Крушение

Целый день метался Окхой по Гойялондо и только вечером уехал, наконец, с почтовом поездом в Калькутту. Утром прямо с поезда он отправился на квартиру Ромеша в Дорджипаре, но дверь оказалась запертой, было ясно, что сюда никто не возвращался.

Заглянул он в жилище Ромеша в Колутоле и тоже кашел его пустым. Тогда, придя в дом Онноды-бабу, он объявил Джогендро, что Ромеш сбежал и ему не удалось его задержать.

— Как все это произошло? — спросил Джогендро.

Окхой рассказал всю историю своих странствий.

Бегство Ромеша с Комолой при появлении Окхоя лишь укрепило подозрения Джогендро.

— Но все эти аргументы для нас совершенно непригодны, — заметил Джогендро. — Не только Хемнолини, а даже и отец повторяет одну и ту же глупость: он не потеряет доверия к Ромешу, пока сам все не услышит из его собственных уст. Дело дошло до того, что, приди сейчас Ромеш и заяви, что в данный момент ничего рассказать не может, отец и тогда, ни минуты не задумываясь, согласится на его свадьбу с Хемнолини. Я нахожусь в очень затруднительном положении. Отец не желает допустить, чтобы дочь страдала, и Хем близка к тому, чтобы капризно заявить: «Все равно выйду замуж только за него, пусть даже у него есть жена». Весьма возможно, отец согласится и на это, лишь бы не причинить ей малейшего огорчения. Теперь, как видишь, нам остается одно: надо выудить у Ромеша признание как можно скорей и любым способом. Тебе, Окхой, нельзя опускать руки ни в коем случае. Я и сам принял бы участие в этом деле, но мне в голову не приходит ни одного хитроумного плана, разве что просто с ним подраться. А теперь, Окхой, прежде всего поди умойся, нельзя пить чай в таком виде.

После умывания Окхой уселся за стол и задумался. В это время в комнату вошел Оннода-бабу, ведя под руку дочь. Однако при виде Окхоя Хем немедленно повернулась и вышла.

— Нехорошо поступает Хем, — раздраженно заметил Джогендро. — Ты не должен потакать ее бестактностям, отец, надо заставить ее вернуться. Хем! Хем!

Но Хемнолини уже была наверху.

— Джоген! Ты лишь портишь мне все дело, — заметил Окхой. — Не говори ей обо мне ни слова. Время — великий исцелитель, а прибегая к насилию, можно все погубить.

С этими словами Окхой допил свой чай и ушел.

Окхоя нельзя было обвинить в недостатке терпения. Он не оставлял раз задуманного, даже если обстоятельства складывались против него. Горячность вовсе не была в его характере. К тому же он не принадлежал к числу гордецов, которые с умным видом пускаются в рассуждения о высоких материях. Да и никакие оскорбления или неприязнь его не смущали. Вообще он действительно был человек терпеливый и сносил все, как бы с ним ни обращались.

Когда Окхой ушел, Оннода-бабу снова привел Хемнолини к чайному столу. Румянец сбежал с ее щек, под глазами легли темные тени.

Девушка вошла с опущенными глазами. Она не могла поднять их на Джогендро, зная, что брат зол и на нее и на Ромеша и сурово их осуждает. Потому-то и не решалась она встретиться с ним взглядом.

Любовь, поддерживая в Хемнолини веру, перед голосом рассудка оказывалась бессильной. Еще позавчера, показав перед Джогендро непоколебимую уверенность в Ромеше, девушка, оставшись темной ночью в спальне наедине со своими мыслями, уже не была так спокойна.

Сначала она, разумеется, ничего подозрительного в поведении Ромеша не видела и, верная данному ему обещанию, не допускала в своем сердце никаких сомнений. И тем не менее они все настойчивей одолевали ее.

Как мать, защищая от смертельной опасности дитя, обеими руками прижимает его к груди, так и Хемнолини изо всех сил старалась удержать в сердце веру в Ромеша, уберечь ее от всех враждебных доводов. Но, увы! Порой силы могут изменить нам.

Эту ночь Оннода-бабу провел в комнате, соседней со спальней Хемнолини. Он слышал, как беспокойно ворочается дочь, и то и дело заглядывал к ней. Но на вопрос:

— Тебе не спится, дорогая?

Неизменно получал ответ:

— А ты почему не спишь, отец? Я-то уже засыпаю… сейчас вот и усну!

На рассвете Хемнолини поднялась на крышу. Все двери и окна в квартире Ромеша были закрыты.

С востока, из-за гряды белоснежных горных вершин, медленно вставало солнце. Этот вновь загоравшийся день вдруг показался девушке до того тусклым и лишенным всяких надежд, что она присела в уголке крыши и, закрыв лицо руками, горько зарыдала. Некому теперь приходить к ней, некого ждать к чаю. Нет уже и радостного сознания того, что близкий ей человек находится рядом, в соседнем доме.

— Хем! Хем!

Хемнолини поспешно встала, вытерла глаза.

— Что, отец? — откликнулась она.

Оннода-бабу подошел к дочери и, ласково гладя ее по спине, сказал:

— Сегодня я поздно проснулся.

Всю ночь тревожился Оннода-бабу за Хемнолини, сон бежал от него, и он задремал только под утро. Но как только солнечные лучи коснулись его глаз, он быстро встал, умылся и отправился проведать дочь. Комната ее оказалась пуста. Тогда он поднялся на крышу. Вид одинокой Хемнолини заставил сердце Онноды-бабу сжаться.

— Пойдем пить чай, дорогая! — сказал он.

Девушке не хотелось сидеть за столом против Джогендро, но она знала, как всегда расстраивают отца малейшие отступления от обычного порядка. К тому же она ежедневно собственноручно наливала отцу чай и не хотела лишать его этой небольшой услуги.

Поэтому, когда утром Оннода-бабу пришел звать ее к чаю, она оперлась на его руку и направилась в столовую.

Спустившись вниз и еще стоя за дверью, Хем услышала, что Джогендро с кем-то разговаривает. Сердце в ней дрогнуло, она подумала, что это Ромеш, — кто же другой мог прийти к ним так рано!

Неверными шагами вошла она в комнату, но увидела Окхоя и, не в силах с собой справиться, выбежала вон.

Оннода-бабу вторично привел ее в столовую, Тогда, придвинувшись поближе к отцовскому креслу, опустив голову, она занялась приготовлением чая.

Поведение Хемнолини выводило Джогендро из себя. Он не мог равнодушно смотреть, как страдает сестра из-за Ромеша. Но возмущение его возросло еще больше, когда он заметил, что Оннода-бабу сочувствует ее горю, а Хем хочет укрыться под сенью отцовской любви от всего мира.

«Как будто все мы преступники! — думал он. — Мы, которые лишь из любви к ней стараемся выполнить свой долг, заботимся о ее счастье, устраиваем ее судьбу!.. И что же в ответ? Ни тени благодарности, нас еще обвиняют. Что касается отца, он вообще ничего не понимает в делах. Настало время не заниматься утешениями, а нанести решительный удар; отец же из жалости к Хем все отдаляет от нее неприятную правду».

— Знаешь, отец, что случилось? — обратился Джогендро к Онноде-бабу.

— Нет. А что такое? — испуганно воскликнул тот.

— Вчера Ромеш с женой отправился гойялондским поездом на родину, но, увидев, что в тот же поезд садится Окхой, сбежал обратно в Калькутту.

Рука разливавшей чай Хемнолини дрогнула, чай расплескался, девушка опустилась в кресло.

Искоса взглянув на сестру, Джогендро продолжал:

— Не понимаю, зачем ему понадобилось бежать? Для Окхоя ведь и раньше все было достаточно очевидно. Прежнее поведение Ромеша уже само по себе нельзя назвать красивым, но такая трусость — желание скрыться с поспешностью вора — кажется мне особенно отвратительной! Не знаю, что думает на этот счет Хем, по-моему же, его бегство — вполне определенное доказательство виновности.

Вся дрожа, Хемнолини поднялась с кресла.

— Я не ищу никаких доказательств, дада! Хотите его судить — дело ваше… А я ему не судья, — сказала она.

— Может ли быть для нас безразличен человек, за которого ты собираешься замуж? — заметил Джогендро.

— К чемутеперь говорить о свадьбе! Вы стремитесь ей помешать, ну и мешайте, если вам так угодно, но не прилагайте напрасных усилий изменить мое собственное решение.

Тут силы изменили девушке, и она разрыдалась. Оннода-бабу поспешно вскочил и, прижав к груди ее залитое слезами лицо, проговорил:

— Пойдем наверх, Хем!..

Глава двадцать третья

Пароход отчалил. В первых двух классах пассажиров не было вовсе, и Ромеш приготовил в одной из кают постель для себя. Утром Комола, выпив молока, раскрыла настежь свою дверь и залюбовалась рекой и проплывающими мимо берегами.

— Знаешь, куда мы едем, Комола? — спросил Ромеш.

— К тебе на родину.

— Но ведь тебе не нравится деревня, вот мы туда и не поедем.

— Ты ради меня раздумал ехать в деревню?

— Конечно, исключительно ради тебя.

— Зачем ты это сделал? — серьезно сказала она. — Мало ли что могу я наболтать, а ты и будешь все принимать всерьез! Из-за таких пустяков и уже обиделся.

— Я и не думал обижаться, — засмеялся Ромеш. — Мне самому не хочется ехать в деревню.

— Куда же мы в таком случае направляемся? — с любопытством спросила Комола.

— На запад.

Услышав про «запад», Комола широко раскрыла глаза.

Запад!.. Чего только не представляется при этом слове человеку, никогда не покидавшему свой дом!

На западе — святые места, целительный климат, красивые пейзажи и города, былое величие империй и царей, сказочные храмы! А сколько древних сказаний, сколько всевозможных легенд о героических подвигах!

Полная восхищения, девушка, продолжала расспросы:

— Куда же именно мы едем?

— Пока еще не решено. Нам предстоит проезжать Мунгер, Патну, Данапур, Боксар, Гаджипур, Бенарес, — в каком-нибудь из этих городов и сойдем.

При перечислении стольких известных и неизвестных названий воображение Комолы разыгралось еще больше.

— Как это интересно! — захлопала она в ладоши.

— Интересно будет потом! А вот как будем мы эти несколько дней питаться? Ты же не захочешь, наверно, есть кушанья, приготовленные матросами на пароходной кухне?

— Какой ужас! — воскликнула Комола с презрительной гримасой. — Конечно, нет!

— И что же ты предлагаешь?

— Сама буду готовить!

— Да разве ты умеешь?

Комола рассмеялась.

— Не понимаю, за кого ты меня принимаешь! Как же мне этого не уметь? Ведь я уже не маленькая, в доме дяди на мне лежала вся стряпня.

Ромеш тут же с раскаянием заметил:

— Вопрос мой действительно был совсем неуместен. А потому давай немедленно займемся сооружением кухни. Как ты на это смотришь?

Он ушел и вскоре притащил небольшую железную печурку. Кроме того, он договорился с ехавшим на пароходе мальчиком из касты каястха[14] по имени Умеш, чтобы тот за небольшую плату и билет до Бенареса носил для них воду, чистил посуду и исполнял всякую другую работу.

— Комола, — сказал Ромеш, — что же мы будем сегодня стряпать?

— А много ли ты мне принес? — заметила она. — Только рис да бобы! Значит, и будут тушеные бобы с рисом.

Нужные для Комолы пряности Ромеш достал у матросов, но она искренне посмеялась над его хозяйственной неопытностью.

— Ну и хорош! Что я стану делать с одними пряностями? И как я их разотру без шил-норы? [15]

Покорно выслушав упреки девушки, Ромеш пустился на поиски шил-норы. Найти ее так и не удалось, пришлось занять у матросов металлическую ступку с пестиком, которую он и принес Комоле.

Она не умела толочь пряности в ступке и несколько растерялась.

— Давай попросим кого-нибудь это сделать, — предложил Ромеш, но поддержки не встретил. Комола решительно взялась за дело сама. Ей как будто даже доставляли удовольствие все эти затруднения в обращении с непривычными предметами. Пряности подскакивали, разлетались во все стороны, и девушка не могла удержаться от смеха. Глядя на нее, смеялся и Ромеш.

Когда закончился эпизод с приготовлением пряностей, Комола, обвязав свободный конец сари вокруг талии, принялась за стряпню. Для приготовления пищи ей пришлось воспользоваться захваченным с собой из Калькутты кувшином из-под сладостей. Поставив его на огонь, девушка обратилась, к Ромешу:

— Ступай живей, искупайся, у меня скоро все будет готово.

Ромеш вернулся во-время, кушанье как раз поспело. Но тут возник вопрос, на чем же есть, так как тарелок у них не было.

— Можно занять у матросов глиняные тарелки, — робко предложил Ромеш.

Комола пришла в ужас от столь необдуманного предложения. Ромеш с виноватым видом пояснил, что он и раньше совершал такого рода грех.[16]

— Что было, то прошло, — сказала Комола. — Но впредь этого не будет, я не выношу подобных вещей!

Затем она сняла крышку с кувшина, тщательно вымыла ее и подала Ромешу.

— Поешь сегодня на этом, а там будет видно.

Когда уголок палубы был начисто вымыт и место для ужина приготовлено, довольный Ромеш принялся за еду. Попробовав кушанье, он заметил, что блюдо получилось очень вкусное.

— Не нужно смеяться надо мной, — смутилась Комола.

— Да нет, какие уж тут шутки! Вот сейчас сама убедишься.

С этими словами он мгновенно опустошил тарелку и попросил еще. На этот раз девушка положила ему гораздо больше.

— Что ты делаешь! А себе, должно быть, ничего и не оставила!

— Тут еще много, не беспокойся, — сказала Комола.

Ей очень льстило внимание Ромеша к ее кулинарному искусству.