Помоги проекту - поделись книгой:
− Спроси меня, я воин, − сказал Луг, которого, по-видимому, начала забавлять эта игра.
− Ты нам не нужен, − ответил привратник, − воитель могучий есть в Таре, Огма, сын Этли.
− Спроси меня, я играю на арфе, − снова сказал Луг.
− Ты нам не нужен, ибо есть уж среди нас арфист, Абкан, сын Бикелмоса.
Очередной пробный шар метнул Луг:
− Спроси меня, я филид и сведущ в делах старины.
− Нет тебе места среди нас, − насмерть стоял привратник, − наш филид Эн, сын Этомана.
И сказал Луг:
− Спроси меня, я чародей.
− Ты нам не нужен, − ответил привратник, − есть уж у нас чародеи, да немало друидов и магов.
− Спроси меня, я врачеватель.
− Ты нам не нужен, сам Диан Кехт среди нас врачеватель.
− Спроси меня, я кравчий.
− Ты нам не нужен, − отрезал привратник, − ибо кравчие наши Делт, Друхт, Дайте, Тае, Талом, Трог, Глеи, Глан и Глези.
− Спроси меня, я искусный медник.
− Ты нам не нужен, есть среди нас уже Кредне.
На сем таланты Луга, видимо, кончились, потому что он утер пот со лба и сказал:
− Спроси короля, есть ли при нем человек, что один искусен во всех этих ремеслах. Если найдется такой, то уйду я от ворот Тары.
Направился привратник в королевские покои и обо всем рассказал королю, назвав пришельца Самилданахом [4] .
− Вот как? – сказал Нуаду. – Может, он и в фидхелл [5] играет?
Расставили перед Самилданахом несколько досок для игры в фидхелл, и на каждой тот выиграл, применив невиданную доселе защиту, названную впоследствии защитой Луга.
Когда же рассказали о том Нуаду, то король велел:
− Пропустите его и окажите ему почет, ибо до сей поры равный ему не приходил к этой крепости.
И когда Луг вошел в крепость, посадили его на место среди мудрецов, ибо он и вправду был сведущ во всяком искусстве.
Поднял тогда Огма величайший камень, сдвинуть который было под силу лишь восьми десяткам упряжек быков, и метнул его через покои за стены крепости. Желал он испытать Луга, но тот зашвырнул его обратно на середину королевского покоя, а потом поднял отколовшийся кусок и приставил к камню, и отошел Огма в сторону, потому что впервые увидел равного себе в силе.
− Пусть сыграет для нас на арфе, − пожелали люди короля.
Три песни обязан уметь играть называющий себя бардом в Ирландии: сонную песнь, печальную песнь и песнь смеха. Дремотною песнью погрузил Луг пирующих в сон, и проспали они до того же часа назавтра. Грустную песню сыграл им Самилданах, и все стенали и плакали. Песнь смеха сыграл он потом, и все они веселились да радовались.
− Сын Туата и фоморки, − вполголоса сказал Диан Кехт. – Было время, даже я думал, что это должен быть Брес. Очень уж хорошо звучало это – удвоение всяческого приплода.
− Это мог бы быть Брес, − откликнулся Гоибниу. – Но, я думаю, все решил выбор самого Бреса.
− Он твоей крови, Диан Кехт, − сказал Нуаду.
− Не имеет моя кровь никакого влияния на то, кем он стал – это его собственная заслуга.
− Ты понимаешь, о чем я, брат. Я тебе должен.
Диан Кехт промолчал, потому что это было слово короля, а слово короля остается последним. А Нуаду встал и велел Лугу сесть на королевское место, на каменный трон, покрытый резьбой, и добавил, что это не честь, а работа, и он в числе других станет ждать, что Луг придумает, как Туата победить фоморов. И вставал король перед Лугом, как и прочие, еще тринадцать дней, пока не пришел день великой битвы.
− Что это за туча движется на нас с севера?
− Это войско фоморов.
− А что это за гора, что вершиной пронзает тучу?
− Это сам Великий Балор в окружении двенадцати сыновей. Один глаз у него закрыт, а в опущенное веко пропущен брус, за который его могут открыть четыре могучих воина, когда в нем возникнет нужда, ибо взгляд этого глаза Балора ядовит. Против горсти бойцов не устоять многотысячному войску, глянувшему в этот глаз. Но сам Балор ведет только треть от общего числа воинов. Другую треть ведет Индех Де Домнанн, а третью – Тетра, и все они держат руку Бреса, сына Элатхи. И нет среди них вождя или героя, что не носил бы кольчуги на теле, шлема на голове, тяжелого разящего меча на поясе, крепкого щита на плече, не держал в правой руке могучего звонкого копья. Воистину, биться в тот день с фоморами было, что пробивать головой стену, держать руку в змеином гнезде или подставлять лицо пламени.
− Как же можем мы противиться такому войску, и не ждет ли нас неминуемая погибель вместо победы?
− Шесть раз по тридцать сотен бойцов вышли от Ирландии на поле Маг Туиред. Двенадцать гор Ирландии, двенадцать озер и двенадцать рек клялись нам в верности. Нуаду ведет войско. Гоибниу кует оружие, а Диан Кехт исцеляет раненых. Морриган вьется в небесах, озирая полки, и поет про то, как вышли на бой короли. Друиды и филиды читают заклинания, насылая на врага мор и неотхождение мочи. Жизнь прекрасна!
− Но где же сам Луг Самилданах?
− Луг слишком ценен, чтобы рисковать им в битве, ибо равных ему нет. Девять воинов стерегут его, так приказал Нуаду.
− Что же это за солнце взошло на западе?
− О, это Луг Самилданах ускользнул от своей охраны и бросился в битву, и колесница его пролагает путь прямо к Великому Балору, деду Луга по матери. В руках Луга волшебное саморазящее копье, тело его покрыто доспехами Мананнана, сына Ллира, каковые доспехи не может пробить никакое оружие. Пророчество гласит, что Балор падет от руки внука. Рык Великого Фомора прокатывается по Маг Туиред как приливная волна.
− Поднимите мне веко! Я хочу видеть этого наглеца!
Четыре воина торопятся, валясь от натуги с ног, но едва только приподнимают они тяжелое веко своему властелину, Луг Самилданах, великий воин, мечет камень в ядовитый глаз, и камень прошибает голову Балору, и выходит насквозь, свершая пророчество, яд выливается наружу, и многие столетья после битвы в месте этом не растет трава.
Перед тем Нуаду пал от руки Балора, и Маха, неистовая в битве. На поле Маг Туиред эпоха отцов сменяется эпохой детей. Огма и Индех оба пали в поединке. Филид Лох Летглас от фоморов просил пощады и получил ее, принеся в качестве откупа песнь вечного мира. Брес, сын Элатхи, самый красивый мужчина в Ирландии, бежит с поля прочь, но разве уйти ему от коней Луга, бывших прежде конями Мананнана, скачущими равно по суше и морю.
И вот он пленен и стоит пред теми, кому ненавистно его правление, и на кого он привел войско, и просит пощадить его жизнь, и готов выкупить ее любой ценой. Никто не пожалеет его, даже жена Бригит, дочь Дагды, ибо в войне, учиненной Бресом, пал сын их Руадан.
− Я могу сделать так, чтобы у коров Ирландии не переводилось молоко!
− Что скажете? – Луг оборачивается к своим людям, к людям Ирландии, потому что после гибели Нуаду нет никого на его место, кроме Луга, и им известно, что Нуаду сам этого хотел.
− Он может наполнить вымя каждой нашей коровы, − соглашаются те. – Но не в его силах сделать коров бессмертными, и за потомство их он тоже не в ответе.
− Я могу сделать так, что земля Ирландии станет родить четырежды в год!
− Нет, не годится. У нас есть весна, чтобы пахать и сеять, лето – чтобы растить урожай, осень – чтобы сжать его, и зима − чтобы съесть. Нам этого достаточно и более не нужно.
− Скажи нам сроки, когда пахать, когда сеять, а когда жать, и тем спасешь свою жизнь.
− Пашите во вторник, − частит Брес, − сейте во вторник и жните тоже во вторник, и закрома ваши будут полны.
− Сойдет, − милостиво решает Луг. – Но ты пойдешь с нами и будешь жить при Таре, потому что я не хотел бы спускать с тебя глаз. Шустрый больно.
Лицо у Бреса делается вдруг спокойным, точно у каменной статуи. Думают, это от того, что он только что избежал неминуемой гибели, но он говорит Лугу:
− Ты все равно меня убьешь.
Это звучит как пророчество, а где пророчество, там поблизости непременно Морриган.
− Здравствуй, король, − говорит она подходя. – Бери и властвуй, но помни, что вечности нет у тебя, и бессмертия нет. Сорок лет…
Сорок лет мира при короле Луге. Жалкий миг против эпохи войн. Время, чтобы оставить свое имя в празднике урожая.
Луг оглядывается и видит поле, заваленное телами. Гарь и вороны. И стоны. Между прочим, он осиротил сегодня свою мать. И теперь это все – его, и по слову его будет. Теперь надобно поспешать, взять замки фоморов, пока защита их слаба, щедро поделить меж воинами добычу, как подобает королю.
− Диан Кехт!
Долговязая фигура в хламиде, бредущая по полю Маг Туиред в облаке распущенных волос, приближается к королю и слегка склоняет голову. Копоть и кровь покрывают лицо Диан Кехта. Что-то странное видится королю в его походке. Ах да. Длинные ноги в сандалиях не переступают через лежащих. Диан Кехт останавливается перед каждым, и следом за ним, как тень, бредет через ратное поле дочь.
− Когда нас всех прогонят те, кто придут следом, − говорит Морриган, которая сейчас просто усталая женщина, − а кого убьют, а кто укроется в холмах или пересечет пролив на востоке и сменит имя… Тебя, Диан Кехт, будут видеть здесь еще столетья. Скажут, что ты стоял против великой чумы и умер от нее, что приходил на разоренные рогатыми северянами земли, что тебя видели, когда ты лечил, а после – учил лечить. Скажут, может, что тебя видели в Испании – извечном прибежище наших беглецов, остриженного и безумного, с копьем Луга скачущим на фоморов…
− Возьми меня с собой в Испанию, Диан Кехт, − это Дагда подошел, волоча за собой палицу, уронил ее и плюхнулся наземь. – Я там за тобой как-нибудь на ослике со своим котелком…
− Осталось только воткнуть неотразимый меч в кричащий камень, да и свалить все это в глубокую воду, − ответил на то Диан Кехт, вытирая лицо. – А там можно и в Испанию и вообще к фоморам на кулички.
− Только не обессудь, если тот, кто опишет это для потомков, окажется одноглаз. Или однорук.
Военврачу не нужна война, но она без него не обходится.
Татьяна Адаменко Февертонская ведьма
Февертон – одна из тех деревушек, что прячутся в низинах вокруг Оксфорда, и, так как они расположены дальше привычного студентам пешего хода, то для большинства словно и не существуют вовсе. Но я с детства отдавал предпочтение долгим прогулкам. Укрепляя тело, я укреплял и память: повторял утреннюю лекцию в ритме шагов и к вечеру убеждался, что запомнил ее как нельзя лучше.
Но всерьез этой деревушкой, лишенной каких-либо достопримечательностей природы или архитектуры, я заинтересовался только тогда, когда услыхал, как мальчишки в близлежащем Крэнби дразнили грязнулю-девчонку «февертонской ведьмой», – и насторожился, как собака, почуявшая след. С недавних пор я стал собирать истории о ведьмах, призраках, оборотнях и прочих живучих в сельской местности суевериях, надеясь когда-нибудь дойти до их истоков. Пока же я просто пользовался большим успехом в кругу друзей, которым нравилось пугать себя рядом с уютным теплом камина. Признаюсь, что в прежних моих историях подлинная основа была огранена моей фантазией до состояния законченного и цельного произведения искусства.
Однако то, что я собираюсь вам рассказать сейчас, не требует подобной огранки. Вы знаете, что только вымысел обязан быть правдоподобным, а правда в этом не нуждается. Моей задачей было всего лишь сделать свой пересказ максимально точным и подробным. Я сохранил даже некоторые особенности речи, которые строгими педантами могут почитаться как неправильности, но в целом – я уверен – только помогут повести передать сам
Я отвлекся и слишком далеко зашел в своих отступлениях – вернемся же к началу. Итак, после услышанного я немедленно решил посетить Февертон.
Идти мне пришлось далеко, и, когда я наконец добрался до цели, ноги мои гудели и ныли, башмаки запылились и, после того как я несколько раз споткнулся о камни, являли собой весьма печальное зрелище.
В самой деревушке меня проводили несколькими удивленными взглядами, но, так как студента во мне распознать было нетрудно, большой сенсации я не произвел. Решительным шагом я направился в пивную, потому что это центр, куда стекаются слухи и сплетни со всей деревни; к тому же моя глотка была изрядно забита дорожной пылью.
Пивная называлась «Гончая»; пока что она пустовала, и хозяин скучал за стойкой. Я попросил пива и перекусить что-нибудь. Отбивная была скверно прожарена, а картошка остыла еще вчера; но местное пиво обладало приятным мягким вкусом, и я смог похвалить его вполне искренне.
Хозяин оценил мою похвалу, и вскоре между нами завязался оживленный разговор. Я назвался собирателем фольклора – и было видно, что хозяину этот зверь не вовсе незнаком. То и дело я ловил на себе его оценивающий взгляд, но он, несмотря на все наводящие вопросы, не спешил рассказать мне про «февертонскую ведьму».
Мы лихо опустошали кружки одну за другой, и, когда я совсем отчаялся услышать от него что-то толковое, он сам задал мне вопрос:
– А что, много историй насобирали?
Я вспомнил четыре своих толстых тетради, исписанные вдоль и поперек, и сдержанно ответил:
– Немало.
– На книжку наберется? – не унимался он.
– Даже на две.
– А зачем вам эти истории собирать?
Я даже растерялся, потому что удовольствие, которое я получал от этого занятия, делало его чем-то само собой разумеющимся. Получается, что подбираясь к истокам суеверий, я не знал про истоки интереса к ним в собственной душе! Ответ мой был довольно жалким:
– Хочу узнать, есть ли в них правда, а если есть, то какая.
– Правда? – мой собеседник долго перекатывал это слово у себя на языке, словно удивлялся непривычному вкусу.
– Есть тут дом на отшибе, он уже почти развалился, – неожиданно начал он. – Когда-то в нем жила вдова Селби. Говорят, что она может выглянуть из окна – совсем такая же, как была при жизни. Открывает рот, словно вопит изо всех сил, но ни звука не слышно. Только страх давит на горло от этого лица. А потом мигнешь – и нет ее, пропала.
– А ночью или днем были такие… явления? – заинтересованно уточнил я.
– Кто ночью, а кто и днем видел, – пожал плечами хозяин. – Говорят, ночью она вся светится бледным пламенем.
– Она сгорела в том доме? – Сюжет был для меня привычный, я встречал его уже в нескольких графствах.
– Не-а, – мой собеседник ехидно усмехнулся. – Говорят, что это адское пламя.
– Адское? – переспросил я. Определенно, от усталости я соображал все хуже и хуже.
– Ну да. Будто бы это ее грешная душа мается в аду.
– Полагаю, она и есть «февертонская ведьма»? – осторожно высказал я догадку.
– Ага, именно она, – кивнул хозяин и осушил еще одну кружку. – Только брехня все это.
– Простите?
– Брехня, говорю. Хотите узнать настоящую историю февертонской ведьмы? Узнать правду?
Поделиться книгой: