Помоги проекту - поделись книгой:
9-я армия — 27357 человек (22 526 пехоты и 4831 конницы), 735 пулеметов, 124 орудия, 26 броневиков и 4 бронепоезда.
10-я армия — 66 644 человек (56 150 пехоты и 10 494 конницы), 992 пулемета, 240 орудий
В резерве командующего фронтом находилось 10 009 человек (9875 пехоты и 134 конницы), 30 пулеметов и 24 орудия.
Заметим, что на 15 октября в 10-й армии было 62 463 бойцов (52 190 штыков и 10 273 сабли) при 933 пулеметах и 195 орудиях, то есть за две недели наступления ее численность выросла на 4181 человек, 59 пулеметов и 45 орудий. В основном это произошло за счет прибытия Вольской дивизии (5298 штыков и сабель), а также за счет пополнений действующих частей; в то же время Котельниковская и Стальная дивизии потеряли за этот же период в сумме около 4000 человек[305]. 5 ноября в распоряжение армии прибыл Рогожско-Симоновский полк (около 2000 штыков).
В целом мы видим, что Царицынская группировка составляла 61 % всех сил Южного фронта, в то время как против нее, по данным штаба фронта, действовало лишь 32 % всех сил противника. Не удивительно, что Главком и председатель РВСР считали, что для обороны Царицына сил у Ворошилова более чем достаточно и был и искренне возмущены плохой активностью 10-й армии.
Через два месяца, на начало января 1919 года, к началу наступления на Дон и после сосредоточения в полосе 8-й армии дополнительных сил (8-я и 9-я армии получили 55 300 человек только маршевых пополнений) общая численность Южного фронта составила 188 300 человек, в том числе 98 400 бойцов[306] (83 600 штыков и 14 800 сабель). По армиям эти силы распределялись следующим образом:
• 8-я армия (с группой Кожевникова) — 41 900 бойцов (38 100 штыков и 3800 сабель), 97 орудий;
• 9-я армия — 22 700 бойцов (18 500 штыков и 4200 сабель), 53 орудия;
• 10-я армия — 34 300 бойцов (27 000 штыков, 7300 сабель), 132 орудия.
Как видно, за ноябрь и декабрь 1918 года 10-я армия потеряла почти половину своего состава — 32 тысячи бойцов, с учетом того, часть раненых вернулась в строй. Пополнений за этот период она практически не получала — все железные дороги были перехвачены противником, поэтому с ноября ее численность осталась практически неизменной.
Против указанных сил по данным штаба Южного фронта оборонялись следующие силы Донской армии:
• Воронежская группировка — 19 300 бойцов (13 100 штыков, 6200 сабель), 53 орудия;
• Балашовская группировка — 33 800 бойцов (22 000 штыков, 11 800 сабель), 39 орудий;
• Царицынская группировка — 31 900 бойцов (15 700 штыков, 16 200 сабель), 112 орудий[307].
Таким образом, процентное соотношение сил противника по этим трем направлениям в начале января составляло 23:40:37. Это тоже данные, полученные от разведки — но очевидно, что они много ближе к действительности, чем цифры, приводимые в октябре 1818 года. Следует отметить, что еще 19 декабря Вацетис оценивал силы противника на Воронежском направлении в 40 штыков — то есть в два раза больше указанного[308].
Очевидно, что к началу января, после окончательного прекращения наступления на Саратов, сохранения фланговой угрозы из района Царицына и значительного усиления воронежской группировки советских войск (8-я армия) ударная группировка Донской армии никак не могла усиливаться — наоборот, ее части должны были передаваться для укрепления других участков. Тем не менее, именно группа Фицхелаурова до сих пор оставалась наиболее многочисленной.
Как мы видим, осенью 1918 года советское командование значительно преувеличивало силы противника на Воронежском направлении — в январе, после общего увеличения Донской армии, у белых здесь было на четверть меньше войск, чем предполагалось в ноябре. В то же время численность противника против Царицына существенно занижалась. Главное же — была занижена численность вражеских сил в полосе 9-й армии. Поэтому не удивительно, что именно здесь, на Саратовском направлении, на стыке с 10-й армией, в ноябре противнику удалось прорвать фронт. И лишь неудача на Царицынском направлении, поставившая под угрозу фланг наступающей группировки, заставила командование Донской армии прекратить наступление вскоре за линией железной дороги Балашов — Камышин.
А. А. Зайцов подтверждает, что Воронежское направлении расценивалось командованием Донской армии как вспомогательное; как и во время летнего наступления, основные силы донцов были сосредоточены на востоке и северо-востоке, против Царицына и Камышина, с целью дальнейшего выхода на Саратов. Об этом говорит и численность подвижных войск белых — почти половину всей кавалерии донцы сосредоточили именно против Царицына, там же находилась и большая часть их артиллерии. Таким образом, и руководство вооруженными силами Республики (Вацетис), и командование Южным фронтом (Сытин) просчитались в оценке численности войск противника и его намерений, а Сталин и Ворошилов в итоге оказались правы.
Нельзя отрицать, что в ходе обороны Царицына осенью 1918 года 10-я армия понесла огромные потери — свыше 30 тысяч человек убитыми и ранеными. Эти потери отнюдь не красят ее командование. Однако 8-я и 9-я армии за тот же период понесли не меньшие потери, а добились куда менее заметных результатов — здесь противник сумел продвинуться вперед, заняв железнодорожные узлы Поворино и Лиски и перехватив ветку на Камышин.
В немалой степени эти неудачи стали следствием измены в штабе Южного фронта. 31 октября из штаба фронта в Козлове в 8-ю армию с директивой о наступлении отбыл военспец Л. Л. Носович, в районе Таловой он перебежал к противнику вместе со всеми документами и шифрами; вскоре после этого органами ЧК был арестован (и позднее расстрелян) по обвинению в измене начальник оперативно-разведывательного отдела фронта, бывший полковник А. Н. Ковалевский. Оба эти офицера прежде служили на высоких должностях в штабе Северо-Кавказского округа и 10-й армии в Царицыне и были удалены оттуда по требованию Сталина и Ворошилова. Трудно отделаться от мысли что неверная оценка распределения сил противника между участками армий фронта в докладной от 30 октября, имевшая столь тяжелые последствия, была сделана Ковалевским совершенно сознательно…
Можно представить эмоции Сталина и Ворошилова, когда на протяжении всех 20-х годов советские историки Гражданской войны продолжали упорно отстаивать версию Троцкого и Вацетиса о том, что главным направлением действий Донской армии было северное. Даже в третьем томе «Истории Гражданской войны», вышедшем в 1930 году, указывается, что частичный отход 10-й армии в сентябре обеспечил донцам силам свободу рук в северном направлении, а при этом октябрьский удар Донской армии в стык 9-й и 10-й армиям характеризуется как «вспомогательный». Не удивительно, что с начала 30-х годов мифология начала раскручиваться в другую сторону…
Подведем итоги. Анализируя конфликт Сталина и Ворошилова с военным и политическим руководством Красной армии, надо признать, что его причиной стала весьма странная ситуация: политический статус командования 10-й армии оказался выше, чем статус командования Южного фронта и фактически сравнялся со статусом Главкома. Такое положение дополнительно подкреплялось оторванностью Царицына от остальных сил фронта, постоянными переменами в руководстве фронтом (а до него участком завесы), а также совершенно справедливым недоверием царицынского командования к фронтовому штабу, вызванным рядом измен его работников. В результате руководство 10-й армии фактически действовало независимо от остальных сил фронта, а при возникновении проблем апеллировало через голову вышестоящего руководства напрямую к Москве — к Ленину.
В свою очередь, командование фронтом, неверно оценив как расстановку сил противника, так и стратегическую ситуацию в регионе, представляло себе ситуацию в весьма искаженном виде. Оно преуменьшило и значение Царицына (в первую очередь для обеспечения действий на Северном Кавказе), и численность сил противника, брошенных на Царицын. И главком, и командование Южного фронта искренне считали, что Царицын и без того имеет слишком много войск — и требовало, чтобы 10-я армия хотя бы отвлекла противника от центра и левого фланга фронта. В то же время командование 10-й армии было куда больше обеспокоено положением на Северном Кавказе, чем ситуацией на Воронежском и Поворинском направлениях. Из остальных направлений его волновало только Себряковско-Еланское, обеспечивавшее связь с центром страны — как прямую железной дорогой на Поворино, так и окольную через Камышин на Балашов.
При этом следует признать, что в сложившейся ситуации представления командования 10-й армии были более адекватными. Царицын действительно являлся центром позиции на Волге, через него можно было осуществлять связь с Кавказом, а также с Астраханью — помимо хлеба, являвшимися также единственными источниками нефти. Наконец, здесь действительно были сосредоточены основные усилия Донской армии, а Воронежское и Балашовское направления для нее являлись лишь вспомогательными. Наконец, промышленное значение Царицына было куда больше. чем даже у Воронежа, за безопасность которого так беспокоилось фронтовое командование.
Возможно, это не являлось заслугой Сталина и Ворошилова, но в создавшейся ситуации оказались правы именно они. Впрочем, следует вспомнить, что Сталин всегда отличался стратегическим мышлением, умением видеть за деревьями лес и не забывать о главном среди множества тактических мелочей. С другой стороны, Ворошилов, даже если не рассматривать его военные дарования, проявил себя как хороший организатор и харизматический лидер. Поэтому тандем Сталин — Ворошилов, сложившийся еще в июне в ходе противостояния руководству штаба Северо-Кавказского округа, оказался весьма эффективен. Следует признать: для большевиков стало огромным счастьем, что эти люди очутились в это время и в этом месте.
По сути, царицынскому руководству можно поставить в вину только чрезвычайно высокие потери 10-й армии, однако на остальных направлениях Южного фронта они оказались не менее высоки, а Северо-Кавказская (11-я) армия вообще лишилась боеспособности, хотя и не была уничтожена полностью. Если Сталин и Ворошилов не проявили себя выдающимися полководцами, то ни один из профессиональных военных — ни Вацетис, ни Снесарев, ни Сытин — в этот период не показал себя заметно лучше. При этом царицынское руководство свою задачу выполнило. Можно лишь предполагать, что если бы у него изначально сложились более удачные отношения с «военспецами», то действия 10-й армии и всего Южного фронта могли бы оказаться гораздо более эффективными, нежели действия всех армий фронта по отдельности.
В данном случае придется еще раз упрекнуть высшее военно-политическое руководство страны — главкома и Реввоенсовет республики с его Полевым штабом. В описанных выше условиях (признаем — достаточно нетривиальных) наиболее оптимальным решением было бы передать Сталину и Ворошилову реальную власть на Южном фронте, объединив под их командованием действия всех пяти армий — 8-й, 9-й, 10-й, 11-й и вновь сформированной в Астрахани 12-й. В этом случае труднее всего было бы подобрать военспеца, с которым могли бы сработаться и Климент Ефремович, и Иосиф Виссарионович, уже почувствовавшие вкус к самостоятельному управлению войсками, а вдобавок успевшие проникнуться недоверием к «военспецам».
С другой стороны, из документов видно, что отношения с бывшим полковником Славеном у Ворошилова сложились вполне нормальные. Причина тому была проста: Славен оказался превосходным психологом, у него хватило ума и такта выбрать для общения с упрямым луганцем добродушно-домашний стиль, при этом не роняя своего авторитета и исподволь добившись, чтобы Ворошилов этот авторитет стал признавать и даже позволил делать себе выволочки. Заметим, что и в военном плане «старичок» Славен проявил себя как опытный и вдумчивый оперативник, умеющий обращать внимание на детали и вычленять из их главное; его приказы четки, доклады хорошо структурированы и информативны.
Возможно, следовало выцарапать из добровольной отставки генерала Бонч-Бруевича — он был весьма неплохим штабистом, а его полная лояльность гарантировалась статусом брата, управляющего делами Совнаркома. Помимо этого, безусловно, следовало перенести штаб фронта из Козлова ближе к «центру тяжести» операций — если не в сам Царицын, то хотя бы в Саратов или Балашов. Нахождение штаба фронта на самом спокойном из его флангов поневоле приковывало внимание его командования к данному флангу, мешая адекватно оценивать ситуацию на других участках. Но ничего этого ни Троцкий, ни Вацетис не сделали.
Что же произошло с героями нашей истории дальше? Судьба И. В. Сталина известна хорошо. Л. Д. Троцкий в начале января 1925 был снят с поста наркомвоенмора и председателя РВС республики и заменен М. В. Фрунзе, но после смерти Фрунзе в конце того же года на его место был назначен К. Е. Ворошилов. И. И. Вацетис 8 июля 1919 года был смещен с поста Главкома и заменен сначала М. Д. Бонч-Бруевичем, а затем С. С. Каменевым; больше видных военных постов он не занимал, с 22 года став профессором Военной академии (позднее Академия имени Фрунзе). П. П. Сытин тоже больше не занимал строевых должностей, в 1920–1921 годах он был военным атташе в «банановой» Грузии, затем преподавал в военных учебных заведениях, с 1934 года вышел в отставку. Данных о П. А. Славене после июня 1919 года нам найти не удалось. А вот на дальнейшей судьбе А. Е. Снесарева стоит остановиться подробнее.
Осенью 1918 года Снесарев получает назначение на должность командующего Западной завесой, чуть позже переименованной в 16-ю Белорусско-Литовскую армию. В июле 1919 года он назначается начальником Академии Генерального штаба, где среди прочих по его инициативе был основан Восточный факультет, на котором он лично читал лекции по Афганистану и Индии, развивал основы геополитической стратегии на Среднем Востоке:
«Если вы хотите ниспровергнуть господствующего над миром властителя или, как иногда говорят, мирового аристократа, то бейте по Индии; если вы хотите подорвать капиталистическую над миром тиранию Англии, бейте ее по Индии».
После прихода к руководству академией Тухачевского и переименования ее в Академию РККА, Снесарев формально понижается в должности — теперь он совмещает руководство восточным факультетом и факультетом военной географии и статистики. Однако он продолжает разрабатывать курсы лекций, начинает работу в Военно-исторической комиссии, в Высшем военно-редакционном совете, а также становится председателем Главной военно-научной редакции. С 1924 гона он профессор и старший руководитель Военно-воздушной академии имени Жуковского, Наконец, в 1927 году Снесарев создает в Москве Институт востоковедения и становится первым его руководителем. Интересная деталь — с 1926 года Снесарев по воспоминаниям его дочери, доцента МГУ Е. А. Снесаревой, в частном порядке вел индивидуальные военно-теоретические занятия с С. М. Буденным по просьбе последнего, причем первый раз посетил Буденного вместе с А. А. Брусиловым. Заметим, что с Семеном Михайловичем Снесарев был знаком еще по Царицыну.
На опалу это ничуть не похоже: крупный ученый получает возможность заниматься любимым делом — исследованием Центральной Азии — и в полной мере раскрыть свои таланты. Трудно представить себе больший простор для ученого: он везде, он занимается всем, под его шагами буквально прогибается мир. Не удивительно, что в 1928 году — уже после поражения во внутриполитической борьбе когда-то покровительствовавшего ему Троцкого и усиления позиций Сталина — Снесарев удостаивается только что учрежденного звания «Герой Труда».
Но вскоре все обрывается. 27 января 1930 года Снесарева арестовывают по обвинению в участии в контрреволюционной монархической организации «Русский национальный союз». Позднее это дело было слито с делом «Весна» — о заговоре «старых офицеров» в Красной армии. Уже в тюрьме он рассказывал своему сокамернику, преподавателю Военно-морской академии капитану В. И. Белли (тому самому, что когда-то командовал эсминцем «Капитан Белли», будущему контр-адмиралу и профессору) что ему вменялись в вину «Георгиевские вечера» — собрания георгиевских кавалеров, проводившиеся у него каждый год в день Святого Георгия (26 ноября по старому стилю). По документам ГПУ, такие вечера у Снесарева проводились с 1924 года. Однако Тинченко добавляет сюда еще одну деталь: когда бывший генерал-лейтенант Д. Н. Надежный пришел на вечер с орденом Красного Знамени, другой бывший генерал, А. В. Новиков при всех упрекнул его, заявив, что это «знак Сатаны». Надежный смутился, свинтил орден и сунул его в карман.
Вот как описывал эти вечера бывший полковник, участник корниловского мятежа, а затем руководитель воздушных сил Красной армии В. Н. Гатовский:
«Каждый раз перед чаем на стол подавался крендель, иногда с изображением георгиевского креста. Все перечисленные участники вечеров обычно приходили с георгиевскими крестами на груди в штатской одежде, а если кто и в военной форме, то без знаков отличий. Надежный Дмитрий Николаевич, имевший орден Красного знамени, приходил также с крестом, но без ордена. Вечера носили форму салонных разговоров, политики совершенно не касались. Помню, что Надежный иногда рассказывал о своих боевых подвигах во время империалистической войны. Во время вечеров кресты оставались на груди и в таком же виде, мы расходились. Устройство вечеров происходило на средства Снесарева. В 1927 году последний раз был устроен такой же вечер 26 ноября по старому стилю на квартире Голубинцева. Были те же лица, за исключением Новикова. Вечер сопровождался в такой же обстановке, участники приходили с крестами. Вечер у Голубинцева был устроен в складчину. Помню, что лично я уплатил 5 рублей».
Трудно сказать, о чем говорили на таких и подобных им собраниях бывшие царские офицеры, а главное — что из этого говорилось всерьез. Даже из внимательного чтения исследования Ярослава Тинченко «Голгофа русского офицерства» возникает впечатление, что если не заговор, то антисоветские разговоры и планы в этой среде все-таки имели место — несмотря на то, что автор пытается доказать совершенно обратное.
Также известно, что Снесарев вместе с В. Н. Гатовским после смерти А. А. Брусилова по просьбе его вдовы занимался «редактурой» мемуаров бывшего генерала «для заграницы в духе „твердолобых”», как зафиксировано в оперативном документе ОГПУ от 21 февраля 1927 года. Наконец, о попытке заговорщиков вербовать его в том же 1927 году докладывал в ОГПУ преподаватель курсов «Выстрел» Яков Михайлович Слащов.
Следует отметить, что Снесарев был крайним консерватором и всячески стремился продемонстрировать свою «военную косточку»: даже по деловым вопросом гражданских и военных преподавателей он принимал в разные дни, а дружеские отношения предпочитал поддерживать с военными, имевшими в старой армии чин не ниже полковника. Более того, собрания у Снесарева проводились во многом «в пику» аналогичным собраниям у преподавателя Академии имени Фрунзе А. А. Свечина — блестящего аналитика, талантливейшего военного мыслителя и тоже бывшего генерала. Будучи на 13 лет моложе Снесарева, Свечин собирал у себя, в основном, молодежь и не скрывал пренебрежительного отношения к «старым генералам».
16 октября 1930 года показания на Снесарева дал бывший капитан Генерального штаба, начальник Управления военных сообщений Киевского округа В. В. Сергеев:
«Будучи знаком с 1919 г. с б. генералом Генштаба Снесаревым, враждебно относящимся к советской власти и, при посещении мною г. Москвы, бывая у него на квартире, я в 1925 г. был завербован Снесаревым во вредительскую организацию. Кто персонально входил в эту организацию, мне известно не было.
При вербовке мне было предложено Снесаревым, поскольку организацией считалось, что существование Советской власти — временное, что власть захвачена узурпаторами, что все ее мероприятия являются утопическими экспериментами, ведущими Россию к гибели, в предвидении неизбежной в ближайшем будущем — помечали в 1928–1929 г. — войны с поляками и румынами, которым должны были оказать существенную помощь западные государства, использовать мое назначение на самостоятельную должность начальника военных сообщений УВО и провести в жизнь ряд вредительских мероприятий, последствием которых явился бы срыв мобилизации и сосредоточения, чтобы тем облегчить полякам и румынам их задачу по разгрому Красной армии, действующей на территории УВО…»
Если это правда, то поведение Снесарева действительно граничило с изменой. Остается правда открытым вопрос — насколько сам он воспринимал всерьез свои слова? Белли пишет, что Снесарев в итоге все-таки дал показания:
В чем же признался Снесарев? 21 октября 1930 года, через пять дней после показаний Сергеева, он дал следующие показания:
«После смерти Брусилова, который связывал с моим именем контрреволюционные надежды, я, как двойной георгиевский кавалер бывшей армии, как основоположник нашей Военной академии, как лицо, вообще пользующееся авторитетом и по своей учености, и по своим личным качествам и, наконец, как человек, имеющий европейское имя, считался одним из его преемников, как по руководящей позиции, так и по тем надеждам, которые с ним связывало контрреволюционное офицерство».
Фактически это признание ровным счетом ничего не значило. Однако на допросе 23 октября Андрей Евгеньевич назвал и имена заговорщиков. В основном это были бывшие генералы: преподаватели Военной академии РККА Д. Н. Надежный, А. А. Свечин, К. И. Бесядовский, В. Г. Сухов, Е. М. Голубинцев, А. Л. Певнев, Н. Л. Владиславский, Е. К. Смысловский, а также находящиеся в отставке А. В. Новиков, А. Н. Галицинский и В. В. Сергеев, уже умершие Н. Я. Капустин и В. Ф. Новицкий, а также расстрелянный в 1927 году бывший полковник, профессор Военной и Военно-воздушной академий А. Н. Вегекер.
Собственно, именно с этих показаний и родилось так называемое дело «Весна», объединившее все прочие дела о заговорщической деятельности бывших царских офицеров. Но что же именно инкриминировалось военным, чьи имена назвал Снесарев? Это конкретизирует в своих показаниях тот самый Д. Н. Надежный, «пострадавший» за свой орден Красного Знамени:
«Характер этих собраний определился после выступления Брусилова, которое состоялось, вероятно, в 1923 году. Выступление Брусилова имело характер призыва к единению бывших георгиевских кавалеров, служивших в Красной армии, с тем, чтобы при возможном изменении политической обстановки применить свои силы для блага Родины. Выступление Брусилова носило характер контрреволюционный. Выступление Брусилова можно считать началом организации бывших георгиевских офицеров. В условиях советской действительности эта организация была контрреволюционной.
В последующие годы собрания этой организации повторялись до 1927 года, причем открыл их А. Е. Снесарев, который в своих выступлениях проводил мысль, высказанную Брусиловым».
Понятно, что оскорбленный георгиевцами Дмитрий Николаевич мог сгустить краски. Но примерно то же подтвердил арестованный по показаниям Снесарева заведующий кафедрой артиллерии Академии РККА, бывший полковник Е. М. Голубинцев, ранее живший со Снесаревым в одной квартире, но позднее разругавшийся с ним:
«Ген. Брусилов произнес речь, в которой отметил, что ему, как бывшему командующему одной из армий в империалистическую войну, особенно отрадно видеть в тесной семье офицеров армии и что, несмотря на то что все мы волею судеб сейчас служим в Красной армии, мы все же не забываем старых традиций русского офицерства. Примерно в этом духе им была произнесена речь. Снесарев говорил ответное слово, в котором подчеркнул, что все мы, присутствующие, в дальнейшем не будем терять друг друга из виду и праздновать наши старые войсковые праздники».
Надо заметить, что сам Голубинцев ни в чем не признался — ни в ведении антисоветских разговоров, ни в участии в контрреволюционных организациях, заявив, что о таковых ничего не знал и никто туда его никогда не вербовал. При этом он сделал важное заявление, поясняя свою принципиальную позицию:
«Формулу лояльного работника я не признаю вообще, а в Красной армии не допускаю: командир Красной армии может быть только активным работником, командир Красной армии должен быть командир-революционер, готовый в любую минуту стать на защиту пролетарской революции. Таким я был, таков есть и таким буду, если будет к тому предоставлена мне возможность».
Это высказывание, пусть в косвенной форме, но фактически упрекало Снесарева и участников «Георгиевских вечеров» в некорректном поведении. По делу «Весна» Голубинцев получил фактически минимальный срок — 5 лет. Дальнейшая его судьба нам неизвестна, однако в списках расстрелянных в 1930-х — 1950-х годах он не значится.
Надо заметить, что большинство арестованных в 1930 году по «делу генштабистов» так или иначе давали признательные показания. И пусть они признавались в не слишком серьезных вещах, типа антисоветских разговорах и «ностальгических» собраниях, вдобавок к этому они называли имена — то есть давали ниточки на других людей. Совершенно отказывались признаваться, подобно Голубинцеву, относительно немногие. Например, не признался ни в чем арестованный 28 февраля 1931 преподаватель курсов «Выстрел», бывший полковник Генштаба и командующий 15-й и 7-й советскими армиями под Петроградом С. Д. Харламов. В итоге он был приговорен к 3 годам заключения условно и сразу же восстановлен на всех должностях. Также в 1931 году были освобождены еще до суда бывшие генералы А. Л. Певнев и Ф. Ф. Новицкий. Был арестован, но затем освобожден инспектор артиллерии РККА бывший полковник В. Д. Грендаль, позднее ставший генерал-полковником артиллерии и заместителем начальника ГАУ.
Родные Снесарева писали его сослуживцам — Буденному, Ворошилову, Сталину. Буденный ответил, что, к сожалению, ничем помочь не может. Ворошилов не ответил вообще. А Сталин… он тоже не ответил на письмо и телеграмму, но написал Ворошилову записку:
Суд над генштабистами состоялся 18 июля 1931 года. Коллегия ОГПУ приговорила бывшего военного министра Временного правительства А. И. Верховского, бывших генералов А. Е. Снесарева и Е. К. Смысловского к высшей мере наказания, однако последним двум приговор тут же заменяют на 10 лет лагерей. Приговор Верховскому тоже был отложен и заменен на 10 лет чуть позднее.
В отличие от более поздних фигурантов дела «Весна», давших более серьезные показания (там фигурировали уже конкретные планы мятежа и обвинения в диверсиях с человеческими жертвами), подавляющее большинство осужденных генштабистов, вне зависимости от приговоров, вскоре было освобождено, многие из них уже в 1934–1935 годах восстановлены в званиях и должностях. Впрочем, именно последним повезло меньше всего — через пару-тройку лет они вновь угодили в мясорубку 1937–1938 годов…
Снесарев попадает на Соловецкие острова, затем — в Свирьлаг. В 1934 году его досрочно освобождают из заключения. Но бывшему генералу было уже под 70 лет; в декабре 1937 года он умер и был похоронен на Ваганьковском кладбище.
Приведенная нами биография Снесарева, а также многих других бывших царских офицеров позволяет лучше понять психологию и взгляды этой общности, к которой относилось большинство «старых военспецов». А ведь в 1918 году эти взгляды были куда более радикальными, пусть и скрывались более тщательно. Поэтому нельзя не признать, что недоверие большевистских руководителей к военным специалистам было вполне обоснованно. Если измен со стороны «спецов» после лета 1918 года (когда падение большевиков казалось уже предрешенным) было сравнительно немного, это в первую очередь объясняется отвратительной работой белой и антисоветской агентуры, не сумевшей (как выясняется сегодня) наладить сколь-нибудь эффективной работы среди руководства Красной армии. Огромную роль сыграло также психологическое давление кампании «красного террора» вкупе с контролем со стороны комиссаров и такими экстремальными мерами, как взятие в заложники родственников.
Сказанное вовсе не отменяет того, что мотивы и позиции «военспецов» могли оказаться весьма разными. Не следует забывать, что многие из них за отказ изменить красным поплатились жизнью — среди них бывшие генералы А. П. Николаев, А. В. Соболев, А. В. Станкевич, барон А. А. Таубе, расстрелянные или повешенные белыми.
В целом при изучении действий и побуждений тех или иных личностей времен Гражданской войны ни в коем случае не следует упускать или приуменьшать роль гигантского раскола в российском обществе, в итоге вылившегося в трехлетнее междоусобное противостояние. Если одна сторона не может понять другую и не в состоянии объяснить ее побуждения иначе, чем набором отрицательных качеств, это еще не значит, что она целиком права. Скорее, наоборот, подобная ситуация говорит о нежелании понимать происходящее, то есть повышает долю ответственности этой стороны за общую трагедию.
В статье, кроме указанных выше, использованы материалы из первого тома «Документов по истории Гражданской войны в СССР» (М.: Политиздат, 1941), а также работы Я. Тинченко «Голгофа русского офицерства» и с сайта, посвященного А. Е. Снесареву (http://a-e-snesarev.narod.ru/). Ссылок на эти источники мы не даем, чтобы не перегружать материал.
В. Гончаров
Красный террор в Царицыне — правда и вымыслы
После того как в итоге ссоры с Ворошиловым военком Северо-Кавказского военного округа бывший генерал Снесарев был вызван в Москву для доклада Высшему военному совету, приказом № 1 Военсовета СКВО от 22 июля 1918 года временно исполняющим обязанности военного руководителя округа был назначен бывший полковник царской армии Ковалевский; начальником штаба округа стал начальник его оперативного управления бывший полковник Носович. Одновременно Ковалевский был введен в состав Военного совета округа. Однако уже 4 августа за «проявление упадочнических настроений» Ковалевский был смещен со всех должностей и заменен Ворошиловым. 10 августа 1918 года с поста начальника штаба округа был смещен и Носович, уличенный в антисоветских настроениях. Оба они были арестованы — а затем отпущены по распоряжению представителей Москвы. Позже Носович перебежал на сторону белых, а Ковалевский был расстрелян по обвинению в измене. И если относительно участия последнего в заговоре можно сомневаться, то Носович принял в нем самое активное участие — о чем позднее сам рассказывал в «белой» прессе.
В июне 1918 года в Царицын, на вокзал Юго-Восточной железной дороги из Москвы прибыл специальный поезд Главконефти, состоявший из 9 классных вагонов. Через некоторое время поезд был переведен на Кавказский вокзал, откуда должен был проследовать в Бак. Однако к этому времени железнодорожная связь с Баку была окончательно прервана, поэтому прибывшая комиссия Главконефти осталась в Царицыне[309].
В составе комиссии из Москвы прибыл и инженер Алексеев, облеченный правительственными полномочиями по вопросам развития нефтяной промышленности. При нем был персонал из молодых инженеров, среди которых находились и два сына Алексеева (один из них — в прошлом офицер). Инженер располагал девятью миллионами рублей, предназначенными для использования в нефтяной промышленности по прибытии на Кавказ…
В действительности Алексеев, по позднейшему рассказу Носовича, являлся представителем одной из московских контрреволюционных организаций; он привез с собой деньги для организации восстания. К заговору оказались причастны ряд бывших офицеров, служивших в штабах и тыловых частях Красной армии, а также бывший уездный комиссар Временного правительства правый эсер Котов.
В Царицыне Алексеев вошел в контакт с местной подпольной организацией, судя по всему, эсеровской, так как она «стояла на позициях Учредительного собрания» (выражение Носовича). Восстание, приуроченное к наступлению Краснова, должно было начаться в ночь на 18 августа. Предполагалось, что в мятеже примут участие около 3000 человек, возглавляемые служившими в Красной армии бывшими офицерами; в их распоряжении было 2 орудия и 6 пулеметов и 2 орудия. Однако из-за плохого знания обстановки Алексеев решил привлечь к мятежу части расположенного в городе 1-го Сербского революционного полка (по словам Носовича — «сербский батальон»). Однако сербы не пошли на восстание, а сообщили о нем в ЧК. 17 августа, накануне выступления, подпольная организация была раскрыта. В городе начались массовые аресты.
Доктор экономических наук В. И Лоскутов в статье «Сталин в Царицыне» утверждает, что
Действительно, для содержания большого количества арестованных в Царицыне использовалась баржа — в ситуации опасности восстания такой метод нельзя не признать логичным. К примеру, в октябре баржи в Царицыне использовались вновь — на этот раз для содержания солдат из взбунтовавшейся Вольской дивизии. Получается, что царицынская баржа топилась, а потом поднималась несколько раз…
Сами истории о затопленных баржах, набитых «врагами народа», идут еще от времен Великой французской революции, их охотно пересказывают журналисты. Однако нигде в серьезных источниках упоминания о
Надо заметить, что использование барж в качестве передвижных (а вдобавок еще и мобильных) тюрем носило в Гражданскую войну достаточно массовый характер. Очевидно, первый прецедент использования тюремных барж имел место в июне 1918 года, во время эвакуации Уфы под натиском чехов, на железную баржу было погружено 102 арестанта — 68 пленных чехов и 34 заложника из местной «буржуазии». Баржа была отбуксирована к Сарапулу, где местная ЧК расстреляла 9 заложников, остальные были переведены в городскую тюрьму[311]. Во время Ярославского мятежа в июле 1918 года повстанцы полковника Перхурова аналогичным образом использовали баржу в качестве надежного места заключения для арестованных большевиков. Осенью 1918 года получила мрачную известность «баржа смерти» на Каме, в районе пристани Гольяны, организованная ни кем-нибудь, а популярными ныне воткинскими рабочими-повстанцами; на ней были расстреляны около 60 человек[312]. Одному из узников этой баржи удалось бежать и добраться до красных позиций, после чего командующий Волжско-Камской флотилией Раскольников выслал вверх по реке три миноносца, которые захватили баржу вместе с буксиром, отвели к своим и освободили заключенных[313]. Известно, что в марте 1919 года, при первом занятии Одессы «Вооруженными силами Юга России» аналогичная баржа использовалась в качестве тюрьмы деникинцами, о чем встречаются упоминания в мемуарной и публицистической литературе; например, на этой барже был расстрелян разведчик-чекист, переводчик при штабе французского экспедиционного корпуса Жорж де Лафар.
Не будем забывать, что Чрезвычайные комиссии являлись централизованными организациями, они вели отчетность по всем арестованным и расстрелянным, и если где-нибудь в уездной ЧК кого-то вполне могли расстрелять без составления отчета, то уж никак не в крупном промышленном центре, где все было на виду и не могло не вызвать реакцию властей.
Это и произошло в Царицыне. Командированный сюда член коллегии Нефтяного комитета К. А. Махровский с тревогой сообщил в Москву, что 19 августа местной ЧК здесь были расстреляны 5 человек, 20-го — 4 человека, 21-го — 1 человек. Очевидно, в ответ на эту информацию из Москвы пришло указание разобраться. Ленин, по его собственным словам, сказанным в 1919 году на VIII съезде партии, был очень обеспокоен случившимся:
22 августа исполком Царицынского совета избрал комиссию по проверке деятельности Царицынской ЧК. Заметим, что ранее в Царицынской ЧК уже имели место расстрелы сотрудников за превышение служебных полномочий[314]. Однако на это раз в ЧК заявили, что имеют неограниченные полномочия из Центра и на месте никому отчета о своей деятельности давать не будут[315]. Расстрелы имели место и в последующие дни — однако их масштабы не ясны; очевидно, что до 30 августа они были штучными.
По данным, выявленным И. С. Ратьковским, с января по июль 1918 года по всей территории России органами ЧК было расстреляно 278 человек, из них около половины составлял уголовный элемент, а еще четверть — советские служащие, красноармейцы и чекисты; на долю контрреволюционеров приходилось порядка четверти, то есть около 70 человек. В августе были расстреляны уже 403 человека, из них четверть уголовников и 10 % советских работников. Таким образом, число расстрелянных «за контрреволюцию» резко увеличилось, вырос и их процент в общем количестве жертв ЧК. Однако расстрелы по приговорам ЧК сразу нескольких человек все еще случались достаточно редко — отсюда и весьма быстрая реакция на случившееся в Царицыне ак Москвы, так и местных советских властей. Вряд ли в этих условиях можно было безнаказанно затопить баржу с заключенными.
Однако 30 августа в Москве, на заводе Михельсона двумя пулями из «браунинга» был тяжело ранен Ленин. Одновременно в Петрограде был убит председатель местной чрезвычайной комиссии М. С. Урицкий. Заметим, что к этому моменту ПетроЧК успела вынести всего 21 смертный приговор, из которых 10 за уголовные преступления и преступления по должности, остальные — за довольно бессмысленный заговор, по утверждению Марка Алданова, вызванный резким неприятием Брестского мира; его участники даже планировали взорвать Смольный. Заметим, что до августа в Петроградской ЧК расстрелов не было вообще. К несчастью, среди расстрелянных оказался любовник студента Леонида Канегиссера…
А ведь именно Урицкий сдерживал активность трусоватого Зиновьева, который после покушения на себя 27 августа требовал развернуть в городе беспощадный террор. К примеру, летом 1918 года в Красном Селе имела место попытка восстания, организованная капитаном М. Г. Дебогорий-Мокриевичем и полковником-авиатором Моренном. Арестованный капитан Мокриевич, как следует из некролога, опубликованного в 1926 году в информационном листке лейб-гвардии Финляндского полка «Финляндец»[316],
И лишь с гибелью Урицкого Григорий Евсеевич сумел развернуться вовсю — только за следующие два дня в городе было расстреляно 512 человек, а к концу сентября число жертв перевалило за 800.
Но мы забежали вперед. 31 августа стало первым днем «красного террора» — хотя официально эта кампания была объявлена только 5 сентября. По всей стране прокатилась волна призывов к беспощадным расправам над «контрреволюционерами»; насколько это явление было стихийным, а насколько спланированным (и кем) — тема для более серьезной работы, нежели наша…
2 сентября в «Известиях» была опубликована телеграмма Сталина, Ворошилова и Минина, от имени Военного совета СКВО сообщавших, что в ответ на покушения на Ленина и Урицкого в Царицыне будет организован «
Поделиться книгой: