Помоги проекту - поделись книгой:
Я полный идиот, и нету мне предела!
В высоком воздухе проносится: «шалишь».
От суффикса до от, я слово переделал,
И ты меня другим не удивишь.
Ты помнишь, как мы шли,
Как сыпались каштаны,
В тот день, когда потом я пропивал штаны?
Но разве дело в том?
Но ночи воздух странный,
И мысли благодать,
Что с жизнью мы равны.
Она, накоротке, блуждала где – то рядом.
Возвышен был портвейн, и кортик в рукаве,
А кроме – ничего, нам ничего не надо:
Под каменной луной, на голубой траве…
Пограничник
Пограничник не чувствует больше границы
Он опять перешёл за святую черту
То с кустами постылыми силится слиться
То с моста посягает набрать высоту
Он не помнит в какой он проснулся державе
Но в глазах индевеет полынь да полынь
А по небу плывут облаков дирижабли
В героический град Шаолинь
И врубив ключевую настройку
Навсегда из себя выходя
Он кидает все танки на барную стойку
В ретушь серого злого дождя
За бойцов полыхающих в небе
За подкошенный маком Донбас
Он в ржаную влюбляется корочку хлеба
Как в русалку Кусто – водолаз
А потом аккуратной походкой
Он курсирует полудомой
И луна ему пахнет распахнутой водкой
И волочится снасть за кормой
Андрей Пустогаров
Кременчугское водохранилище
Ставни сомкнуты. Жар свирепеет
над горою. Сквозь щель,
зашипев, солнца желтые змеи
заползли к старику на постель.
Прямо в волны ныряет дорога,
и посыпались с кручи сады,
что же счастья сегодня так много
в распростертом сиянье воды?..
Слышишь – степь пересохла до хруста,
ночь лежит на боку в будяках,
солнца с кровью отхаркнутый сгусток
в оседающий выплюнув прах.
А над морем в лохмотьях заката,
в хриплом пепле ворон
кривобокая белая хата
как горящий стоит Илион.
На Шестнадцатой станции был шалман
в середине трамвайного круга.
Когда на море падал туман,
для мужчин лучше не было друга.
Там на столик без стульев ставили пиво
и в него доливали водку.
Если кто себя вел крикливо,
его сразу брали за глотку.
А о чем толковали, поди теперь вызнай —
я дитем был с памятью куцей.
Но, наверно, они говорили о жизни
после войн трех и революций.
И о том, что их время уплыло,
и хоть скучно, зато спокойно
доживать средь глубокого тыла —
ни бомбежки тебе, ни конвойных.
А что дед вспоминал, я не знаю,
запивая что – то компотом:
как мальчишкой совсем в журавлиную стаю
он с тачанки бил пулеметом?
Или после, опять с пулеметом,
на Дону прикрывал переправу
и с немецкого берега кто – то
отстрелил три пальца на правой?
И в трамвайном круге ль, овале
моря шум нарастал постепенно
и мальцу напоследок давали
отхлебнуть пива белую пену.
Лиман
Заскрипит облаками, ветрами —
точно к морю за солью возы.
Затрепещет зеленое знамя
виноградной лозы.
Камышами зашепчут лиманы:
«Где-то рядом сады Гесперид».
И живая вода из-под крана
по корявой земле побежит.
Дорожная
Безъязыкие земли, глухая судьба,
ковыли, украины, россии…
Горький пот утираешь со лба,
долго поезд стоит у столба,
затяжных перегонов мессия.
Забивает зрачок неподвижная ширь,
степь да степь неподъемна для глаза.
Водокачка, забор, КПП и пустырь —
край родной, узнаю тебя сразу.
Но едва теплый солнечный прут
сдвинет туч запыленные шторы,
сразу жить соглашаешься тут,
сразу сердце несется, как скорый.
Свежий ветер во весь разворот
да лазури удавшийся отжиг —
и короткая радость цветет
на усталой одежде прохожих.
С.
когда ранний серый свет
вымоет из-под век быстрые сны
и предметы нехотя встанут на свои места
выходи из вокзала
в сырой черно-белый воздух
что глубоко дыша
нагоняет тебя на обочине
за сельским костелом
в пять часов утра
тебе выпало испытать на себе
позеленевший от непогоды механизм путешествия
с хрустом сдвигается битый трос дороги
и приводя в движение деревья столбы и колокольни
начинает проворачиваться гнутая катушка равнины
луч из-за горизонта дрожа
рисует на облаках красные буквы
и нежные черви
выползают умирать на асфальте
ночью на станции Чоп
поезд меняет колеса
и золотозубые цыгане
растянут во все небо свои аккордеоны
и вот тогда в поезде без колес
перед пограничным контролем
сквозняк проведет по лицу пальцами
отдающими гарью
новой листвой
и путешествием
атракционом на пустыре
под весенними облаками
Ожидая Путина
Пародия на украинское
– Зачем толпятся на Майдане украинцы?
Сегодня Путин прибывает.
– Бездействует что ж Рада и закрыто заседанье,
не издают законов депутаты?
– Сегодня Путин прибывает.
Зачем законы депутатам издавать?
Прибудет Путин, у него свои законы.
– Зачем же президент встал спозаранку
и в зале VIP аэропорта горилку нервно пьет?
– Сегодня Путин прибывает.
Давно уж заготовлена бумага
о Воссоединении с Россией.
Ее преподнесет наш президент.
– Зачем же наши олигархи
в расшитых красных шароварах появились,
зачем на шеях золотые цепи,
зачем в руках – из платины трезубцы?
Зачем у них сегодня те трезубцы?
– Сегодня Путин прибывает,
он любит строить олигархов.
– Что риторов достойных не видать?
Как непривычно их речей не слышать.
– Сегодня Путин прибывает,
все речи будет говорить Павловский.
– Однако, что за беспокойство в городе?
Что опустел Майдан?
И почему, охваченный волненьем,
народ скупает доллары в ларьках?
Спустилась ночь, а Путин не приехал.
И в новостях сказали,
что он катается на лыжах.
И что же делать нам теперь без Путина?
Ведь это был бы хоть какой-то выход.
2005
Уголок переводчика
Андрей Пустогаров
Сухая кровь перевода
«Не искушай чужих наречий, но постарайся их
забыть —
Ведь всё равно ты не сумеешь стекла зубами
укусить!
……………………………………………….
Что если Ариост и Тассо, обворожающие нас,
Чудовища с лазурным мозгом и чешуей из
влажных глаз?»
О. Мандельштам
1
Если Мандельштам прав и нам не понять, что за реальность стоит по ту сторону перевода, то зачем переводить? Заглянув в Большой англо-русский словарь, легко заметить, что почти у каждого английского слова около десяти (а то и двадцать) значений на русском. Итого примерно 10 в степени N вариантов текста, состоящего из N слов. О каком «объективном» и «точном» переводе может идти речь? И что делать переводчику? Самовыражаться? Честнее было бы заняться этим в оригинальном творчестве.
Итак, где взять критерий? Если автомобиль, инструкцию к которому вы перевели, заводится и едет – значит, вы перевели правильно. Если автомобиль не трогается с места – выбросьте свой перевод. Но если вы переводите не инструкцию, а поэзию. Как быть в этом случае?
Мне нравится такое определение цели искусства – вызывать чувство счастья. Тот же критерий следует применять и к переводу. Но что нужно сделать для достижения этой цели? Попробую зайти с другой стороны.
Перевод, по моему убеждению, должен заполнять лакуны в литературе на родном языке, привносить то, чего не хватает здесь и сейчас. Все наслышаны о современном кризисе русской поэзии.
Собственно, поэзия всегда в кризисе, поскольку ей все время нужно заново соединять вечное и сегодняшнее. Но с этим у нас не ладится уж слишком давно.
Наступившие времена требуют мышления цепкого и конкретного. Но только прививка вечного способна защитить человека от умственных эпидемий, от манипуляций, взятых на вооружение и распространяемых обществом. Соединить изощренность ума с радостным ощущением полноты жизни удалось англоамериканскому верлибру 20 века – Уитмену, Сэндбергу, Паунду, Гинсбергу. Это то сочетание, о котором говорил, обращаясь к Горацио, Гамлет: «Счастлив тот, в ком страстность и трезвый ум так сочетаются, как у тебя». Нелишне было бы взрастить эту традицию и в наших палестинах.
Такого русского верлибра почти нет. Традицию эту начинал Хлебников («Труба Гуль-Муллы»), но она прервалась. Один из немногих ее образцов – неизданная при жизни автора поэма Луговского «Алайский рынок». Следует, конечно, вспомнить и о верлибрах Бродского. Опыт англоамериканской поэзии отозвался в его лучших рифмованных стихах. Верлибрам же Бродского ума не занимать, а вот с радостью в них туго. Сто очков вперед по этой части даст им доходяга Луговской, сидящий «на каменной приступочке у двери»: «Какое счастье на Алайском рынке, когда шумят и плещут тополя!» Почти то же, что и о верлибрах Бродского, я могу сказать о верлибрах большого русского поэта Евгения Рейна: его «рифмованные» стихи нравятся мне гораздо больше. Верлибры Рейна – как будто продолжение книги поэм Луговского «Середина века». Но если безжизненной речь Луговского делал вставной протез коммунистической идеологии, то Рейн, отбросив этот протез, воспроизвел внешнюю форму поэм Луговского, но, увы, не нашел для нее внятного содержания.
Итак, англо-американский верлибр 20 века мог бы, по моему мнению, стать «свежей кровью» для русской поэзии. Но эта «свежая кровь» теряет едва ли не все свои качества при пересечении границы двух языков. Осознать и освоить опыт англоамериканского верлибра мешает сложившаяся традиция переводов с английского. Собственно, это и неудивительно. Единственный инструмент для перевода – сама русская поэзия. Чего не хватает современной русской поэзии, того еще сильнее будет не хватать переводу. И перевод, как тусклое зеркало, будет убеждать, что везде пишут и писали примерно так же, как и у нас.
Все же я считаю, что этот замкнутый круг можно разорвать. Но сначала попробую объяснить, что меня не устраивает в большинстве переводов с английского.
2
Такое впечатление, что многие переводчики за чистую монету приняли слова из стихотворения Пушкина:
Не для житейского волненья,
Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв.
И если «все в жизни лишь средство для ярко-певучих стихов», то кто же будет присматриваться к этому «средству», а тем более радоваться прежде всего ему, а не «ярко-певучим» стихам и сладким звукам? Богатая самыми разными вкусами жизнь может вызвать расстройство желудка, и в качестве единственного напитка предлагается сахарный сироп.
В книге переводов ирландских поэтов «Мед и мазут» есть «Хопуэльские хокку» Пола Малдуина. Одно хокку о сбитом машиной олене. У дороги лежит, согласно переводу, «олень семирогий». Что и говорить – волшебная страна эта Ирландия, Мюнхгаузен отдыхает.
Между тем в оригинале на соседней странице черным по белому написано «с семью зубцами на роге». У меня в прихожей висят рога карпатского оленя. Я подошел и пересчитал. На каждом роге было семь зубцов. Я поверил поэту – он действительно видел этого оленя. Для меня это было важно. Видел ли когда-нибудь оленя переводчик? Вместо окровавленного прекрасного животного, сделанного именно из крови и плоти, русскому читателю предлагалось подивиться на нелепого мутанта. Я «пристал» к этому переводу потому, что он кажется мне характерным.
Есть своего рода «культовое» стихотворение Уоллеса Стивенса Thirteen ways of looking at a blackbird, что я бы перевел как «Тринадцать способов разглядеть черного дрозда». Его много раз переводили на русский. Одна из строчек непременно звучит так: «он ехал по Коннектикуту в стеклянной карете». Какой изысканный и глубокий образ – предлагается подумать читателю. Что-то тут не так, подумал я. Какой-то это странный способ разглядеть дрозда. Я набрал слова «glass coach» в поисковой системе Интернета. Система, в частности, выдала картинку – такую изящную карету обычно заказывают на свадьбу для жениха и невесты. Стеклянного в ней разве что окошки. У первых переводчиков, конечно, не было под рукой Интернета. Но, думаю, дело в другом. Уж очень им приглянулась в качестве транспортного средства эта стеклянная карета, не проехавшая бы и одного метра. Они желали наслаждаться глубокомыслием конструкции, а не ехать.
Не менее известно, чем «Тринадцать способов…» стихотворение Аллена Гинсберга «Калифорнийский супермаркет». Его тоже много раз переводили на русский. Уолт Уитмен, испытывающий, как и сам Гинсберг, влечение к мужчинам, заговаривает в супермаркете с молодыми продавцами: «Who killed the pork chops? What price bananas? Are you my Angel?» Большинство переводчиков предлагает примерно такой вариант: «Кто заколол поросят? Сколько стоят бананы? Ты мой Ангел?» Вряд ли кто-нибудь способен достичь успехов в знакомстве, начав с такой фразы. (Один небезызвестный украинский переводчик пошел еще дальше, опубликовав вариант: «Кто убил эти котлеты?») Но, по мнению переводчиков, так должен изъясняться настоящий поэт. Насколько же ярче звучит третья фраза, если не «убивать» ее нелепыми «поросятами», если вспомнить, что для поэта жизнь всегда важнее стихов и для старого Уитмена главное – вовсе не ошеломить собеседника странной фразой. Все подтексты сохранятся, если перевести просто: «Откуда эта свинина? Почем бананы? Ты ли это, мой ангел?».
Во всех трех случаях переводчики выбрали наиболее «поэтичный» вариант. Беда в том, что поэтичный он именно в распространенном смысле, то есть, как это ни странно на первый взгляд, наиболее банальный и неинтересный.
Я где-то читал, что в недалеком будущем солдат, участвующий в боевых действиях, будет брать с собой пакетик с собственной сухой кровью в порошке или гранулах. В случае ранения в полевом госпитале эту сухую кровь разведут физиологическим раствором или водой и перельют хозяину.
Это непросто сделать, чтобы перевод привнес «живую кровь» в русскую поэзию. Но, если предлагать под видом крови одну воду или физиологический раствор, толку не будет. Нужна именно другая кровь, другой, отличный от русского, взгляд на мир.
3
Точно так же, как в основе современной поэзии на английском, ее взгляда на мир, лежат пьесы Шекспира, так же и в основе традиции русских переводов с английского лежат русские переводы Шекспира, в частности переводы «Гамлета». Всего уже сделано более двадцати различных переводов этой пьесы. Вынужден признаться, что сделал это и я. Сделал по довольно простой причине – уже существующие меня не устраивали. В них я не нашел того Шекспира, от которого «произошли» Уитмен и Паунд. В предисловии к одному из последних переводов «Гамлета» написано примерно так: «герои часто просто декламируют, такое впечатление, что для них важнее как сказать, чем что сказать». Это не герои, это переводчики. Мой подход был таким: никто в пьесе (как и в жизни) ничего не говорит просто так, любое свое слово персонаж произносит для чего-то и смысл всегда становится понятным из самой пьесы. В упаковке изощренной речи всегда находится смысл, упаковок без содержания в «Гамлете» просто нет. Смысл для Шекспира всегда важнее «поэтичности». Многие «темные» места делаются понятными, если посмотреть на них с этой точки зрения.
Раньше переводчики архаизировали Шекспира, теперь к этому часто добавляется вульгаризация. Напрашивается сентенция, что архаизация при переводах убивает трезвый ум, а вульгаризация – страстность. Но, прежде всего, они и вместе и по отдельности убивают именно сочетание трезвого ума и страстности. И в том, и в другом случае теряется точность. А «поэт есть тот, кто должен знать все до точности», – писала Цветаева.
Приведу два примера. В монологе «То be or not to be» перед вопросом «Когда мы ускользнем от суматохи жизни, что нам привидится в сне смерти?» стоит фраза «there\'s the rub». Словарь говорит прямо – «вот в чем загвоздка», «rub» – это натертое место, камешек в ботинке, гвоздь из стельки. У одного В. Раппопорта я нашел этот «непоэтичный» вариант – «загвоздка», который сразу чувствуешь на собственной шкуре. Большинство отделалось общими словами, вроде «трудность» и «в этом то и дело все». Один из современных переводчиков, «оживляя» Шекспира, написал так: «вот где шлагбаум». Не знаю, осознавал ли он перекличку с Пушкиным -
Иль чума меня подцепит,
иль мороз окостенит,
иль мне в лоб шлагбаум влепит
непроворный инвалид —
но загвоздка в том, что вышло «тех же щей, да пожиже влей» – не Шекспир, а смутный отзвук Пушкина.
Или вот вместо бесчуственного «заскорузлого бурьяна, что впился в землю у переправы через Лету» вдруг возникают то «тучный плевел», то «жирная трава», то «болотная сонная ряска». Таких примеров можно привести сотни.
Я заговорил о точности, но что это за точность применительно к переводу? Ведь в словаре ее не найти.
Я думаю, что даже если по ту сторону перевода находятся «чудовища», то все равно мы должны предположить наличие у них эмоций. Иначе переводить, действительно, не стоит. Под точностью перевода я предлагаю понимать совпадение эмоции героя (и читателя) оригинала с эмоцией героя (и читателя) перевода.
Сравните ощущение от слов «камешек в ботинке» и от абстрактного понятия «препятствие». То же и во втором моем примере. Он взят из обращения Духа к Гамлету. Дух пришел, чтобы побудить Гамлета к мести. Если вместо «заскорузлого бурьяна» произнести приведенные мной варианты, ярость тут же улетучится и цель речи Духа пропадет.
Не хочется, чтобы мои слова звучали, как упрек переводчикам, особенно тем, что переводили в тридцатые годы прошлого века.
Мне кажется, что именно Уитмен, Паунд и Гинсберг (и, замечу, Фолкнер) помогли и нам, и самим англичанам, лучше понять Шекспира.
Русский поэтический язык, способный передать и Шекспира и англоязычных поэтов 20 века стал формироваться только в последнее время. Возможно, поэтому Пастернаку, по его собственным словам, пришлось выбрать в качестве языка для «Гамлета» язык чеховских персонажей. В результате получился не «политик, философ, воин» а, скорее, дядя Ваня, что и продемонстрировал Смоктуновский в известном фильме Козинцева.
Так всё-таки откуда взяться у нас поэтическому языку, способному обеспечить переход этой «живой крови» через кордон между английским и русским, если она сама и требуется для создания нового поэтического языка?
4
Я думаю, стоит оглядеться по сторонам. После 91-го года внимание к себе привлекла украинская литература, преодолевшая в лучших своих проявлениях прежние народнические и фольклорные мотивы и настроения. Хочу отметить два имени, имеющие отношение к нашему разговору: Олег Лышега (1949 г.р.) и Сергей Жадан (1974 г.р.).
Лышега, первая книга которого в силу «стилистических расхождений» с советской властью вышла только в 1989 году, подчеркивал свое родство с Паундом и Лоуренсом. «Паунд и Лоуренс – как хрен и перец», – сказал он как-то о неприторном вкусе поэзии. Родство это – в интонациях стихов Лышеги, трагических и мужественных, обходящихся без сантиментов, но хранящих на дне радость:
из-под кучи сопревших черных веток
блеснули черви – молодые змеи —
в вывороченном дерне – тугие, свежие.
Лышега заново создает поэтичность. Он возвращается из истоптанной зоны культуры на пограничья первобытных навыков и инстинктов, где эта культура когда-то и зародилась. Кистью руки в первую очередь воспринимает он окружающий мир. Руки гончара, прикасающейся к дереву, камню, глине, чувствующей жар костра, боль от ожога и укусов муравьев, «вспоминающей», как складывалась, из чего состоит человеческая психика. Другой источник памяти – мерцающие взаимопроникновения между человеком и зверем, между живым и неживым. Для этого создал Лышега свой бестиарий.
Похоже, Лышега не ошибся в выборе отправной точки – англо-американской поэзии 20—го века.
Во всяком случае изданные в 1999 году в США «The Selected Poems of Oleh Lyshega. Translated by Oleh Lysheha and James Brasfield»6bura названы PEN-клубом США лучшей переводной книгой года.
Верлибры Жадана хранят внутри себя следы многих влияний. Несомненно для меня влияние Хлебникова, и не только напрямую, но и через писавших на украинском харьковских футуристов 20—х – 30-х годов прошлого века. Ощутимо присутствует и влияние украинского классика Богдана-Игоря Антоныча (1909–1937), в стихах которого отозвался Паунд. Сама же форма верлибра, похоже, пришла к Жадану от американских битников, от того же Гинсберга. Острые темы битников, их беспощадный глаз Жадан соединил с украинской пластичностью, с гоголевским миром ангелов и мертвецов. Сплав получился пронзительным:
Баржи плывут в Югославию,
ангелы чинят бакены.
Только деревья рвутся вверх,
чтобы, когда он позовет, быть к нему ближе.
Утром в город завозят овощи,
и, как золото, светится на солнце
песок, смешанный с кровью и вермутом,
на зубах и рубахах у грузчиков.
…Снег, как старинное полотно,
уложенный в выдвижных ящиках неба —
и он не укроет мою тоску.
Но сквозняк гуляет от кордона к кордону,
неразорвавшейся бомбой чернеет вокзал,
и одинокие ночные экспрессы, словно ужи в озерах,
плавают в темноте и плещут хвостами
вокруг моего сердца.
5
Вышло так, что, прочитав (а перевод – это самое внимательное чтение) Антоныча, Лышегу и Жадана, я почувствовал, как может звучать на русском, принося мне радость, англоамериканский верлибр. Я думаю, что Лышега и Жадан указали мне путь к переводам с английского. Я увидел, как может быть организован на языке, близком к русскому, не скатывающийся в скучную прозу или в напускное глубокомыслие, не пользующийся стандартными «красивостями» и насквозь литературной лексикой, а сохраняющий поэтический нерв, объединяющий вечное и современное, верлибр. После этого я, наверное, и сформулировал для себя, зачем мне нужно его переводить, что это за «сухая кровь», способная пересечь границы языков. Эту «сухую кровь» – сочетание трезвого ума и страстности – я замешивал на живой влаге украинской и, конечно, русской поэзии. Вероятно, я говорю только о фактах своей биографии. Будет ли полезен мой пример для кого-нибудь еще – Бог весть. Но, во всяком случае, я, как когда-то написал обо мне Жадан, «получил свой личный сатисфекшн». Поверьте, это немало.
Приложение
Ален Гинсберг
Подсолнечная сутра
Прошагав по грудам выпотрошенных консервных банок, я присел в огромной тени паровоза Южно-Тихоокеанской железной дороги. Я поглядел на склон с коробками двухэтажных домов, на закат над ним и застонал.
Джек Керуак, мой спутник, сел сзади на покореженную ржавую железную балку. Понурые, с потухшими глазами в окружении узловатых стальных корней под стволом паровозного котла мы думали об одном и том же.
Красное небо отразилось в маслянистом потоке, солнце кануло за верхушки холмов Фриско. В этой воде не водится рыба, в этих горах нет монахов-отшельников – мы здесь одни, неприкаянные, со слезящимися глазами, словно береговые дряхлые бродяги с изнуренными и жуликоватыми лицами.
Гляди, Подсолнух, – сказал он. Мертвенно-серый силуэт, большой, точно человек, севший на кучу древних опилок.
Я вскочил от восторга. Я впервые увидел подсолнух. Мне пригрезились джаз Блейка, дьявольские ущелья Гарлема и Восточной реки, мосты, длинные и громыхающие, будто черствые сэндвичи в придорожных закусочных, сломанные детские коляски, черные лысые шины, не подлежащие восстановлению, поэзия речного берега – битые бутылки и презервативы, стальные ножи – нет ничего, что бы не ржавело, склизкая дрянь, ранящие, как лезвие бритвы, приметы уходящего времени и серый Подсолнух, замерший на фоне заката, до хруста пыльный и закопченный – сажа, смог и дым старых паровозов въелись в его глаза, словно сплющенная корона, свесился набок венец пожухлых лепестков, семечки выщербились из его лица. Устье солнечных лучей скоро сомкнется, как беззубый рот, и солнечный воздух вокруг его шевелюры станет клубком сухой паутины. Листья, точно руки, торчали на стволе – жест вцепившихся в опилки корней – точно куски треснувшей штукатурки осыпались с черных черенков, дохлая муха повисла у него на ухе.
Чертова битая рухлядь, мой подсолнух, моя душа, в ту минуту я любил тебя!
Эта грязь – не род человеческий заляпал тебя ею, а сама смерть и придуманные людьми паровозы, рубашка пыли на твоей потемневшей от железной дороги коже, копоть на твоих щеках, черная нужда на твоих веках, вымазанная сажей рука с открытой ладонью, или фаллос, или протуберанец – весь этот грязный индастриал – вся наша цивилизация запятнала грязью твой безумный золотой венец, неясные предчувствия смерти, запорошенные пылью позабывшие любовь глаза, засохшие корни в родной куче песка и опилок, долларовые бумажки, кожух машины, кишки раскуроченного вагона, свисающие на бок языки пустых консервных банок – о чем еще мне сказать? – торчащий конец недокуренной сигары, влагалища тачек, вскормившие нас груди цистерн, сфинктеры электрогенераторов – все впуталось в твои окостеневшие корни, и ты стоял передо мной на закате во всей своей красе!
Совершенная красота подсолнуха! Его совершенная прекрасная сияющая душа! Ласковое око природы, нацеленное на резво всходящую, красноватую, как ягода шиповника, растущую молодую луну, что беспокойно чувствует в закатных тенях рассветный золотой месячный приливный бриз!
Мухи роились вокруг тебя, невиноватого в своей грязи, хоть ты и клял небеса над железной дорогой и свою цветочную душу.
Несчастный засохший цветок? Ты забыл, что был цветком?
Глядя на свою чумазую шкуру, ты решил, что был старым грязным бессильным паровозом, тенью паровоза? Призраком прежде могучего бешеного американского паровоза?
Да никогда ты не был паровозом, Подсолнух, ты был подсолнухом!
А ты, Паровоз, смотри не забывай, что ты паровоз!
И я выдернул крепкий позвоночник подсолнуха, и оперся на него, как на скипетр, и сказал своей душе, и душе
Джека, и всем, кто меня слышал:
Мы – вовсе не наша грязная шкура, не мрачные пыльные безобразные паровозы, внутри мы прекрасные золотистые подсолнухи, благословенные семенем и добавленным к нему нагим телом в золотых волосках, что превращается в безумный черный остов подсолнуха на фоне заката, за которым следят из тени паровоза на усыпанном жестянками берегу на закате у холмов Фриско вечером наши глаза.
Калифорнийский супермаркет
Тем вечером я все время думал о тебе, Волт Витмен. У меня болела голова, я бродил по улицам среди деревьев, а сверху на меня пристально смотрела полная луна.
Пошатываясь от голода, я вошел за вдохновением в супермаркет, и в памяти всплыли перечни из твоих стихов.
Какие персики! Какой колорит! По вечерам сюда идут всей семьей! Мужья толпятся в проходах, жены среди авокадо, детвора среди помидоров. – А ты, Гарсиа Лорка, что ты ищешь в арбузах?
Я увидел тебя, Волт Витмен, старого одинокого бездетного лесоруба. Ты тыкал пальцем в мясо, бросая взгляды на молодых продавцов в бакалее.
Я слышал, как ты по очереди спрашивал их: Откуда эта свинина? Почем бананы? Это ты – мой Ангел?
Я шел за тобой между рядами сверкающих банок, за плечом у меня маячил воображаемый охранник. Не попадаясь на глаза кассирам, мы в одиночку разгуливали среди стеллажей, грызли авокадо, пробовали подряд все фантастические замороженные деликатесы.
Куда нам пойти, Волт Витмен? Через час супермаркет закроется. Куда глядит острие твоей бороды?
(Я раскрыл твою книгу и увидел со стороны нашу сегодняшнюю одиссею, весь этот абсурд).
Поделиться книгой: