Отравители из Тиссо

С тщанием взялся он и за изучение причин «болезни минамата». Сначала он ввел подопытным кошкам пробы воды с частицами марганца. В состоянии животных заметных изменений не произошло. Потом Хосокава испытал на кошках пробы воды с частицами селена, таллия, меди и свинца — воду Хосокава брал в заливе. И снова никаких болезненных явлений у кошек доктор не отметил. Содержание в воде этих элементов было, судя по всему, невелико. Составляя для руководства завода отчеты об экспериментах, Хосокава искренне радовался: обвинение в адрес корпорации в загрязнении среды не подтверждалось, и, значит, тучи над головами благодетелей рассеивались.

Доктор не страдал тщеславием, но все же испытал гордость, узнав, что результаты исследований корпорация предает гласности. Правда, форма, в какой «Тиссо» это делала, несколько коробила Хосокаву. Статьи, излагавшие итоги опытов, содержали едва замаскированную брань по поводу некомпетентности коллег Хосокавы из университета Кумамото и совсем открытую ложь о наследственных алкоголизме и сифилисе, которые будто бы и вызвали у жителей поселка «болезнь минамата». Хосокава успокаивал себя тем, что сам он чист и перед медициной, и перед людьми.

7 октября 1959 года кошка, помеченная номером 400, вдруг показала признаки «болезни минамата». Хосокава заглянул в регистрационный журнал: кошке введена проба воды, взятой из залива, с частицами ртути. Поначалу Хосокава возликовал: тайна болезни раскрыта! Но потом задумался: а как же заявления «Тиссо» о некомпетентности университетских врачей и клевета корпорации на больных? Тем не менее Хосокава, по обыкновению, подробно и аккуратно составил отчет и отнес его директору завода.

Утром следующего дня ассистент Хосокавы, посланный к устью заводского канала за очередными пробами воды, вернулся с пустыми колбами. Охранники завода не подпустили ассистента к берегу. Через некоторое время Токийский университет, куда Хосокава послал кошку номер 400 для патологоанатомического анализа, известил, что подопытное животное пропало из университетской лаборатории. Хосокава растерялся. Долг врача требовал немедленных действий, чтобы остановить отравлений залива и реки ртутью, — ведь от этого гибли люди. Преданность корпорации заставляла молчать. Хосокава направился к директору завода.

Сколь много лестного о себе услышал от директора Хосокава! Как высоко ценит Хосокаву корпорация! Когда директор вскользь упомянул о возможной сумме пенсии, которую «Тиссо» намерена выплатить Хосокаве по достижении им предельного для службы в корпорации возраста, у доктора потемнело в глазах.

— После службы у нас вы будете твердо стоять на ногах, уважаемый господин Хосокава, — сказал директор. И провожая Хосокаву из кабинета, обронил как бы между прочим: — А эксперименты прекратите. Пусть живут ваши бедные кошки.

Закрыв за собой директорскую дверь, Хосокава подумал: чтобы твердо встать на ноги, ему придется опуститься на колени. И еще он вспомнил листовку, подброшенную кем-то в его лабораторию. Написанная от руки и размноженная на гектографе, листовка рассказывала об истории заражения корпорацией «Тиссо» залива Минамата. В листовке приводились слова, сказанные 50 лет назад основателем завода Дзюн Ногути: «Жители Минамата — это не люди. Это — скот, который следует использовать до предела».

Хосокава рассказал на суде об опытах, которые провел, об их запрещении, о возобновлении экспериментов по распоряжению хозяев «Тиссо».

— Опыты разрешили мне продолжить сразу после того, как корпорацию «Сева Дэнко» уличили в отравлении ртутью реки Агано, — давал показания Хосокава. — «Тиссо» была столь любезна, что сама предоставляла мне пробы воды из отстойника фильтровальной установки и из залива. — В голосе Хосокавы появились нотки сарказма. — Но я не знал, та ли эта вода, какую сбрасывает завод. Во всяком случае, больных животных среди моих подопытных кошек я больше не встречал. Такие сведения были переданы корпорацией «Тиссо» в печать.

«Доктор Хосокава очень болен и, возможно, не отдает отчета своим словам, — запротестовали юристы «Тиссо». — Можно ли верить показаниям человека, у которого явно помутнено сознание?»

Адвокат обвинения предложил провести проверку свидетельства доктора Хосокавы. Суд выехал на завод в Минамата.

После прекращения в 1968 году производства ацетальдегида завод забросил канал, по которому спускал промышленную воду. Дно канала затвердело, покрылось глубокими неровными трещинами — так выглядит земля в каменистой пустыне. Рабочий ступил на дно канала и с силой ударил мотыгой по безжизненному грунту. В мелкой ямке серебряно сверкнули крупицы металла. Это была ртуть.

Доктор Хосокава не дожил до окончания процесса. Перед зданием суда жители Минамата поставили небольшой алтарь и подле фотографии доктора, укрепленной на алтаре и увитой черной лентой, зажигали свечи каждый раз, когда приезжали на слушание дела. «У доктора спала с глаз повязка, но она не закрыла ему рот», — говорили жертвы «болезни минамата».

Жители Минамата сражались не в одиночку. Мощное общественное движение в поддержку больных развернулось по всей стране. В него включились демократические партии, профсоюзы, прогрессивные организации интеллигенции и студентов. Движение рассматривало суд в префектуре Кумамото не только как средство добиться справедливости и хотя бы минимально обеспечить жизнь больных, но и способ официально осудить монополистический капитал за хищническое отношение к природе.

28 июня 1970 года в самой просторной аудитории Токийского университета собрались участники движения. Они говорили о том, как, в каких формах оказать действенную помощь борьбе жителей Минамата. На митинге было решено организовать всеяпонский марш в поддержку борьбы жителей Минамата. В белых одеждах и широкополых шляпах, сплетенных из осоки, — так одевались в старину пилигримы — активисты движения отправились из Токио через всю Японию в Минамата. В городах и поселках они устраивали митинги и собрания, на которых рассказывали о борьбе против «Тиссо», о загрязнении среды промышленными корпорациями и о страшных последствиях для людей этого загрязнения, собирали деньги в пользу больных в Минамата.

В тот год в Японии открылась Всемирная выставка «Экспо-70». Устроители избрали для выставки девиз: «Прогресс и гармония человечества». Марш в поддержку жителей Минамата — к нему было приковано всеобщее внимание — опровергал девиз. «Прогресс капиталистической Японии достигнут ценой нарушения гармонии между человеком и природой», — написали на своих лозунгах участники марша. Власти ставили всяческие препоны на их пути, однако запретить марш опасались. В поселке Минамата люди, наделенные способностью стойко переносить жуткую болезнь, выдерживать тяготы существования, лишенного надежды, заплакали, когда «пилигримы солидарности» вошли в поселок. «Беда становится легче и сил прибавляется вдвое, если опираешься на плечо друга», — приветствовал участников марша Эйдзо Ватанабэ. Суд над корпорацией длился уже год — японская Фемида крайне нетороплива при разборе дел, касающихся власть имущих, — и больным очень нужны были новые силы, чтобы довести борьбу с «Тиссо» до конца.

Юристы корпорации посоветовали президенту «Тиссо» Кэнити Симада уговорить больных отказаться от иска и закрыть дело. Из-за суда недобрая слава о «Тиссо» распространялась по стране и грозила повредить бизнесу. Симада избрал способ, дважды опробованный корпорацией: он отправился к истцам домой. И первым на его пути был дом Эйдзо Ватанабэ.

Хождение в Минамата президент начал с посещения храма. Симада помолился за упокой бабушки Ватанабэ. До сих пор наглое лицемерие не подводило Симаду. Президент усвоил, что оно хорошо воздействует на людей, приученных прислуживать. Симада сам в совершенстве постиг науку пресмыкательства перед теми, кто богаче и сильней, и привык видеть вокруг себя раболепие. Раболепным он считал и Эйдзо Ватанабэ. Тот и был таким — до суда. Борьба переродила Ватанабэ. Котенок действительно превратился в льва. И лицемерие президента вызвало у Ватанабэ брезгливость.

Ватанабэ вежливо выслушал многословное соболезнование Симады по поводу кончины бабушки. Поклоном поблагодарил за выражение сочувствия больным членам семьи — их, вместе с Эйдзо, семеро. Ватанабэ ждал, когда президент заговорит о главном, о цели прихода. И президент сказал:

— И вы, господин Ватанабэ, и я — мы оба стремимся к правде. — Симада сполз на пол с дзабутона — подушки, на которой сидят в японских домах, и согнулся в поклоне. Взобравшись обратно на дзабутон и усевшись, подогнув ноги, Симада продолжал: — Публичный суд не поможет нам определить истину. — Симада сделал паузу, чтобы следующие его слова прозвучали весомее. — Давайте обратимся к суду посредников, потому что посредник заботится о правде. Для того и изобретен суд посредников, чтобы могла торжествовать правда, — добавил Симада. — Заберите иск, и мы, сообща с посредником, отыщем истину.

Тишина воцарилась в забитом до отказа людьми доме Ватанабэ. Послушать президента «Тиссо» пришли члены семей, участвовавших в процессе. Чувствовалось, что слова Симады произвели впечатление на рыбаков и крестьян, не искушенных в хитросплетенной риторике. Что скажет Ватанабэ?

— Правда заключается в том, господин президент, что корпорация повинна в наших страданиях и должна ответить за них. Вот бумага. — Ватанабэ, не поднимаясь с колен, взял с полки тетрадь и положил ее перед Симадой. — Напишите, что вы принимаете эту правду. Напишите, что признаете ответственность «Тиссо» за смерть и болезнь жителей Минамата, за загрязнение среды.

— Да! Да! Пусть напишет! Тогда мы поверим ему! — Крик заставил Симаду испуганно втянуть голову в плечи. Он затравленно озирался по сторонам. Провести больных не удалось: кругом разъяренные лица, ненавистью горящие глаза. Дрожащими руками Симада достал авторучку и развернул тетрадь.

— Я могу признать моральную, но не юридическую ответственность корпорации, — хрипло проговорил Симада. Он написал торопясь несколько строк и размашисто расписался.

Ватанабэ протянул записку адвокату корпорации, сидевшему рядом с Симадой. Адвокат скривил губы в презрительной усмешке.

— Эта бумажка никакой юридической силы не имеет, бросил адвокат.

— Вот видите, господин президент. — Ватанабэ старался говорить спокойно. — У нас с вами разная правда.

У товарищей Ватанабэ выдержки оказалось меньше.

— Вон! Прочь отсюда! Убирайтесь! — закричали они. И Симада, надевая на ходу туфли, поспешно бросился из дома.

В июле 1972 года, вскоре после того как пошел четвертый год разбирательству иска, суд устроил выездное заседание. Судья с помощниками отправился за показаниями к больным, которым недуг не позволял приехать в Кумамото. Вне казенной обстановки судебного зала показания истцов воспринимались как скорбная повесть о выпавшей им ужасной доле, как отчаянный призыв к милосердию и справедливости. В тот день трагедия, что обрушилась на Минамата, предстала суду как никогда полно.

…— Моя дочь Томоко родилась 13 июня 1951 года, — рассказала Есико Уэмура. Ее иск тоже рассматривался судом. — Через два дня после родов судорога свела тело девочки. Я обняла ее, думала: согрею и судорога пройдет. Но девочка корчилась все сильнее. Я быстро спеленала ее и побежала к врачу.

Судья явился в дом Уэмура, чтобы допросить саму Томоко. Но единственный звук, который она научилась произносить за 21 год жизни, был: «а-а-а». Да и не услышала бы Томоко вопросов судьи — она родилась глухой. Не мог решить судья, видит ли его Томоко. В широко открытых немигающих глазах отсутствовала мысль.

— Доктор лечил ее от простуды, но девочке не делалось лучше, — продолжала Ёсико Уэмура. — Томоко исполнился год, а она не умела ни сидеть, ни ползать. Врачи по-разному называли ее болезнь и наконец сказали: «минамата».

Томоко лежала у матери на коленях, и невозможно было поверить, что ей 21 год. Рост Томоко не превышал одного метра, весила она 14 килограммов. Рассказывая, мать старалась разжать пальцы Томоко, сжатые в кулачки. Но стоило пальцы выпрямить, как они тут же сжимались. «Это у нее с самого рождения. Я пытаюсь выпрямить пальцы 20 лет», — сказала Ёсико Уэмура, заметив, что судья наблюдает за ее занятием.

— Всегда случалось почему-то так, что судороги начинались у Томоко, когда в доме не оказывалось денег, чтобы вызвать врача. Я бросалась к отцу: «Помогите, отец. Томоко опять плохо. Дайте, пожалуйста, денег». Отец сначала давал, а потом сказал: «Дочка, я ведь не печатаю деньги». Он бедный, как и я.

Есико Уэмура прервала рассказ. Она раздела Томоко, влажным полотенцем обтерла ее и завернула в чистые пеленки. «И так все 20 лет!» — вырвалось у кого-то за спиной судьи. В другое время судья сделал бы строгий выговор за реплику в ходе заседания, но сейчас он даже не повернулся.

— Медицинская комиссия, выдававшая сертификаты тем, у кого признавала «болезнь минамата», много раз осматривала Томоко. Полиомиелит, полиомиелит», — твердила комиссия, хотя врачи из университета Кумамото определили у Томоко «болезнь минамата». — Есико Уэмура положила себе на ладонь кулачок Томоко и принялась разжимать непослушные пальцы. — «Тиссо» очень не хотелось, чтобы Томоко получила «денежный подарок».

В маленьком, покрытом щебенкой дворике следующего дома, куда пришли судья и его помощники, худой угловатый мальчик неловко подбрасывал камень, который должен был изображать, по-видимому, мяч, и тщетно пытался попасть по нему бейсбольной битой. Странно и страшно искривленные руки не слушались мальчика, но он упрямо, будто заведенный, продолжал подкидывать камень и махать битой. Нескладные движения, которые мальчик повторял с методичностью механизма, внушали ужас.

— Тоёдзи Мацуда! — позвал секретарь суда. Мальчик обернулся. Его подбородок покрывала уже седеющая щетина.

— Сейчас! Сейчас! Остался последний сет!

И снова, словно запущенная машина, камень летит вверх и бита проходит мимо камня, бросок камня и взмах биты, бросок и взмах, бросок и взмах…

Судья долго смотрел на стареющего мальчика, потом медленно повернулся и тихо пошел со двора. А сзади к размеренному звонкому стуку камня о щебенку добавился звук: «у-у-у». Одинокий бейсболист изображал орущую толпу болельщиков.

Семья Сугимото встретила судью в полном составе. Глава семьи Эйко сидела на циновках посреди комнаты, закутав неподвижные ноги одеялом и спрятав в широких рукавах кимоно руки, обезображенные болезнью. Бабушка — мать Эйко Сугимото — лежала в углу. «Болезнь минамата» давно приковала ее к постели. В последние дни она уже почти не говорила. Недуг не коснулся — или, может, еще не дал о себе знать — детей Эйко, пятерых мальчиков, рассевшихся позади нее. Старшему минуло четырнадцать, младшему — пять, и мальчишки не понимали важности происходившего — им стоило большого труда удержаться от шалости. Еще два дзабутона пустовали. На них Эйко поставила портреты отца и мужа. Портреты обрамляли черные ленты.

— Господин судья, корпорация отняла у этих детей, — Эйко кивком указала на ребят, — деда и отца. Она убила их кормильцев. У нас теперь некому ловить рыбу. Нам грозят исключением из артели, потому что, когда надо тянуть сеть, никто из нас не может делать это. Где мои прежние руки? — Голос Эйко дрогнул. — Я родила и вынянчила пятерых детей и вдобавок помогала отцу и мужу ловить рыбу. Где теперь эти руки? — Эйко выпростала из рукавов ладони с уродливо изогнутыми пальцами и поднесла их к лицу судьи.

— Вот они! Посмотрите на мои руки! В них нет силы и нет жизни. — Голос Эйко сорвался, и ей потребовалось усилие, чтобы не заплакать. — Я хочу работать и растить детей, — еле слышно проговорила Эйко. — Господин судья, — сказала она громче, — кто станет растить моих детей? Где я добуду денег лечить мать и лечиться самой? Разве не обязана «Тиссо», отобравшая у нас радость, дать нам возможность существовать не голодая? — Эйко овладела собой и заговорила решительно и жестко. — Господин судья, я хотела найти справедливость у «Тиссо», но не нашла. Справедливым может быть лишь тот, кто человечен. «Тиссо» бесчеловечна. Господин судья! Справедливость воцарится, когда каждый будет чужую обиду воспринимать как свою. Способны ли вы считать нашу обиду своей?

На 20 марта 1973 года суд назначил оглашение вердикта. Накануне к зданию окружного суда стали стекаться люди. Больные — и те, кто участвовал в процессе, и те, кто не осмелился вступить в схватку с «Тиссо», — приехали в Кумамото и у входа в суд разбили палатки. Когда спустилась ночь, палатки осветились изнутри дрожащим неверным светом керосиновых ламп. Двор суда напомнил боевой стан перед последним, самым главным сражением.

Утром народу прибавилось. Прибыли представители профсоюзов, общественных организаций, поддерживавших жителей Минамата, и здание суда окружила толпа, расцвеченная красными знаменами и синими, зелеными, желтыми флагами профсоюзных объединений. На улицах в Минамата — ни души. Кто остался в поселке, приник к телевизору — телевидение вело прямую передачу из Кумамото.

Судья Дзиро Сайто жестом разрешил присутствовавшим сесть и оглядел зал. Все 39 истцов на месте. Тесная галерея для публики переполнена. Пусто лишь на скамье, отведенной ответчикам. Только юрист «Тиссо» примостился на краешке скамьи. Сайто раскрыл папку и принялся читать вердикт. Подобно всем, наверное, судьям в мире, Сайто читал монотонно, почти без пауз, скороговоркой называл статьи кодекса и их параграфы. Но как слушал зал судью! Вряд ли окружной суд в Кумамото собирал когда-либо столь сосредоточенную, напряженную и ждущую аудиторию.

— Химическое предприятие, спускающее загрязненную в процессе производства воду, возлагает на себя долг соблюдать необходимые меры безопасности. — Сайто прокашлялся и поправил съехавшие на нос очки. — Предприятие обязано выявлять наличие в загрязненной воде вредных субстанций и не допускать их воздействия на живые организмы, посевы и человека. — Сайто бросил быстрый взгляд на юриста «Тиссо». Тот с безразличным видом чертил что-то на бумажке. — Химическому предприятию, — продолжил Сайто, — следует применять для контроля за безопасностью отходов самые современные средства и обеспечивать все максимальные меры, вплоть до немедленного прекращения производства, если появляется хотя бы ничтожное сомнение в безвредности сбрасываемой воды. Никакому предприятию, — Сайто впервые чуть повысил голос, — не позволено функционировать за счет жизни и здоровья находящихся рядом с ним людей.

Судья отдал дань общественному мнению, поднявшемуся в защиту природы и людей от промышленного загрязнения. Кто осмелится упрекнуть суд в Кумамото, что он не выступил за сохранение среды, окружающей человека?

Сайто перешел к сути разбиравшегося судом дела, и тут зал услышал слова будто из другого вердикта.

— Концентрация вредных частиц в воде, сбрасывавшейся заводом в залив Минамата, соответствовала установленным законом нормам. Метод очистки, использовавшийся на заводе, являлся наиболее совершенным в химической отрасли, — читал Сайто.

А как же заключение врачей университета Кумамото о высоком содержании ртути в воде залива? А показания доктора Хосокавы? А проверка его показаний в сточном канале? Игнорировать эти свидетельства судья, разумеется, не мог. Поэтому дальше он записал в вердикте:

— Суд считает, однако, что ответчики виновны в недостаточно четком исполнении существующих правил.

По залу прокатился ропот и стих под сердитым взглядом судьи — Сайто часто пользовался правом очищать зал от публики, если она мешала, по его мнению, заседанию суда.

Где властвует сила денег, там закон бессилен воздать сторицей за преступления, совершенные денежным мешком. Суд в Кумамото не явился исключением. Закон оказался бессильным со всей строгостью покарать, Тиссо», сознательно отравлявшую залив Минамата. Вердикт отразил это бессилие. Всего лишь «недостаточно четкое исполнение существующих правил» вменил в вину корпорации суд.

Сайто приступил к оглашению постановляющей части судебного решения.

— Истец Эйдзо Ватанабэ получит от ответчика 11 миллионов 233 тысячи 89 иен, Томоко Уэмура — 18 миллионов 925 тысяч 41 иену… — объявлял судья Сайто суммы компенсации. И этот скрупулезный, вплоть до гроша, пересчет в иены мук Эйдзо Ватанабэ, страданий Томоко Уэмура прозвучал столь кощунственно, что могильная тишина повисла в зале, когда судья умолк и закрыл папку с вердиктом.

Тридцать девять семей из Минамата выиграли дело, но не победили. Конечно, компенсация лучше, чем ничего, и больные 14 лет добивались ее. Однако вердикт не коснулся ответственности «Тиссо» за загрязнение среды.

— Мы не хотим говорить: «победа», потому что в разных концах Японии заводы по-прежнему отравляют воду и почву, загрязняют воздух, — сказал после суда Эйдзо Ватанабэ. — За победу предстоит бороться, и не в одном Минамата, а везде, где гибнет природа и страдают люди.

Суд в Кумамото кончился. Но не кончилась борьба жителей Минамата против «Тиссо». Компенсации добивались «новые» больные, у кого «болезнь минамата» власти признали после 1959 года.

Борьба продолжается

— Суд — это не более чем торги, где власти, прикрываясь законом, сбивают цену за жизнь и здоровье людей, — сказал Тэруо Кавамото, руководитель так называемой «Группы прямых переговоров с «Тиссо», которая образовалась в Минамата в октябре 1971 года.

Вы помните, что «Комитет взаимопомощи больных» — в него входили жители Минамата, у кого отравление ртутью официально признали до декабря 1959 года, — распался в 1969 году. Часть его членов подала на «Тиссо» в суд, а остальные положились на обещание корпорации полюбовно разрешить вопрос о компенсации, прибегнув к посредничеству правительственной комиссии. В том, что правительство капиталистов — это организованный обман, доверчивые жители Минамата убедились довольно скоро. Комиссия из чиновников министерства здравоохранения не стала утруждать себя изучением дела. Она попросту предписала больным удовольствоваться суммами, назначенными «Тиссо»: от 3 до 4 миллионов иен в зависимости от степени заболевания. Предписание комиссии возмутило больных: денег корпорации хватало на жизнь в течение 2–3 лет при условии, что больные не будут лечиться. И они отрядили в Токио 16 представителей — искать правду.

Особенно долго заниматься заведомо пустыми поисками больным не позволили. Когда они расположились на тротуаре у входа в министерство здравоохранения — вовнутрь больных попросту не пустили, — явилась полиция и арестовала 13 человек. Троих полиция оставила на свободе: прибрать с тротуара обрывки плакатов, привезенных из Минамата и растоптанных полицейскими. «Тиссо» увеличила суммы компенсации на 500 тысяч иен, а правительственная комиссия предупредила, что если больные посмеют приехать в Токио еще раз, то предложенную корпорацией компенсацию им придется потратить на защитника в суде по делу о беспорядках, устроенных в министерстве здравоохранения.

Никаких посредников, самостоятельные прямые переговоры с «Тиссо» о полной расплате со всеми больными, независимо от времени, когда недуг поразил их, и открытая борьба с корпорацией в случае отказа от переговоров, провозгласила «Группа прямых переговоров с «Тиссо». Движение становилось все более организованным и зрелым.

После того, как в 1969 году правительство заявило, что «болезнь минамата» — результат отравления ртутью, сброшенной предприятиями вместе со сточной водой, жители поселка, у которых наблюдались симптомы болезни, стали обращаться в медицинскую комиссию префектуры с требованием официально признать наличие у них отравления. Сертификат, удостоверявший «болезнь минамата», позволял надеяться на денежную помощь.

«Тиссо» категорически отвергала любые денежные претензии. С пуском на заводе фильтровальной установки, то есть с декабря 1959 года, «болезнь минамата» перестала существовать, утверждала корпорация. Недуг «новых» больных вызван не ртутным отравлением, и пусть заботу о них берет на себя государство, стояла на своем «Тиссо». Поэтому медицинская комиссия крайне неохотно выдавала сертификаты: печься о больных государство совсем не хотело, не желало оно и давить на корпорацию. Среди тех, кому было отказано в официальном признании заболевания, находились Тэруо Кавамото и его отец.

В соответствии с соглашением о «денежных подарках» рыбаки, оставлявшие промысел, могли наняться на работу в «Тиссо». Тэруо Кавамото сделался учеником в карбидном цехе завода. До рабочего он так и не дорос. После первой же забастовки его уволили. Кавамото поступил в медицинское училище и в 1962 году был зачислен санитаром в больницу при заводе в поселке. Здесь-то он и познакомился с неприкрытым произволом в отношении жертв «болезни минамата». Врачи не только не признавали у пациентов эту болезнь, хотя симптомы были налицо. Поставив вымышленный диагноз, врачи и лечили согласно ему, то есть, по существу, убивали людей.

Заболел и в мучениях умер отец. Кавамото сам доставил тело отца в городскую больницу Кумамото для вскрытия. Акта патологоанатомического анализа Кавамото не получил. Он обратился к руководству больницы, к мэрам Кумамото и Минамата. Тщетно. Кавамото написал в Японскую ассоциацию защиты прав человека. «Обладаю ли я правом знать, отчего умер мой отец? — спрашивал ассоциацию Кавамото. — Я полагаю, что такое элементарное и непременное право у меня есть. Так почему больница не извещает о причине смерти отца?»

Ассоциация на письмо не откликнулась. Видно, там вдоволь посмеялись над наивным Кавамото. Сообщить о том, что «болезнь минамата» повлекла смерть отца, значило обвинить власти во лжи и в холуйстве перед «Тиссо». Ведь медицинская комиссия префектуры не нашла оснований для выдачи отцу сертификата, удостоверяющего «болезнь минамата». В это время Тэруо Кавамото почувствовал, что заболел сам. «Бороться с «Тиссо» и послушными ей властями — единственный путь добиться справедливости и продлить себе жизнь», — пришел к выводу Кавамото.

Кавамото проработал на заводе недолго, и весь его опыт антимонополистической борьбы исчерпывался участием в одной забастовке, однако Кавамото успел понять: только объединенными усилиями можно сломить сопротивление предпринимателей. Возвращаясь с дежурства в больнице, Кавамото садился на мотоцикл и отправлялся к больным — в Минамата, в окрестные поселки и деревни, Не везде открывали ему двери, не в каждой семье соглашались примкнуть к нему — извечный страх перед властью и неверие в собственные силы сковывали рыбаков и крестьян.

Но Кавамото не отчаивался. Он приходил еще и еще. «Страшась одной беды — кары властей, мы впадаем в худшую беду — умираем заживо», объяснял Кавамото боязливым. «Никто не знает, каковы его силы, пока их не испробует», — убеждал он нерешительных. И Кавамото создал наконец организацию, которая назвала себя «Группой прямых переговоров с «Тиссо».

Декабрь 1971 года выдался холодным и ветреным. Стыли грудь и спина под рыбацкими куртками и под хаори — короткими накидками. Коченели руки. Деревянные гэта не защищали ноги от зимней слякоти. Тэруо Кавамото и его друзья, казалось, не ощущали стужи. Стройной колонной двигались они по токийским улицам в самый центр города, в деловой квартал Маруноути к зданию корпорации «Тиссо». Ветер тяжело хлопал рогожным полотнищем флага, что нес Кавамото. Такой флаг был в старину знаком крестьянского восстания.

Охранники «Тиссо» попытались было задержать колонну в вестибюле, но остановились в нерешительности: отчаянная решимость читалась на лицах рыбаков и крестьян, непоколебимая твердость чувствовалась в их шаге. На четвертом этаже здания корпорации, где находится кабинет президента, члены «Группы прямых переговоров вывесили плакат: «Нас прислали мертвые поселка Минамата — и сели на пол. «Сидячая демонстрация будет длиться до тех пор, пока корпорация не вступит с нами в переговоры», — заявил Тэруо Кавамото.

На третий день корпорация бросила против демонстрантов всю охрану, какой располагала. Демонстранты крепко взялись под руки, и охранникам не удалось ни разорвать, ни сдвинуть живую стену. Президент Кэнити Симада согласился встретиться с Кавамото. Демонстрантов пригласили в конференц-зал.

Полностью обеспечить жизнь и лечение больных — и тех, кто уже получил сертификаты, и тех, у кого медицинская комиссия признает отравление ртутью в будущем. Такое требование предъявили демонстранты президенту.

Симада отклонил требование. Все споры, заявил он, должны разрешаться «Центральным советом по конфликтным проблемам, связанным с загрязнением среды» — правительственным органом, который сформировали в 1970 году. Кроме того, «новые» больные не имеют никакого отношения к «старым», подчеркнул Симада, поскольку после 1959 года «болезни минамата» не стало. Корпорация не позволит обобрать себя бездельникам, неизвестно отчего и как заболевшим. Цинизм и бесстыдство президента покоробили даже чиновников министерства здравоохранения, присутствовавших на переговорах.

Симада поднялся, давая понять, что переговоры окончены. Но дорогу ему преградили демонстранты.

— Господин президент, вам повезло: вы здоровы, — сказал Кавамото. — Я и все, кто пришел сюда из Минамата, больны. Многие — неизлечимо. Вам трудно понять наши страдания. Однако попытайтесь разделить со мной хотя бы ничтожную долю моих мук. Вот нож. — Кавамото вынул из кармана острое лезвие с грубой деревянной ручкой — им рыбаки потрошат рыбу. — Надрежьте ножом мне руку, и я кровью поставлю подпись под нашими требованиями. Потом я надрежу вашу руку, и вы своей кровью напишите отказ.

Кавамото поднес лезвие к лицу Симада. И в этот момент в конференц-зал ворвались полицейские. Выламывая руки больным, волоча их за ноги, рассыпая удары по головам и лицам сопротивлявшихся демонстрантов, полицейские выбросили их сначала из конференц-зала, а затем и из здания корпорации. На следующий день «Тиссо» подала на Тэруо Кавамото в суд за разбитые в схватке окна и поврежденные двери.

События в «Тиссо» вызвали негодование в Японии. О них рассказали газеты. Схватку в конференц-зале показало телевидение. И когда больные установили палаточный лагерь у входа в корпорацию, сотни людей ежедневно приходили выразить им свою поддержку. Приносили еду, теплую одежду, деньги. Митинги, организованные коммунистической и социалистической партиями, Генеральным советом японских профсоюзов, прокатились по всей стране. Участники их посылали кабинету министров, парламенту, корпорации резолюции протеста против насилия, совершенного над больными. В парламенте оппозиционные депутаты выступали с запросами правительству. Корпорация ответила тем, что призвала правые организации охранять здание. «Тиссо» предоставила бандитам в своих помещениях полную свободу действий в отношении демонстрантов: когда капитал слаб в аргументах, он прибегает к палке.

Перья стреляют дальше пушек и разят подчас сильнее. После избиения больных корпорация испытала на себе сокрушающие удары яростного слова демократической печати. И «Тиссо» отточила собственные перья, ядовитые и гнусные. В книжных магазинах и киосках появилась брошюрка с названием длинным и двоедушным: «Допустимо ли насилие под предлогом установления ответственности?». В брошюрке говорилось: «Больные, настаивающие на прямых переговорах с корпорацией, постоянно оказывают давление на «Тиссо» хулиганством и избиением служащих. Пытаться насилием добиться осуществления чрезмерных требований незаконно и, значит, преступно».

Однако нравы говорящего убеждают, как известно, больше, чем его речи. За два с половиной года существования у входа в «Тиссо» палаточного лагеря корпорация 33 раза возбуждала против Тэруо Кавамото судебные дела о нападении на служащих или о бесчинстве. И неизменно обвинение рушилось вследствие неопровержимых доказательств, что за солидную мзду служащие корпорации сами наносили себе побои, а ломали мебель и били стекла молодчики из правых шаек по указанию руководства «Тиссо».

Почерк «Тиссо» угадывался и в письмах, которые вдруг посыпались из Минамата в палаточный лагерь. «Больные! Что станется с поселком, если надуманными денежными требованиями вы разрушите корпорацию? Где мы найдем работу?» — строки одного из писем. «Если следовать вашему примеру, то деньги у корпорации скоро начнут вымогать умалишенные и алкоголики» — содержание другого письма. Таинственными путями о письмах узнавали буржуазные газеты и публиковали их. Пути эти вполне прояснились, когда о некоторых письмах сообщили сначала газеты, а уж потом их принес в палаточный лагерь почтальон.

Корпорация замыслила расправиться с «Группой прямых переговоров», когда поняла, что суд в Кумамото приближается к неблагоприятному для «Тиссо» концу. Проигрыш судебного дела вынудил бы пойти на уступки «новым» больным. Поэтому заставить их отказаться от требований к корпорации сделалось для «Тиссо» первоочередной заботой. Центральный совет по конфликтным проблемам, связанным с загрязнением среды» вступил в сговор с корпорацией. Совет — тот самый «беспристрастный» арбитр между предпринимателями и жертвами уничтожения природы, на посредничестве которого настаивал президент «Тиссо» Кэнити Симада во время встречи с Тэруо Кавамото.

В палаточном лагере в Токио осаду «Тиссо» вели руководители группы. Больные — члены группы оставались в Минамата. В один из январских дней 1973 года Центральный совет по конфликтным проблемам, связанным с загрязнением среды» уведомил Кавамото, что подавляющее большинство группы согласилось поручить совету рассудить спор с «Тиссо». Имеется письменное прошение «новых» больных об этом, сообщил совет. Он предложил Кавамото прекратить сидячую демонстрацию у здания корпорации и присоединиться к членам группы. Кавамото и 12 его сподвижников немедленно направились в совет.

Там долго отказывались предъявить прошение. Только угрозой начать в стенах совета сидячую демонстрацию заставил Кавамото показать документ. Кавамото внимательно прочитал его, затем стал всматриваться в подписи и именные печатки, какими в Японии удостоверяют подпись.

— Минутку! Минутку! — вскричал кто-то из пришедших вместе с Кавамото больных. Он заглядывал в документ из-за плеча Кавамото. — Да этот человек уже умер! — Больной ткнул пальцем в подпись. — Как он смог приложить свою печатку?

Кавамото пустил прошение по рукам.

— Смотрите! Иероглифы на печатке не те, что в подписи!

— А это что такое? Моя фамилия? И моя печатка? Но ведь я не подписывал прошение!

— Подделка! Ложь! — взорвались больные. Листки разорванного в клочья прошения взлетели к потолку.

В здание совета прибыла полиция. Нет, не для того, чтобы арестовать участников совета за подлог, за кражу именных печаток и использование их в корыстных целях. Полиция выгнала из помещения совета Тэруо Кавамото и его друзей.