Повести студеного юга

Вторая мировая война забрала у Джона младшего сына. Ричард служил на американской подводной лодке, которую захватили японцы. Будучи в плену, он попал под атомную бомбардировку Хиросимы. Остался жив, но, вернувшись домой, умер от белокровия.

Рассказы Ричарда о Хиросиме и его безвременная смерть так потрясли Джона, что он, уже глубокий старик, пустился скитаться по свету в поисках места, где можно было бы укрыться на случай новой войны. Слово «война» для Джона стало символом всего, что он слышал от сына о Хиросиме. Оно таило в себе жуткий смысл той катастрофы, которая, отгрохотав за океаном, убила его Ричарда в родном доме. Это было страшнее и каннибальского плена, и всех былых пиратских сражений. Чудовищный смерч, одно видение которого несло в себе смерть.

Старик боялся за судьбу второго сына. Джеку тогда исполнилось пятьдесят шесть лет, но он только женился, и его молодая жена ждала первого ребенка. А вдруг снова посыплются с неба эти бомбы, вдруг упадут на Америку, на Сан-Франциско! Или опять их где-то бросят сами американцы, и неотвратимый бумеранг ударит по ним же, как ударил он по Ричарду и сотням, а может и тысячам, других американцев, которые вернулась из японского плена только для того, чтобы дома умереть.

Нет-нет, подальше от Америки, подальше от Сан-Франциско…

Как раз в то время между Аргентиной и Англией начался спор за право владеть Фолклендскими островами.

Открытый в 1592 году Джереми Дэвисом, этот субантарктический архипелаг, удаленный на двести шестьдесят миль к востоку от атлантической горловины Магелланова пролива, долго считался ничейным. Кроме самих Дэвисов, находивших иногда здесь убежище от правосудия и приходивших сюда в конце своей жизни, чтобы отдать тут последний якорь, Фолклендами никто не интересовался. Никому не были нужны эту сумрачные, холодные острова.

Только в 1763 году ничейную землю решила колонизовать Франция (авось пригодится). На берегу залива Баркли (остров Восточный Фолкленд), где стоит нынешняя столица архипелага Порт-Стэнли, французы основали небольшой поселок. Но через два года, разочаровавшись в своем новом приобретении, продали острова Испании.

В тот период в водах, отделяющих Фолклендский архипелаг от юго-восточного побережья Америки, действовала неуловимая эскадра пиратских бригантин под командой Дональда Дэвиса, правнука Джереми Дэвиса. Как и его прадед, Дональд охотился за богатыми испанскими кораблями, которые, следуя из портов Перу и Чили в Европу, проходили Магеллановым проливом.

Чтобы покончить с пиратским разбоем, испанцы намеревались создать на Фолклендах мощную военно-морскую базу. С другой стороны, им нужна была изолированная от внешнего мира территория, куда они могли бы ссылать неугодных лиц из мятежной Аргентины, население которой боролось с испанскими колонизаторами за свою независимость.

На месте бывшего французского поселка испанцы построили форт, портовые сооружения и заложили город. Скоро, однако, им все пришлось покинуть. Добившись наконец в 1816 году независимости, аргентинцы заставили Испанию уйти и с Фолклендских островов. Большую часть построек, напоминавших о недавней жестокой каторге (все строительство здесь велось руками ссыльных из Аргентины), они уничтожили, а сам архипелаг продали какому-то дельцу.

Затем, двумя десятилетиями позже, когда в Южном полушарии начинали развиваться китобойный промысел и добыча морского зверя, Фолкленды приглянулись Англии. На этих островах было выгодно разместить береговые промысловые базы.

Чтобы завладеть архипелагом, Великобритании не понадобилось никаких баталий. На Восточном Фолкленде вместе с двадцатью беглыми преступниками испанского происхождения и тремя женщинами, патагонской индианкой и двумя негритянками, жил англичанин, некий Генри Дженисон, бывший пират, не поладивший с Алексом Дэвисом — сыном Дональда Дэвиса. Дженисону дали королевский флаг, приказали поднять его повыше и бдительно охранять. На том вся процедура с организацией британской опеки над островами и была закончена. Архипелаг начали заселять англо-ирландские колонисты.

Потом, уже после второй мировой войны, в Буэнос-Айресе вдруг решили, что тот делец, которому правительство Аргентины полтора века назад продало Фолкленды (аргентинцы называют их Мальвинами), был аргентинским подданным. А коль так, Аргентина обязана встать на его защиту. Конечно, он давно умер, и никому не известно даже его имя. Может быть, он вообще не был аргентинцем. Аргентинское государство как таковое в ту пору только создавалось. Острова мог купить чилиец, или уругваец, либо испанец. А если все же аргентинец? Значит, престиж Аргентины был ущемлен. Посягнув на частную собственность гражданина суверенной страны, Англия тем самым совершила недружественный акт не только по отношению к этому человеку, но и к его отечеству. Фолклендские острова должны быть возвращены Аргентине. Тем более что они находятся в ее территориальных водах.

Когда Англия в 1833 году подняла над Фолклендским архипелагом королевский флаг Великобритании, как-то оправдывать свои действия она вряд ли собиралась. Британская империя была сильнейшей державой мира. Кто ей мог перечить? Да, но ничто в этом мире не вечно. После второй мировой войны силенок у великого Альбиона заметно поубавилось, и ему уже не оставалось ничего другого, как копаться в архивной пыли и доказывать, что если в истории Фолклендских островов и было какое-то вероломство, так только со стороны Франции. Она-де незаконно захватила и так же незаконно продала Испании архипелаг, на который имела юридическое право лишь Англия.

И снова, спустя три с половиной века, на свет всплыло давно забытое имя Джереми Дэвиса, или Джона Фредерика Дэвиса. Некогда проклятое, теперь оно зазвучало как самый веский аргумент в утверждении прав Великобритании на Фолклендский архипелаг. Разве Дэвис не был англичанином? Так кому же, кроме Англии, должно принадлежать его открытие?

— То есть как это кому? — вознегодовали в Буэнос-Айресе. — Разумеется, Франции!

Насколько известно, задолго до открытия Фолклендского архипелага английский королевский суд приговорил пресловутого Джереми Дэвиса, или Джона Фредерика Дэвиса, к виселице. Следовательно, признать его, Джона Фредерика Дэвиса, гражданином Великобритании никак нельзя, ибо лицо, осужденное на смертную казнь, по всем былым и ныне существующим в мире законам, в том числе по законам Великобритании, никаких прав гражданства не имеет. Не могло быть таких прав также у других членов команды «Блэк дэз», поскольку означенная бригантина являлась кораблем не каперским[4], а пиратским. Пираты же во всех странах Старого и Нового Света как теперь, так и в минувшие времена стояли вне закона.

До момента открытия Фолклендского архипелага на борту «Блэк дэз» был только один человек, чьи права гражданства оставались в силе, — французская графиня Тереза де Бурже. Позже, став женой разбойника Дэвиса, она их утратила, так как сама, несмотря на свое благородное происхождение, превратилась в жестокую пиратку, известную под кличкой Белокурая Бестия. Но тогда, в день открытия архипелага, она, графиня Тереза де Бурже, еще являлась полноправной гражданкой Франции, ибо на разбойный корабль попала по принуждению и находилась на нем в качестве пленницы. Следовательно, юридически только Франция может сказать, что Фолкленды открыл ее гражданин. Поэтому французская колонизация названных островов была обоснованной и законность франко-испанской торговой сделки по перепродаже архипелага не вызывает сомнений. Что же касается Аргентины, то в юго-восточной части Америки, куда прилегают и Фолклендские острова, она законная наследница Испании. Как бывшая колония, сбросившая иго тирании.

Таким был меморандум аргентинских юристов в ответ на архивную справку англичан. В Лондоне, однако, не растерялись.

— О да, конечно, — вежливо согласились ученые-юристы Великобритании. — Если бы Джереми Дэвис, или Джон Фредерик Дэвис, был осужден на смертную казнь в полном согласии с буквой и духом закона, то, вероятно, признать его гражданином Великобритании действительно было бы невозможно. Но, как показывают судебные документы того времени, в ходе следствия и самого суда по «делу» Джереми Дэвиса, или Джона Фредерика Дэвиса, было допущено совершенно недопустимое нарушение основного процессуального порядка, принятого в британском судопроизводстве как теперь, так и в то время.

Есть основания полагать, что обвиняемый Джон Фредерик Дэвис, он же Джереми Дэвис, даже не вызывался в суд.

Можно согласиться с тем, что обеспечить личное присутствие обвиняемого на процессе по каким-то причинам не представлялось возможным, однако уведомить его о дне судебного разбирательства суд тем не менее был обязан или, если не было и такой возможности, сделать соответствующую оговорку в материалах следствия и протоколе процесса, то есть указать мотивы, почему обвинительный акт не был своевременно предъявлен обвиняемому и почему к «делу» не приобщена его расписка о получении предусмотренного законом уведомления. Между тем никаких указаний на то, что эта важнейшая процессуальная форма была выполнена, суд не оставил и, как показывают документы, вообще не придал ей значения.

Далее. Британское процессуальное уложение гласит: если на судебном процессе выступать в защиту своих интересов обвиняемый не может или не желает и никто иной его интересов не представляет, судебная коллегия в таком случае обязана назначить ему адвоката по своему усмотрению. Судьи же и этот пункт законодательства игнорировали. Весь судебный процесс, как видно из его протоколов, велся односторонне, то есть с участием государственного обвинителя, но без представителя адвокатуры.

Исходя из вышеизложенного, признать судебное разбирательство объективным нельзя, а значит, нельзя считать объективным и заключительный вывод судебной коллегии, осудившей Джереми Дэвиса, или Джона Фредерика Дэвиса, на смертную казнь. Всякий же судебный приговор, который вынесен без достаточно объективного судебного разбирательства, подлежит, как того требует законодательство Великобритании, пересмотру в новой компетентной инстанции, причем эта последняя должна иметь в виду следующее: если с момента совершения преступления минуло более двадцати лет, за давностью срока оно становится уголовно ненаказуемым, но срок давности не может быть препятствием для отмены судебного приговора, если обнаружится его несоответствие букве и духу закона.

Пересмотр всякого судебного «дела» невозможен лишь в том случае, если государство, — чьим данный суд являлся, упразднено и более нет никаких новых государственных образований, которые признавали бы себя его преемниками в вопросах законодательства и правопорядка. Однако с Великобританией ничего подобного не произошло. Следовательно, ее нынешние судебные органы по духу и закону являются продолжателями тех юридических институтов, при которых был осужден Дэвис, и они, нынешние судебные органы, вправе заново рассмотреть «дело» Дэвиса, с тем чтобы исправить ошибку, допущенную их предшественниками.

Короче говоря, через три с половиной века некогда осужденный на смертную казнь пират был полностью оправдан и восстановлен во всех гражданских правах. Этим и решил воспользоваться Дэвис, теперешний, узнав о реабилитации своего предка из газет.

Предъявив правительству Великобритании две тетради дневников Терезы де Бурже, старик доказал, что является прямым потомком знаменитого Джереми, и вместе с тем дал лишнее подтверждение, что Фолкленды действительно были открыты англичанами.

Британскому правительству было выгодно поселить Дэвиса на Фолклендах (живой потомок первооткрывателя), и оно по дешевке продало ему необитаемый в ту пору Нью-Айленд.

У Джека и Агнес здесь родились Энни и Редмонд. И вот теперь, когда долгожданные внуки выросли, в семью Дэвисов пришло новое горе.

От матери Редмонд и Энни слышали рассказы о Большой земле, о том, неизвестном юным Дэвисам, мире, где живут тысячи и миллионы таких же, как они, ребят. Мать научила их грамоте, и они зачитывались теми немногими книгами, которые Агнес привезла с собой на остров. Жизнь на Нью-Айленде стала для них невыносимой. Они требовали от отца и деда покинуть осточертевший им остров и ехать куда угодно, лишь бы там были люди. Но слушать их дед, а он главный в семье, не желал.

Дважды в год к Дэвисам приходил рефрижератор из Монтевидео, забирая шерсть и мясо, оставляя заказанные товары и почту — комплекты журнала «Иллюстрированные лондонские новости». Редмонд и Энни задумали бежать на этом судне в Уругвай. Но у них ничего не вышло. Подвела Энни, влюбившись в матроса, который соблазнил ее и сразу же стал над ней насмехаться. Разгневанный отец девушки прогнал с острова всю команду рефрижератора.

Спустя девять месяцев Энни родила дочь и успокоилась, Редмонд же оставаться на острове не хотел ни за что. Уехать ему не позволили, и он перерезал себе вены.

Джону, когда я с ними встречался, было сто три года, Джеку — семьдесят четыре. Редмонд — единственный продолжатель фамилии. Когда Джон поселился на Нью-Айленде, он думал о внуках, о будущем поколении Дэвисов. Именно стремление сохранить род Дэвисов, а не только забота о стареющем Джеке, дало ему силы дьявольским трудом освоить суровый субантарктический остров. Теперь потерять Редмонда для него значило потерять все, во имя чего он жил и трудился.

Отчаянный поступок внука заставил старика переоценить, заново переосмыслить все, что до сих пор казалось ему бесспорным. Помню, на прощанье он сказал мне:

— Я был глуп, Алек, увел свою семью из мира людей, чтобы спрятаться от их безумия, но люди должны жить среди людей, жизни без жизни не бывает. Да, Алек, я это понял. — Он протянул мне глиняную индейскую трубку — трубку Джереми: — Возьми, Алек, ты подарил нам свою кровь и теперь на эту трубку имеешь право…

По рытвинам его морщин стекали слезы — слезы зябнущего старика. Выцветшие от долгих лет белесые глаза смотрели с угрюмой тоской.

…Трубка пирата — одна из самых дорогих моих реликвий. Всякий раз, когда беру ее в руки, снова вижу себя на Фолклендах, у Дэвисов. Там ли они еще, не знаю. Старик говорил, что уедут. К людям…

Десятый выстрел

Лошади шли неровно и тряско. Без седла держаться на костистой хребтине коняги было мучением, но, как утверждал Мартинсен, ни одна фолклендская лошадь к седлу не приучена.

Пытаясь как-то приноровиться к непривычному путешествию, я уже не рад был, что дал себя уговорить на эту поездку. После первого солнечного дня погода на Восточном Фолкленде — самом большом острове Фолклендского архипелага — установилась мерзкая. Шквальные ветры и косой секущий дождь. Ненадолго стихало, но тогда валил мокрый серый снег. Даже в автомобиле, если бы он мог тут пройти, ехать по голым камням и зыбким торфяникам — удовольствие невеликое. И неловко было перед доктором Слэсаром — карантинным врачом, который встречал наш корабль в Порт-Стэнли — главном фолклендском порту и единственном городе архипелага. Потом я был у него в гостях и узнал, что он изучает русский язык. Слэсар рассказывал мне о лондонских толстосумах, приезжающих иногда на Фолкленды ради экзотической охоты на диких быков. Рассказывая, он иронически улыбался, но за легкой иронией чувствовалось презрение. Я вполне разделял его мнение, а теперь сам заражался той же пагубной страстью.

Мартинсен, не слышавший наших разговоров о заезжих миллионерах, мою нерешительность истолковал по-своему.

— Говорю вам, не пожалеете, — сказал он убежденно. — Маленько помокнем, однако интерес обещаю.

Я не устоял и согласился, пошел к губернатору просить разрешения на право охоты. Собственно, меня не столько интересовала охота, как возможность подольше побыть с Мартинсеном.

Мы познакомились у Слэсар а. Представляя его, доктор с улыбкой сказал:

— Я думать, вы получать приятный сюрприз.

Оказалось, степенный старый норвежец второй на Фолклендах знаток русского языка. И знает его куда совершеннее Слэсара. Певуче окая, неторопливо округляет слова, как истый помор.

На далеком русском Беломорье Мартинсен родился и вырос. Расстался с ним сорок лет назад, но языка не забыл.

Здесь, на задворках планеты, рядом с «худшей из окраин мира» — Огненной Землей, где русские люди, судя по всему, никогда не бывали, нашего поморского говора для меня было достаточно, чтобы сразу проникнуться к старику симпатией. И внешность его понравилась. Высокий, жилистый, с мощными, как у пахаря, руками. Побуревшее, обтянутое дубленой кожей лицо продолговато, с коротко подстриженной, некогда рыжей, но уже сильно поседевшей бородой. Крупный прямой нос и спрятанные под нависшими широкими бровями глаза могли бы придать этому лицу угрюмую суровость, но в прозрачной голубизне глаз светится лукавая стариковская мудрость, озаряющая его улыбку спокойным добродушием. Только узкая и суховатая нижняя губа говорит, что за видимым добродушием кроется твердый характер и умение быть хладнокровным.

На охоту он ехал в сером суконном кепи, зеленом брезентовом плаще, кожаных брюках и огромных сапожищах. Я смотрел на него и радовался. Люблю не сломленных житейскими бурями стариков. Общаясь с ними, всегда чувствуешь тихое счастье умиротворения. Даже в этой унылой пустоши.

Должно быть, весь Восточный Фолкленд сложен из сизовато-белого кварцита и серого базальта, на которых растут только мхи, а на мхах — вереск, напоминающий заячью капусту, лопух, разбросанные там и сям бурые купы узколистной осоки да жесткая, как осенний порей, трава.

От центральной части острова, где над холмистой равниной на несколько сот метров возвышается разломанный конус горы Асборн, в разные стороны тянутся похожие на высохшие русла рек застывшие каменные потоки. И удивительно! — нигде нет валунов. Камни угловаты, как будто неведомая конвульсия природы раздробила их только вчера. Вода не обтачивает обломки, она журчит где-то глубоко под ними.

Пространство между каменными потоками занято торфяниками. Одно болото соседствует с другим. Мы ехали по склону пересекающего остров горного хребта, но и здесь ноги лошадей проваливались в пружинистой торфяной массе, образовавшейся из плотных слоев мха. Бедные животные были вынуждены идти все время рысью — так они меньше вязли в болоте. Но их часто приходилось придерживать, чтобы объехать очередную колонию диких гусей, лениво чистивших перья и не обращавших на нас никакого внимания. Дорогу нам не уступали даже обычные пугливые кролики. Тысячами сидели они на склонах хребта, так тесно прижавшись друг к другу, что их черно-белый мех порой можно было принять за растянутую на земле шкуру фантастического зверя.

В Порт-Стэнли мне говорили, что кролики на Восточном Фолкленде стали бедствием. Двести лет назад их завезли сюда французы. Всего три пары, одна из которых сразу погибла. Кролик — зверек североафриканский, теплолюбивый. Мало кто надеялся, что в здешнем климате они выживут. Но оставшиеся две пары скоро дали потомство и начали размножаться с невероятной быстротой. Единственным нападавшим на них хищником была волкообразная фолклендская лисица. Но лисиц в конце прошлого века люди уничтожили, а хищные птицы, никогда раньше не видевшие кроликов, вероятно, принимали их за нечто несъедобное. В полной безопасности африканские грызуны множились, как саранча. Сейчас колонисты острова дважды в год устраивают на них облавы, но ненасытное кроличье стадо не уменьшается. Их сотни тысяч. Людям приходится вести с ними постоянную войну, чтобы сохранить пастбища для овечьих отар и дикого скота.

Природа Восточного Фолкленда поразительна. Скудная и, казалось бы, мало на что пригодная растительность дает жизнь миллионам птиц и животных. Кроликами, полуодичавшими овцами, гусями и утками усеян весь остров. Взрослая субантарктическая утка весит килограммов десять, а белый скалистый гусь тянет порой на пуд. Они настолько жирные и ленивые, что ловить их можно руками.

Для хищных сов и стервятников здесь рай. Я видел, как сова, оседлав белоснежную гусыню, пожирала её живьем. Судорожно вздрагивая, гусыня грузно топталась на месте, никак не сопротивляясь. Величественный гусак стоял рядом, меньше чем в полушаге, но участь подружка его ничуть не трогала. Горделиво важный, он смотрел на кровавую драму, словно в пустоту.

— Окаянный! — ругнулся Мартинсен, вскидывая дробовик.

Грянул выстрел, и три птицы повалились замертво, сова с гусыней и гусак.

Я повернул было лошадь к ним, но старик остановил меня:

— Пускай грифам на корм. Я этого дуралея наказал. И то: сову прогнать не мог. Сколько раз замечаю: гусыня кидается оборонять гусака, а он, подлец, ни боже мой.

Не отъехали мы и двухсот шагов, как в мглистом сером небе показались грифы. Один, потом еще три. Из всех птиц на свете эти хищники, пожалуй, самые гадкие. Завшивлены, с морщинистой, как у старца, облезлой шеей, на которую насажена несоразмерно огромная пучеглазая голова. На живую дичь они обычно не нападают, питаются падалью и тем, что остается от других хищников или охотников. Поэтому от грифа всегда веет трупным холодом. Отвратительная птица. Но в небе она прекрасна. Широко распластанные могучие крылья кажутся неподвижными. Полет степенный, плавный и в то же время стремительный. До сих пор никто не может объяснить, как они находят добычу. Ученые считают, что у большинства видов грифов нет обоняния, добычу они ищут только с помощью зрения. Но какие нужно иметь глаза, чтобы разглядеть лакомый кусок за много километров! На Восточном Фолкленде грифы гнездятся на вершине горы Асборн. По прямой линии до нее было километров пять. Но они появились немедленно. Можно, конечно, предположить, что эти четыре птицы сидели где-то неподалеку. Однако они летели именно от Асборн, и Мартинсен уверял меня, что местные грифы на другие возвышенности никогда не садятся. И он не видел, чтобы когда-нибудь они кружили в воздухе, как высматривающие добычу стервятники. Фолклендский гриф летит только к цели, заранее зная, где его ждет обед. Поест, потом возвращается на свою скалу и несколько суток сидит на одном месте, переваривая пищу. Знатоки говорят, что грифы едят не чаще одного-двух раз в неделю. Больше им просто не нужно.

Неожиданно хребет рассек далеко врезавшийся в остров морской залив. Объезжая его, мы ехали каменистым склоном, буквально пробиваясь сквозь толпы золотоволосых пингвинов, или, как их еще называют, пингвинов-ослов. Ослами их окрестили не зря. Упрямцы редкие. Как и вся фолклендская живность, уступить дорогу ни за что не желают. Напротив, бросаются в атаку. Взъерошив свои золотистые хохолки, бесстрашно встают навстречу лошади и с размаху бьют ее клювами по ногам. Лошадь при этом дико храпит и рвется понестись вскачь.

Одну такую колонию пингвинов я видел в окрестностях Порт-Стэнли. Хотя, плавая в Антарктике, мне довелось насмотреться разных пингвиньих царств, от аборигенов Восточного Фолкленда трудно было оторвать глаз. Они совершенно особые. Главная черта пингвиньего характера — любопытство. Так все полагают, и так оно есть в самом деле. Но фолклендских пингвинов это не касается. Любопытства у них нет ни на грош. Но коварства предостаточно. Злобно шипят на любую птицу, которая проходит мимо, и обязательно стараются ее клюнуть. А когда она оглядывается, делают вид, словно ничего не произошло. Сидят в гнездах так, будто сидели в этой позе много часов: я не я и хата не моя. Вдруг вскочат и без всякой видимой причины с ожесточением бьют друг друга крыльями, долбят клювами, шипят, свистят. Затеют такую потасовку, что перья летят, потом так же внезапно разойдутся. Кроткие, невинные, безмятежно спокойные. Один из них походя может цапнуть детеныша другого и тут же, доковыляв до гнезда, самозабвенно начать ласкать своего отпрыска. И перья клювом ему чистит, и крыльями гладит. Прямо тебе человечья нежность. Помилуйте, разве такая заботливая мамаша способна кого-то обидеть?

Гнездятся они на прибрежных скалах, а материал для гнезд берут у самой кромки моря — выброшенные на берег водоросли. Носить их оттуда трудно и хлопотно. Куда легче стащить пучок-другой у соседа. Потихоньку стянет, подомнет под себя — и быстренько прихорашиваться, как будто только этим и занимался. Если же сосед заметит и негодует, воришка таращится на него с искренним изумлением: кто я? Да вы с ума сошли!

Во всем же остальном они очаровательны, если не считать, конечно, воинственного упрямства. Они все-таки заставили нас спешиться и прокладывать себе и лошадям дорогу кнутами. Я, правда, не могу сказать, что кнут действовал всегда успешно.

Обогнув преградивший нам путь залив, мы круто повернули влево и вскоре подъехали к подножию горы Асборн, а еще через некоторое время — к тому самому холму Развалин, у которого Мартинсен обещал охоту и отдых. Холм и впрямь походил на развалины. Словно разрушенный древний замок возвышался над обширной, километров шесть по диаметру, котловиной, густо поросшей осокой, лопухами и вереском.

Перед нами расстилался лучший уголок всего Восточного Фолкленда. На диво тучная растительность, два небольших пресноводных озера и тишина. Полдня, пока мы ехали от Порт-Стэнли, жгучий ветер пронизывал нас. Здесь же только дождь слегка осоку колышет. Не случайно эту затишную долину выбрали себе для пастбища дикие лошади и дикий рогатый скот. Тех и других мы увидели, едва спустившись в котловину. Скот был далековато, а лошади метрах в пятистах. Табун голов на триста, чалой и серо-стальной масти. Очень забавные лошадки, чуть крупнее ослов, но, как и полагается настоящим мустангам, более изящные. Этакие грациозные скакунчики.

Наше появление их насторожило. Подняв головы, все, как по команде, повернулись в нашу сторону.

Моя Кейси, до сих пор утомленно спокойная, вдруг поскакала во весь опор. Еще бы минута, и она бы сбросила меня на землю, но я успел схватиться за уздечку и повиснуть на гриве. Туго стянутые удила сначала было урезонили ее, но лишь до того момента, когда раздалось призывное ржанье в табуне. Кейси ответила на него таким выбрыком, что я не пойму, как мне удалось не выпустить из рук уздечку. Только это и спасло мою конягу. Дикие жеребцы в табуне ее бы неминуемо загрызли. Даром что невелики ростом, их — табун.

— Ич-ча, вольницу почуяла, — одобрительно глядя на меня, сказал подъехавший Мартинсен. — она их сколько, дикарей!

Сняв с плеча ружье, он дважды выстрелил поверх голов табуна. Что произошло потом, я и сейчас еще вспоминаю с невольной дрожью. Табун будто вихрем взметнуло. Множество коней, давя друг друга, неслись как одно многоголовое и многоголосое чудовище. Сотни копыт спрессованной лошадиной массы на своем пути все словно сбривали. Казалось, за табуном летело испепеляющее котловину пламя. Только что там стояла высокая и густая, как камыш, осока, и вот уже черно. Не приведи господь, если бы вся эта лавина повернула к нам!

Поняв, о чем я думаю, Мартинсен улыбнулся:

— Который год пужаю, непременно от выстрела бегут. На выстрел из зверья один медведь идти горазд, по Северу помню. А дикий конь, он пужлив, не пойдет.

— Вытоптанного жаль, — сказал я, смутившись.

— Осоке это ничего, омолодится. Пужать вольницу надо, Кейси-то она как взноровилась. Опасно, когда табун поблизости.

Стреножив коней, мы отпустили их пастись, а сами поднялись на холм, к базальтовым развалинам. У Мартинсена здесь оказалась обжитая пещера, вернее просторный грот, отлично приспособленный для временного охотничьего приюта. Пол в несколько слоев покрыт бычьими шкурами. Из таких же шкур сделан полог у входа. Чтобы они меньше вбирали влагу и не разлагались, Мартинсен обработал их золой с солью и сшил по две вместе мездрою внутрь.

У потолка два фонаря «летучая мышь». На стенах развешаны плетенные из сыромятной кожи лассо, широкие, со стальными кольцами, лошадиные подпруги и соединенные полутораметровыми кусками лассо металлические шары — боласы. Тут же висят коса, зачехленный в брезент топор, всякая мелочь.

Над вырытым посередине грота очагом тренога с законченным ведерным котлом. Рядом, у стены, на продолговатом плоском камне подобие кухонного стола. Горка оловянных мисок, чашки, заварной и обычный чайники, керамические баночки с солью, перцем, чаем, разными пряностями.

В глубине грота — укрытые шкурами спальные мешки, охапка сухой осоки, канистра с керосином и порубленные, как дрова, бычьи кости. Это и есть фолкендские «дрова». На побережье топят выброшенными морем китовыми ребрами, а в центральных районах острова — скелетами погибших крупных животных. Немного осоки на растопку — кости горят так же жарко, как сухие березовые дрова.

Зажигая фонари, Мартинсен поглядывал на меня с хитроватой усмешкой: мол, ну, что скажешь? В Порт-Стэнли и в дороге о гроте он ничего не говорил, явно хотел поразить меня неожиданностью. Сказал, однако, нарочито буднично;

— Сумеречно тут, при свете оно лучше. Располагайтесь, я пока костерок разведу, обогреемся маленько.

После долгой тряски на хребтине лошади я с удовольствием растянулся на мягких бычьих шкурах. Так вот за что лондонские миллионеры выкладывают десятки тысяч фунтов стерлингов. На их языке это называется путешествием в глубь веков или бегством от цивилизации. Мартинсену, который всегда их сопровождает на охоту, они, понятно, платят гроши. Бешеных денег стоит дорога от Лондона до Порт-Стэнли и лицензия на убой дикого быка. Не знаю, как губернатор архипелага разрешил мне воспользоваться всей этой экзотикой бесплатно. Реклама, наверное, прельстила. Первый советский литератор на Фолклендах, что-нибудь да напишет.

Стадо дикого скота на Восточном Фолкленде уникальное. Теперь, когда вся наша планета давно обжита, оно, пожалуй, единственное в мире.

Лет триста назад это были обыкновенные домашние быки и коровы, завезенные сюда вместе с лошадьми из соседней Патагонии. Постоянного населения на острове в то время еще не было. Скот завезли какие-то моряки, которые к Фолклендам, судя по всему, больше не возвращались. Почти столетие патагонские новоселы оставались без присмотра. Скорее всего, о них вообще забыли. Когда колонисты, приехавшие осваивать Восточный Фолкленд, высадились на его берегах, они были поражены, увидев на заброшенном в океане необитаемом клочке суши огромное количество диких животных, похожих на домашний скот. Правда, на домашних коров и лошадей они походили не совсем. Лошади были чересчур уж мелкие и словно обутые в галоши. Мягкая торфяная почва изменила у них форму копыт. Они стали намного длиннее и шире, чтобы лошадь больше имела опоры. Очевидно, по этой причине уменьшился и вес коней. Рогатый же скот в своих размерах значительно увеличился. Он более спокойный, не носится галопом, как лошади, по острову и на торфяниках чувствует себя нормально. Суровый климат Субантарктики его только закалил, а скудные на первый взгляд пастбища оказались питательнее патагонских.

Дикие лошади колонистов не заинтересовали. Для работы они не годились, слишком слабые. И мясо несъедобное. Зато жирный рогатый скот был как дар небесный. Его истребляли сотнями и тысячами. В конце концов от былого множества осталось одно стадо голов на семьсот, которые спас побывавший на острове Чарлз Дарвин. Великий натуралист убедил губернатора Порт-Стэнли, что когда-то завезенный из Патагонии скот на Фолклендах с течением времени настолько видоизменился, что сейчас представлял собой ценную субантарктическую породу. Путем естественного отбора сама природа создала то, на что ученым понадобились бы десятки лет. И неизвестно, получился ли бы такой же блестящий результат.

Бездумное истребление животных прекратили. Диких коров начали приручать, но большую часть стада, как советовал Дарвин, решили не трогать. Однако скоро заметили, что число оставленных на воле животных время от времени резко сокращалось. Потом выяснилось, что виноваты во всем быки.

Между матерыми и молодыми дикими самцами непрерывно происходят жестокие схватки, которые часто приводят к массовой гибели молодняка. Но это полбеды. Главное несчастье в другом. Старые самцы почему-то агрессивно настроены против коров на сносях. Если корова перед отелом не успеет отбиться от стада и принести детеныша в укромном месте, она и теленок обречены.

Когда дикие стада бродили по всему острову, коров гибло больше, но и больше выживало. Поэтому потери так или иначе восполнялись и общее количество скота увеличивалось. В одном же, сравнительно немногочисленном, стаде гибель самок невосполнима. Вот почему была разрешена охота на быков. Она необходима. Самцов всегда рождается больше, чем самок. Быков в стаде слишком много, и, если бы не планомерная охота на них, стадо постепенно могло бы выродиться.

Промысел этот такой же опасный, как охота на медведя с одним только ножом. По старой традиции фолклендцы быка никогда не стреляют. Оружием служат те металлические шары, которые висели в гроте, лассо и нож. Охотник садится на специально обученную лошадь и сначала старается отбить от стада намеченного быка. Почуяв опасность, самец немедленно бросается на всадника. Но конь бежит быстрее. Охотник «водит» быка по кругу и, улучив момент, заходит к нему с тыла. Тут-то и начинается сама охота. В считанные секунды, пока животное не повернулось навстречу лошади, охотник должен метнуть к его задним ногам боласы. Это те самые секунды, когда бык разворачивается. Метко брошенные шары, ударившись о его ноги, на развороте схлестываются, и бык оказывается спутанным. Не мешкая ни мгновения, охотник набрасывает на его рога лассо и сразу же соскакивает на землю, предоставив остальное лошади. Без всадника она в диком страхе рвется вперед. Крепко привязанное к подпруге лассо натягивается, как тетива. Бык пытается освободиться от лассо и тоже устремляется вперед, но в порыве прыжка падает на спутанные задние ноги. В этот момент охотник одним ударом ножа в спинной мозг поражает его, как молнией.

Все происходит быстрее, чем я здесь рассказал. Напряжение во время охоты огромное, а риск просто не поддается описанию. Малейшее неверное движение — и гибель охотника и его лошади неизбежна. Она грозит им, уже когда быка отбивают от стада. Нужно быть великолепным знатоком своего дела, чтобы не навлечь на себя гнев других самцов. Потревоженные быки тотчас готовы к нападению. И, как ни резва твоя лошадь, тебя ей не унести. Быки сильнее и в бешенстве способны преследовать часами. Никакая лошадь такой погони не выдержит, упадет.

Я бывал в Испании на корриде, слышал исступленный рев охваченной ликующим восторгом толпы, видел все одуряющие корридные страсти. Но победить разъяренного и все же домашнего быка совсем не то, что выйти один на один с могучим вольным дикарем. Тореадор может ошибиться и спастись. Охотник же на диких быков ошибается только однажды.

Пока мы чаевничали в гроте, я думал о предстоящей охоте и невольно поддавался все большей тревоге. Вдруг Мартинсен промахнется боласами либо метнет их секундой раньше или позже? Я ничем не смогу помочь. Мы даже не взяли с собой карабин. Дробовик против быка — детская игрушка.

Прямо признаться в своих опасениях я, конечно, постеснялся, сказал, что мне все очень понравилось, сама поездка по острову, этот грот, дикие лошади. Материала для репортажа вполне достаточно, так что охотиться на быка вовсе не обязательно. Я совершенно удовлетворен. Жаль только, что мы оставили грифам того гуся, сейчас бы он был кстати.

Старик глянул на меня с удивлением:

— Ехали-то для какого резону?

— Так ведь быка мы все равно не увезем, опять грифам на корм.

— Известно, грифам. Кому же еще он надобен? Откушать маленько да рога увезти. Для интересу, как говорится. В том месяце мы с лондонскими гостями тут пятерых уложили, окаянных. Голов сорок еще повалить следует, губернатор не позволяет, лицензии продать надеется.

— Что, мало покупателей?

— Свет-то сюда не близкий. С другой стороны, деньги солидные. Не всякий интересу ради выложит.

— Охота больно уж рискованная.