тонкий вой — два раза подряд. Еще она воскликнула: «Нет-нет, не перелом, но, Расти, он плачет!» Тиму стало стыдно, и он заплакал.
Тим был не то чтобы железный парень, но последний раз показывал слезы отцу лет восемь назад, еще до школы. Кот Макферсонов на глазах у Тима задрал голубя и подло не позволил Тиму задрать себя. Папа тогда рассказывал про выживание, звериную природу, настоящее горе и мужское к нему отношение так долго, что Тим пообещал себе: больше родители плачущим его не увидят. И обещание держал — до сегодняшнего дня. С сегодняшнего дня обещание, как и все остальное, потеряло смысл.
Сырое отчаяние опять пробило Тима насквозь. Он чуть не завыл и держался на этой грани «чуть», пока внизу не хлопнула дверь. Папа пришел. Вернее, примчался. Тим понимал, что боль и страдания длятся долго только для того, кто страдает. Для остальных это щелчок и дуновение.
Мама при виде папы, конечно, вздумала снова рыдать, хотя после разговора оставалась спокойной — во всяком случае, беззвучной. Теперь она была слышна, как будто стены стали бумажными. А может, у Тима обострился слух от лежания в темноте. Папа выслушал маму сколько вытерпел, что-то некоторое время говорил почти беззвучно — а, про ее лекарства, — и затих.
Через полминуты по косяку двери в комнату Тима деликатно застрекотали костяшки. Тим проморгался, начал вытирать слезы, подумал, а какого черта, тем более что темно ведь, и вытер еще тщательней. Папа стрекотнул контрольно, и в полумрак воткнулась ослепительная плоскость.
— Тим, можно войти?
Полумрак горестно молчал. Тим тоже.
— Тимми?
Полумрак зашелестел и горестно всхлипнул. Тим удивился, понял, что это он сам, и постарался сдержаться.
Слепящая плоскость распахнулась на полкомнаты и исчезла. Папа вошел, осторожно прикрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной.
— Болит? — спросил он почти равнодушно.
Колено не позволяло уткнуться в подушку, потому Тим уставился туда, где при свете был виден плакат команды, а сейчас неровно висели пятна чуть светлее прочей тьмы. Лицо папы казалось таким же пятном.
Пятно бодро сообщило:
— Сейчас как раз не слишком больно, наркоз еще не отошел. Вечером будет хуже, ночью накроет. Но таблетки у нас есть, боль снимем. Зато потом…
— Потом я не смогу играть! — звонко выкрикнул Тим и постарался отвернуться.
Папа ничего не понимал, как и все остальные.
Обычно он понимал все. Он сам отвел Тима в секцию и потом отыскивал секцию в каждом городе, куда они переезжали, договаривался с менеджером и тренером и снова приводил Тима. Он водил Тима на все домашние матчи
Оказывается, не все.
Тим иногда тоже не понимал папу. Когда тот переходил на другой язык, например беседуя по телефону, и ладно, если на испанский. Или когда папа в разгар спора с кем угодно извинялся и на несколько секунд прикрывал глаза, чуть улыбаясь, — а когда открывал, спор превращался в дружескую беседу на совсем другую тему, и Тим никак не мог уловить, как это случилось. А два года назад Тим вовсе испугался. Это было в ночь после внезапного семейного пикника, обильного, веселого и устроенного ни с того ни с сего. Тим выдул бочонок чаю со льдом, так что счастливо и ненадолго проснулся вместе с солнцем. А на обратном пути в спальню заметил светящуюся щель под дверью в папин кабинет и потихоньку заглянул. Из любопытства. И увидел, что папа стоит на коленях и кланяется непонятно кому.
Тиму стало страшно, до кровати он почти бежал, долго не мог уснуть, а на следующий день спросил маму, не террорист ли папа. Папа как раз уехал опять куда-то за границу. Мама сперва удивилась, потом, засмеявшись, объяснила, что нет, не террорист, а наоборот — работает иногда на правительство и всегда на свою Родину. Он просто верит в Бога не так, как многие, — с детства верит. И с детства не меняет других странных привычек: мясо ест не всякое, алкоголь совсем не пьет, — с детства, представляешь, это ведь трудно, да, Тимми? — зато пьет горячий чай и вечно нас от всех болезней прививаться заставляет, и не нам с тобой его переучивать. Тим хотел спросить еще, но видел, что и так сильно обеспокоил маму рассказом про ночную молитву — теперь она знала, что папа собирался в какую-то рисковую поездку. Но папа вернулся уже на следующий день, живой, невредимый и веселый — и вопросы Тима как-то забылись.
А сейчас было не до них. Да и ни до чего еще.
— Это кто такое сказал? — спросил папа деловито.
Про то, что не сможет играть.
Тим не хотел разговаривать, особенно на эту тему. Но папа ждал. И не собирался, кажется, жалеть, сюсюкать и рычать про подбери-нюни-рохля. Он беседовал по существу. По-мужски. Надо соответствовать. Тим глотнул, слишком громко, и сказал:
— Хирург, который все делал. Он сказал.
— И что он сказал? Что ты не сможешь год заниматься, или два, или никогда не сможешь?
— «Сынок, если ноги нужны, о футболе забудь», — очень спокойно процитировал Тим.
— По-моему, это не слишком похоже на «Играть ты не сможешь», — заметил папа.
— Да какая разница.
Папа вздохнул и принялся объяснять — не как ребенку, а как дяде Адаму по телефону:
— Во-первых, разница есть. Во-вторых, формально он прав: если забыть о футболе и о всяком спорте, о движении даже, ноги будут целыми. Но слабенькими. Все равно не поспоришь, так? Погоди, я не об этом. В-третьих и главных, хирург — он спортивный врач?
— Меня Энди к нему прямо с тренировки повез, у нас же нет своего…
— Тим, я понимаю, я не про это. Скажи мне, пожалуйста, этот хирург — спортивный врач, который лечит спортсменов, разбирается в их травмах и определенно знает, кто чем сможет, а кто чем не сможет заниматься?
Папа опять начал говорить странно — все слова знакомые, предложение составлено правильно, но смысл ускользает.
У него такое бывало — видимо, из-за детских привычек. Тим нахмурился, размышляя. Папа, кажется, понял, что слишком закрутил вопрос, и хотел пояснить, но Тим решил ответить коротко и по существу:
— Пап, это обычный врач из обычной клиники на Эштонлейн.
— Тим. Я уважаю обычных врачей, ты знаешь. Но при всем уважении — врач лечит, приводит человека в правильную форму. А как эту форму применить, человек уже сам решает. И сам выбирает, нужны ли ему ноги, не так ли?
Тим откашлялся, собираясь с мыслями. Мыслей было много, но ответ из них не складывался. Папа как бы решил подсказать:
— Я надеюсь, ты уже определился с тем, нужны ли тебе ноги?
Издевается, что ли, удивился Тим и вполголоса рявкнул:
— Да, сэр.
— Какой я тебе сэр. Я тебе отец. Итак, ты определился — и что, нужны?
— Да, сэр отец, нужны.
— И давно определился?
— Ну да.
— А почему сегодня передумал?
— Я не передумал. Просто…
— Что просто? Кто тебя срубил-то?
Тим замолчал. Майки был дебил и тварь, но закладывать его Тим не собирался.
— Сейчас скажешь, что сам упал, — предположил папа. — О мяч споткнулся, может быть, да?
Тим буркнул:
— Какая разница.
Папа вздохнул и сказал:
— Сам понял уже, какая разница, да?
— Да.
Папа поощрительно такнул. Тим понуро процитировал:
— Я не должен подвергать опасности жизнь и здоровье, в первую очередь мои, во вторую очередь окружающих. Пап, я все-таки не понимаю, почему окружающие во вторую очередь.
— Не уводи разговор. Все ты понимаешь, я сто раз объяснял. Увлекся сегодня, да? Выпинывал мяч, равновесие потерял, а на тебя ногой пошли, и увернуться не мог, так?
Тим полежал, вспоминая, и с удивлением протянул:
— Кажется, да… А ты откуда?
— Просто предположил. Я мениск ровно так же выбивал. Правда, мне чуть поменьше было, двенадцать, что ли… Да, двенадцать. Мы как раз… Неважно. Словом, полуфинал, на кону все золото мира, счастье и кубок в придачу, нулевая ничья, три минуты до конца. Я выхожу против двух защитников, обвожу одного, вратарь слишком выбегает из сетки влево, я улетаю вправо, чуть не носом в землю, но равновесие из последних сил удержал, мяч обрабатываю на колено-живот, на последнем прыжке замахиваюсь — и слева прилетает второй защитник. Бутсой в мяч — и в колено. По касательной. Прямо бы шел — нога навыворот согнулась бы, как у этого… как у лошади. А так — мениск, повязка, и вот я перед вами, веселый и красивый.
Папа замолчал, будто рот себе с размаху заткнул. Тим, наоборот, распахнул рот. Надо было срочно задать сто вопросов, но непонятно было, с какого начать. А папа будто продиктовал, четко и размеренно:
— Тим, для движущегося объекта существенны только законы физики. Это надо четко понимать. Законы химии, социального развития, да и юридические законы обойти можно. Или перешагнуть. Или переписать. А физические — никогда. Просто запомни это.
Тим задумчиво смотрел на отца. Формулировка была подозрительно красивой — обычно папа так не говорил. Следовало запомнить, чтобы блеснуть в классе. Мистер Суарес, преподававший общественные науки, за одну такую формулировку кучу баллов нарисует. Если не заставит, конечно, объяснять, как обойти законы химии. Но это потом. Главный-то вопрос в другом.
Вот в чем.
— Слушай, пап, — медленно сказал Тим, — ты никогда не говорил, что играл в футбол. Где, в Ларкане, что ли?
— Ну, мы много ездили, — как бы объяснил папа. — А так и команда была, да. И чемпионат целый… Слушай, Тим, сейчас времени абсолютно нет, прости. Потом расскажу.
Потом, подумал Тим. Опять потом.
Он уже сидел, забыв про боль и про полное отсутствие смысла во Вселенной.
— Правда расскажу, обязательно, — сказал вдруг отец. — Ты сейчас одну вещь пойми. Человек может все, если верит, учится, старается и не торопится. Это позволит ему оказаться в нужном месте и сделать то, что надо. Ты же футболист, Тимми, и сам понимаешь: ты можешь бегать быстрее всех, но мяч с игры не забьешь, потому что этому не учился. А можешь быть одноногим снайпером, который может забить мяч с любой точки и умеет до нее добираться. Главное — учиться тому, что пригодится, и всегда точно помнить, что ты можешь, а что — нет.
Он подумал и добавил:
— Это не про футбол на самом деле. Но и про футбол тоже, конечно.
Сын и отец некоторое время разглядывали друг друга в полумраке. Глаза у обоих были привыкшими к темноте, сухими и спокойными. Отец шагнул к сыну, потрепал заросшую макушку и сказал:
— Ну, до завтра. Сегодня я поздно возвращаюсь.
— Ага, — сказал Тим. — А ты седьмого дома будешь?
— Должен вроде. А что?
—
— А. Сходим, раз играет. Ты заживай давай.
Тим кивнул, сощурился на свет из-за открывшейся двери и все-таки успел спросить вдогонку:
— И ты играл после этого?
— Играл, — чуть помедлив, сказал папа. — А потом у нас тренер поменялся, все посыпалось — ну и мы переехали. Как раз в Ларкану. А там с футболом…
— И ты все-таки не стал футболистом.
— Ага. Но кем-то я стал, нет? — сказал папа очень серьезно. — Ну вот. Ох, Тим, все. Увидимся!
Поделиться книгой: