Рассказы Старого Матроса

— Да! — отозвался капитан-лейтенант, отработанным движением закрывая ящик стола, в котором размещались фляжка, гранёные «пусковые шахты» и нехитрая закусь: в условиях, «приближенных к боевым», сервировать «банкет» в открытую считалось признаком дурного тона. — Войдите!

На пороге возник мичман-контрактник.

— Товарищ капитан-лейтенант, разрешите обратиться к товарищу лейтенанту?

— Обращайтесь.

— Товарищ лейтенант, вас вызывает командир.

«Зачем я понадобился «бате»? — размышлял Ильин, шагая по коридору — Грехов за мной вроде не числится… Не вовремя, чёрт, — амбре от меня, а «батя» на этот счёт строг: не разделяет он утверждения «флотский офицер должен быть слегка выбрит и до синевы пьян», предпочитая оригинальную формулировку российского императорского флота «до синевы выбрит и слегка пьян». И вообще — по военной геометрии, «кривая любой формы всегда короче прямой, проходящей в непосредственной близости от начальства».

— Разрешите? — спросил Дмитрий, переступая комингс. — Товарищ капитан первого ранга, лейтенант Ильин по вашему приказанию прибыл!

Командир окинул молодого офицера цепким взглядом и буркнул сердито:

— Плохо службу начинаешь, лейтенант. Что, желудочный отсек «шилом» промывал? Смотри у меня — ещё раз замечу, вздрючу во все пихательные и дыхательные, не посмотрю, что особых претензий у меня к тебе пока что не имеется.

Дмитрий почувствовал, как у него запылали уши. До сих пор он ни разу не слышал от «бати» худого слова: командир мог служить иллюстрацией к фразе «строг, но справедлив».

— Ладно, — смягчился каперанг, — не за тем тебе звал. Мать у тебя умерла, лейтенант, — такие вот дела. Даю тебе неделю — лети в Питер, сделай там, что надо… Один хрен, — он тяжело вздохнул, — стоим у пирса, как «Аврора» на вечной стоянке… Документы тебе уже оформляют — заберёшь у писаря. Всё, Ильин, свободен — иди.

* * *

— Вот, Димочка, и остался ты сиротой, — Мария Сергеевна, соседка по лестничной площадке, горестно покачала головой. Она знала Дмитрия с детства, и даже была для него кем-то вроде няньки — присматривала за мальчишкой, если возникала вдруг такая нужда. И сейчас она смотрела на него так, как издавна добрые русские женщины смотрели на сирот. И неважно, что сироте уже двадцать три года, что на его плечах офицерские погоны, и что приставлен он к самому страшному оружию, изобретённому хитроумным человечеством, — для старушки, давно вырастившей собственных детей и тщетно дожидавшейся внуков, Дима так и остался малолетним сорванцом, за которым нужен глаз да глаз.

Мария Сергеевна помогала Дмитрию с поминками, по-хозяйски занявшись столом, а после ухода гостей задержалась прибраться и помыть посуду — до того ли сейчас Димочке?

— Спасибо вам, тётя Маша, — глухо проговорил Ильин, отрешённо глядя в окно.

— Да не за что, сынок. Обидно как-то — маме твоей было ещё жить да жить, какие это годы? Да только инфаркт — он возраст не спрашивает.

«Да, — подумал Дмитрий, — это точно. Не спрашивает, особенно если этот инфаркт — уже второй…».

Он хоть и был поздним ребёнком, но мать его была далеко не старухой: она ещё даже не вышла на пенсию и продолжала работать во Всероссийском НИИ растениеводства имени Вавилова на Исаакиевской площади. Первый инфаркт с ней случился, когда погиб в море отец Дмитрия: моряки иногда умирают не дома — бывает. Узнав о гибели мужа, она молча упала пластом и наверняка бы не выжила, если бы не сын — Диме было тогда тринадцать. И она не ушла вслед за любимым — осталась жить, чтобы вырастить сына. И вырастила, и снова не вышла замуж, хотя еле сводила концы с концами — в девяностые годы над её зарплатой смеялись не только куры, но и расплодившиеся в городе вороны. И не возражала, когда сын решил стать военным моряком, хотя Дмитрий видел, что она еле сдерживает слёзы.

И ещё мать любила свою работу: как пришла в институт Вавилова после окончания университета, так и проработала там тридцать лет. Дмитрий помнил, как она приводила его в институт и показывала смена уникальных растений, собранных со всего света. «Они сейчас спят, — говорила мама, — но если их бросить в землю, из них вырастет хлеб, и плоды, и ещё много чего вкусного и полезного на радость людям. Это сокровища, сынок, и даже в блокаду никто не съел ни единого зёрнышка из этой коллекции, хотя люди страшно голодали».

Что такое блокада, маленький Дима уже знал: об этом рассказывала бабушка, мамина мама, совсем ещё девчонкой пережившая в Ленинграде это страшное время. Блокада — это когда темно, холодно, очень хочется кушать, а с тёмного неба падают чёрные бомбы. И Дима смотрел на семена в стеклянных колбочках и думал о людях, которые не съели эти семена. И не знал он тогда, что из-за этих вот семян его мама — самая хорошая мама на свете — умрёт.

На престижное здание в самом центре города кое-кто зарился уже давно — очень уж хотелось чиновникам-бизнесменам из окна своего кабинета, отделанного под евростандарт, поглядывать свысока на конную статую государя-императора и испытывать гордость от своей крутости. И упорно проталкивалось решение о переезде института — не по чину каким-то ботаникам занимать такое здание и путаться под ногами у деловых людей. Директор НИИ резко возражал, доказывая, что при переезде неминуемо будет нарушен температурный режим хранения, что приведёт к гибели всей генетической коллекции — той самой, которая пережила блокаду. Против намерения властей выступили крупнейшие мировые научные и общественные организации и четыре нобелевских лауреата, и всё-таки институт не выдержал многолетней осады. Решение о переселении было принято, а мать Дмитрия Ильина настиг второй инфаркт, ставший для неё роковым…

За окнами темнело. Дмитрий помотал головой, прогоняя воспоминания.

— Пойду я, тетя Маша, — сказал он, вставая, — пройдусь немного.

— Иди, иди, сынок, — отозвалась старушка, возившаяся с посудой. — Я дверь закрою — ключи у меня есть.

Он вышел на набережную Невы у Горного института и пошёл к мосту лейтенанта Шмидта. Несмотря на ноющую в сердце тупую боль, усмехнулся, проходя мимо памятника Крузенштерну, стоявшего напротив его училища: в этом году выпускники снова наденут на бронзового мореплавателя тельняшку — традиция есть традиция. Здания вдоль Невы и мосты были ярко освещены, и древние сфинксы напротив Румянцевского сада бесстрастно взирали на плавучий ресторан «Нью Айленд». Дмитрий — почти бессознательно — шагал к Стрелке Васильевского острова. Зачем? Он и сам не знал — надо же было ему куда-то идти.

Шёл мокрый снег, но не злой, как на севере, а мягкий — весенний. В голове у Ильина был полный сумбур — он никак не мог смириться с дикой несправедливостью случившегося. «Как там говорил Андреич? — думал Дмитрий. — «Что делать?» и «Кто виноват?» — это вечные российские вопросы. Хорошо бы ещё получить на них ответы…».

Переходя проезжую часть у Дворцового моста, он не смотрел по сторонам — машины здесь шли сплошным потоком. И только дойдя до ростральных колонн, Дмитрий бросил взгляд на знакомое здание Биржи и… оцепенел. Вокруг Биржи плотными рядами стояли роскошные машины, здание сияло огнями, а на его фасаде вспыхивала, гасла и вновь загоралась надпись: «Что движет людьми? Жажда больших денег!».

— С-сука… — выкрикнул-выхаркнул Ильин, и девчонка, с интересом посматривавшая на молодого статного офицера, испуганно шарахнулась в сторону; на её миловидном личике промелькнуло выражение незаслуженной обиды. Но Дима не обратил на девушку никакого внимания: ему вдруг показалось, что на крыше Биржи, прямо над похабным слоганом, сидит тот самый крючконосый и плешивый колдун из сказки, рассказанной ему Пантелеевым. Поганец был мелок ростом, и в его тонких ручках действительно не было ни меча, ни даже перочинного ножика, вот только глазки у плешивца были отнюдь не добрыми: они глядели на Дмитрия с презрением. И лейтенант Ильин услышал мерзкий липкий шёпот, доносящийся непонятно откуда: «Золото — оно всему голова, всему цена, всему мера! Продай мне свой меч, защитник земли русской…».

— А вот х… тебе! — яростно прошептал Дмитрий. — Не дождёшься!

Он отвернулся от опоганенного здания, где когда-то находился его любимый военно-морской музей, и только сейчас обратил внимание на светящуюся колонну, хотя её было видно из любой точки центра города. Это был небоскрёб «Газпрома», ударными темпами выстроенный у моста Петра Великого, неподалёку от того места, где некогда стоял шведский городок Ниеншанц, взятый русскими войсками. Все разговоры о нарушении архитектурного ансамбля города оказались гласом вопиющего в пустыне, деньги победили, и знаменитый артист доказывал с экрана телевизора, что этот небоскрёб станет лучшим украшением города на Неве. И стеклобетонный фаллос упёрся в серое питерское небо нагло и торжествующе.

«Вознёсся выше он главою непокорной Александрийского столпа, — подумал Ильин. — Ну, погодите…».

* * *

— Двадцать кило? Ну и аппетиты у тебя, братан… У вас на флоте чё, торпеды нечем начинать стало? — Арап Петра Великого ошарашено покрутил головой.

— Двадцать, — спокойно повторил Дмитрий. — И как можно скорее — времени у меня нет. Совсем. За бабки не волнуйся — получишь. Есть у меня деньги, так что мы за ценой не постоим.

Арап хмыкнул, хотел было ещё что-то спросить, но осёкся, посмотрев в отрешённые, какие-то нездешние глаза старого приятеля. Приобретённый на крутых и скользких тропках опыт подсказывал ему: человеку с такими глазами не стоит задавать лишних вопросов.

Вообще-то Арапа звали Валерой, а прозвище своё он получил за свою характерную внешность. Его бабушка, царство ей небесное, была одной из комсомолок-энтузиасток, с распростёртыми коленками встречавших гостей Московского Международного фестиваля молодёжи и студентов, прибывших из стран Азии и Африки, только-только освободившихся от ига проклятых колонизаторов. Интернациональная дружба не знала границ, и когда волна восторгов схлынула, на песке, промокшем от девичьих слёз, шустрыми крабиками остались многочисленные «дети фестиваля» — с противозачаточными средствами в Стране Советов было туго.

Не минула чаша сия и валерину бабулю: у неё родился чёрненький сынишка — весь в папу. Борец за независимость вернулся на родину, нимало не задумываясь о последствиях своей пылкой, но краткой любви в далёкой северной стране, а его отпрыск вырос и тоже занялся продолжением рода. Вероятно, он унаследовал отцовскую блудливость: мать Валеры стала матерью-одиночкой, поскольку мулат-жених, так и не ставший её мужем, тихо исчез в неизвестном направлении, и след его затерялся в бескрайних российских просторах. А Валерка — смуглый Валерка получил от сверстников прозвище «Арап Петра Великого».

Валера с Димой жили по соседству, росли вместе, учились в одной школе, дружили и стояли, случалось, спина к спине в уличных драках. Страну корёжило в судорогах перемен — мальчишки взрослели. Потом их пути разошлись: Ильин давно выбрал свою стезю, а Валера с головой нырнул в омут криминально-теневого бизнеса, где продавалось и покупалось всё, от наркотиков и девственности до расщепляющихся материалов и государственных секретов. Дмитрию деятельность Арапа очень не нравилось, однако их странная дружба продолжалась: Валера испытывал к Дмитрию почти бессознательное уважение, а тот как чувствовал, что когда-нибудь Арап ему понадобится. И вот — понадобился.

— Двадцать кило — это много, — задумчиво проговорил Валера, что-то прикидывая в уме. — Трудно столько найти в один присест, да ещё в таком пожарном темпе…

— Мне нужно двадцать, на самый крайняк — шестнадцать. Цель очень уж, — Ильин усмехнулся уголками губ, — достойная. За прибамбасы не заморачивайся — я минный офицер, электродетонатор как-нибудь соберу.

Арап Петра Великого переменился в лице — до него дошло, что задумал его друг.

— Димыч, ты чего, вообще, да? — растерянно пробормотал он. — Эта, с ума сошёл? На фиг тебе…

— А вот это уже не твоё дело, — отрезал Ильин. — Я продал квартиру — ты знаешь, сколько сейчас стоит двухкомнатная квартира в сталинском доме на Васькином острове. Все деньги на счёте, счёт на предъявителя. Доступ получишь, как только привезёшь мне заказ. Хотелось бы завтра. У меня нет времени, Арап, — совсем нет. Понимаешь?

— Понимаю, — Валера посмотрел на Дмитрия с опаской, смешанной с мистическим трепетом. — Ладно, будет тебе пластилин.

* * *

В воздухе пахло весной.

Нева в центре города, в самой широкой её части, освободилась ото льда, и в чёрной воде отражались огни набережных. Лейтенант Дмитрий Ильин шёл уверенной походкой человека, знающего, куда и зачем он идёт. Он не чувствовал веса шестнадцати килограммов взрывчатки: пакеты, равномерно распределённые по всему его телу, образовали подобие панциря древнерусского воина, и доспехи эти не были видны под чёрной шинелью офицера российского флота.

…Время сместилось — не волны Невы бились в гранит берегов, а плескалась за бортом утлого брандера вода Чесменской бухты, и не гротескный «Летучий Голландец», служивший развлекательным центром и похожий на настоящий парусник примерно так же, как курица похожа на орла, маячил справа, а один из линейных кораблей флота Хасана капудан-паши. И метался в ужасе крючконосый плешивый колдун, размахивал тонкими ручонками и корчил рожи, силясь остановить воина — тщетно…

В здание Биржи Дмитрий вошёл спокойно. Он уже побывал здесь и сориентировался, а охрана на входе не обратила на морского офицера особого внимания — на «лицо кавказской национальности» он никак не походил.

Большой зал изменился неузнаваемо: на стенах перемигивались хитрыми символами и цифрами огромные экраны, отражавшие биение финансового пульса планеты, и вежливые молодые люди в отсеках-ячейках, превративших зал в подобие пчелиных сот, работали с клиентами, желающими приумножить свои капиталы. Людей здесь было много — старинные стены отражали мерный гул голосов и мелодичные трели сотовых телефонов.

«Стоит мне нажать кнопку, — думал Ильин, шагая к тому углу зала, где раньше стояла модель крейсера «Варяг», и вглядываясь в лица хорошо одетых мужчин и женщин, — и всех их размажет по стенам кровавой кашицей… А имею ли я право это делать? Взрывать надо не шестнадцать килограмм, а шестнадцать мегатонн, и не здесь, а… Но как быть, если корабль, способный метнуть эти мегатонны, разоружён и медленно умирает у обледенелого пирса? А все эти люди — они прожорливая и ненасытная саранча, гордящаяся своим умением делать деньги из ничего, жонглируя ценами, курсами акций и котировками валют, и при этом презирающая тех, кто действительно создаёт что-то реальное, своими руками и своим умом. Они верные слуги плешивца, и всё-таки…».

— Присаживайтесь, — стандартно-лощёный менеджер за офисным столом повёл рукой. — Чем могу быть вам полезен?

Он был безукоризненно вежлив, этот парень в костюмчике, галстуке и белой рубашке, однако за его словами стояло не слишком тщательно скрываемое пренебрежение к человеку в форме. Дмитрий и сам чувствовал себя в этом финансовом храме пришельцем из другого мира: таким же неуместным, как неуместен ободранный бомж на великосветской тусовке. Ему казалось, что он слышит мысли менеджера, скользящие шуршащими змейками: «Ты мне неинтересен, служивый, — какой с тебя прок? Пришёл купить пару акций или поменять пару сотен евро? Ты не похож на солидного инвестора, и если я трачу на тебя время, так это лишь потому, что меня научили строго соблюдать имидж».

— Вы можете быть мне полезным, — медленно проговорил Ильин, оставшись стоять и не вынимая правой руки из кармана шинели, где был детонатор. — Спойте песню — «Варяга».

— Что?

— Спойте. Мне. Эту. Песню, — раздельно повторил Дмитрий и добавил: — На мне шестнадцать килограммов пластида, и если вы не споёте, я их подорву. Не надо объяснять, что от вас останется?

Изумление в глазах менеджера уступило место самому настоящему ужасу: он вдруг с пронзительной ясностью понял, что это не шутка, и ледяное дыхание близкой и более чем возможной смерти приморозило клерка к его удобному вращающемуся креслу.

— А… я… я не знаю песен, которые пели варяги… — пролепетал он.

«Планктон, — подумал Ильин с нарастающей яростью. — Какой же ты планктон…»

— Вам ничего не говорит это название — «Варяг»?

— Н-нет… Это название фирмы? Шведской… или норвежской?

— Да нет, не фирмы. Вот что, любезный, позовите-ка вашего начальника, босса, или кто тут у вас старший на рейде, — сказал Дмитрий, не сводя тяжёлого взгляда с бледного лица человека за офисным столом, — может, он окажется более сообразительным.

— С-сейчас… — менеджер трясущимися пальцами нашарил клавишу коммуникатора. — Викентий Викторович, подойдите, пожалуйста, к семнадцатому. У меня тут случай такой… нестандартный.

«Старший на рейде» не заставил себя ждать. Он был куда опытнее рядового клерка и при виде морского офицера тут же провернул в мозгу возможные варианты. Жизнь полна неожиданностей: а вдруг это парень — муж или любовник какой-нибудь светской львицы и решил выгодно вложить деньги, оказавшиеся в его распоряжении? Или, скажем, богатый наследник? Все эти предположения были ошибочными, но в одном Викентий Викторович был прав: жизнь действительно полна неожиданностей.

— В-вот, — помертвевший менеджер показал глазами на Ильина. — Вот он… хочет…

— Что вам угодно? — осведомился Викентий Викторович. — Я начальник сектора по работе с клиентами.

— Год назад здесь был музей, — объяснил Дмитрий, — и на этом самом месте стояла модель крейсера «Варяг». А потом пришли вы, и этой модели здесь больше нет. Я хотел, чтобы ваш подчинённый спел мне песню о «Варяге», но он, к сожалению, не знает этого хита и даже не знает о том, что был когда-то такой корабль. И поэтому я хочу, чтобы эту песню спели вы. Или вам она тоже незнакома?

— Вы сумасшедший?

— Нет, я нормальный, это вы сумасшедшие — все. Повторяю: я хочу, чтобы вы спели мне песню «Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг», пощады никто не желает». А если вы этого не сделаете, то я сделаю то, зачем пришёл: взорву себя и весь этот ваш гадюшник. Вот поэтому ваш клерк вас и вызвал.

В лице Викентия Викторовича что-то дрогнуло, но он умел владеть собой и спросил, сохраняя спокойствие:

— Вам нужны деньги, я вас правильно понял? Сколько?

— Нет, — Ильин покачал головой, — вы меня не поняли. Мне не нужны деньги — мне нужна эта песня.

«Сумасшедший, — с облегчением подумал начальник сектора по работе с клиентами, — обыкновенный сумасшедший, свихнувшийся в железной плавучей коробке. Нормальный человек может пойти на риск, чтобы сорвать хороший куш, — он посмотрел на руку офицера, опущенную в карман шинели, — но нормальный человек не будет отказываться, когда этот куш ему предлагают. И нет у него никакой взрывчатки — блефует. Псих — обычный псих».

И Викентий Викторович повернул голову и подал знак охране, не зная, что совершает последнюю ошибку в своей жизни.

Охранники кинулись на Дмитрия с двух сторон, как хорошо обученные сторожевые псы. Они не размышляли — они выполняли приказ.

И тогда лейтенант Ильин нажал кнопку детонатора.

Из окон старинного здания с колоннами на Стрелке Васильевского острова вспышкой гнева выплеснулся огонь, и чёрная невская вода стала багрово-красной…

* * *

— Число погибших уточняется. Точную цифру назвать затруднительно — некоторых разорвало на фрагменты. Личности устанавливаем по именам владельцев невостребованных автомашин, оставленных на парковке перед зданием. В любом случае погибло как минимум несколько десятков человек, а общее число жертв, считая раненых, больше ста. Зданию нанесён серьёзный ущерб: в большом зале все эти перегородки смело, как… Окна выбиты вместе с рамами, повреждены стены и потолок, проломлено межэтажное перекрытие. По предварительной оценке, мощность взрывного устройства была около двадцати килограмм в тротиловом эквиваленте — рвануло, как фугасный снаряд крупного калибра или авиабомба. Хорошо хоть, стены устояли — крепко строили наши предки. Но ремонт нужен серьёзный.

— Ремонт-то сделать можно, но, — полковник ФСБ побарабанил пальцами по столу, — бирже там, похоже, больше не быть.

— Почему вы так считаете, товарищ полковник?

— Потому что в это здание деловых людей теперь и калачом не заманишь — будут то и дело озираться по сторонам. Вспомни судьбу спектакля «Норд-Ост» — после трагедии были попытки возобновить его постановку, да не вышло. У крови стойкий запах, майор… Какие есть версии случившегося?

— Версия одна — подрыв террориста-смертника. Картина характерная. Смущает, что у нас не было никакой информации о готовящемся теракте, и что ни одна экстремистская организация не сделала никаких заявлений и не взяла на себя ответственность. Складывается впечатление, что действовал какой-то маньяк-одиночка.

— Ни хрена себе одиночка — с двадцатью килограммами пластида… И чего его туда понесло? Мотивы? В городе множество мест, где взрыв такой мощности вызвал бы гораздо большие жертвы! Какие предположения насчёт личности этого камикадзе?

— Мы проверили записи внешнего видеонаблюдения. За тринадцать минут до взрыва в здание вошёл морской офицер. Лейтенант. Потом заходили ещё трое мужчин — женщине тащить на себе такой груз затруднительно, — но они по времени уже не успевали подняться на второй этаж. Значит…

— Это значит, майор, что я ничего не понимаю, — зло буркнул полковник, мысленно уже попрощавшийся со своими погонами. — Военный моряк играет в шахида? Какого хрена?

— Не могу знать, товарищ полковник! — майор пожал плечами. — Но при тщательном осмотре места происшествия найдено вот это.

С этими словами он положил на стол маленькую почерневшую звёздочку — такую, какие носит на погонах средний комсостав вооружённых сил Российской Федерации.