Утопленник из Блюгейт-филдс

— Надеюсь, Альби вернется, — сказал Питт, предчувствуя беду.

Впрочем, может быть, Альби действительно вернется. В конце концов, почему бы и нет? Как он сам говорил, здесь у него хорошая комната и постоянная клиентура. Можно разве только предположить, что он нашел себе одного клиента, требовательного, ненасытного, не желающего ни с кем делиться, притом достаточно состоятельного, чтобы тот полностью содержал его для своего собственного ублажения. О подобных подарках судьбы мечтал каждый такой подросток, как Альби.

— Значит, он вернется, — язвительно заметил домовладелец. — А вы, стало быть, собираетесь до тех самых пор торчать здесь словно столб? Вы распугаете всех моих… посетителей! Для такого заведения нет ничего хорошего в том, если вы стоите здесь! Это навевает дурные мысли. Люди станут думать, будто тут что-то стряслось!

Питт вздохнул.

— Конечно, нет. Но я вернусь. И если ты выгонишь Альби или сделаешь ему плохо, я отправлю тебя в Колдбат-филдс прежде, чем твои гнусные ноги успеют коснуться земли!

— Вижу, он вам приглянулся, да? — Лицо старика скривилось в грязной ухмылке. Воспользовавшись замешательством Питта, он выбил его ногу из щели и захлопнул дверь.

Инспектору не оставалось ничего другого, кроме как отправиться обратно в полицейский участок. Он и так уже опаздывал, а у него было еще много дел.

Гилливрей несказанно обрадовался известию относительно поджигателя, и прошло четверть часа, прежде чем он наконец спросил у Питта, почему тот так задержался.

Инспектор предпочел подойти к правде окольным путем.

— Что вам еще известно об Альби Фробишере? — спросил он.

— О ком? — нахмурился Гилливрей, словно не сразу сообразив, о ком идет речь.

— Об Альби Фробишере, — повторил Питт. — Что вам еще о нем известно?

— Помимо чего? — в раздражении спросил сержант. — Он мужчина-проститутка, вот и всё. Чего еще не хватает? Какое нам дело до всего остального? Мы не можем арестовывать всех гомосексуалистов города, ибо в таком случае мы только этим и будем заниматься. К тому же надо еще доказать, что он занимался своим ремеслом, а как это сделать, не привлекая его клиентов?

— А что плохого в том, чтобы привлечь клиентов? — впрямую спросил инспектор. — Они виновны нисколько не меньше его, а то и больше. Им не нужно думать о том, как заработать на кусок хлеба.

— Мистер Питт, вы хотите сказать, что проституция — пристойное занятие? — спросил потрясенный Гилливрей.

Обыкновенно лицемерие приводило Томаса в бешенство. На этот раз, поскольку этот вопрос вырвался у сержанта совершенно непроизвольно, его захлестнула полная безысходность.

— Разумеется, нет, — устало произнес инспектор. — Но я могу понять, как многие из тех, кто торгует своим телом, доходят до этого. А вы осуждаете тех, кто прибегает к услугам проституток, в том числе даже подростков?

— Нет! — вырвалось у Гилливрея. Сержант был оскорблен; сама эта мысль вызывала у него отвращение. Затем до него дошло, какие выводы естественным образом вытекали из его предыдущего заявления. — Ну… я хотел сказать…

— Да? — терпеливо спросил Питт.

— Это не приведет ни к чему хорошему. — Гилливрей покраснел, говоря эти слова. — У тех, кто общается с Альби Фробишером, есть деньги — скорее всего, это люди благородного происхождения. Не можем же мы арестовывать людей этого круга за такие мерзости, как половые извращения. Только подумайте, к чему это приведет.

Питту можно было ничего не отвечать; он знал, что выражение его лица будет достаточно красноречивым ответом.

— У многих людей самые… самые разнообразные вкусы. — Щеки Гилливрея стали пунцовыми. — Не можем же мы лезть в чужие дела. Все то, что делается приватно, так, чтобы никто об этом не знал… — Набрав полную грудь воздуха, он с шумом его выдохнул. — В общем, лучше оставить их в покое! Нам нужно думать о настоящих преступлениях — мошенничестве, воровстве, разбое и тому подобном, — в которых есть пострадавшие. То, чем благородный господин занимается у себя в спальне, касается только его одного, и если эти деяния противоречат законам божьим — в качестве примера можно привести прелюбодеяние, — лучше предоставить карать за них самому Господу.

Усмехнувшись, Питт посмотрел в окно на струйки дождя, стекающие по стеклу, и мокрые улицы.

— Если только, конечно, речь не идет о Джероме.

— Джерома судили не за его противоестественные наклонности! — с жаром возразил Гилливрей. — Его осудили за убийство!

— Вы хотите сказать, что, если бы он не убил Артура, вы бы закрыли глаза на все остальное? — изумленно спросил инспектор. Затем внезапно до него дошло, что Гилливрей сказал: «его осудили за убийство», а не «он виновен в убийстве». Что это было — неудачное выражение или непроизвольное признание тех сомнений, которые оставались у него?

— Если бы Джером не убил Артура, полагаю, никто ни о чем не узнал бы. — У Гилливрея был наготове идеальный, рассудительный ответ.

Питт не стал ничего возражать; скорее всего, это было так. И, разумеется, если бы его сын не был убит, Энсти Уэйбурн ни за что не стал бы преследовать Джерома в судебном порядке. Кто в своем рассудке будет сам раздувать подобный скандал? Уэйбурн просто выставил бы наставника вон без рекомендаций и на том удовлетворился бы. Одних только бездоказательных намеков на небезупречные моральные устои Джерома было бы достаточно для того, чтобы разбить его карьеру, а имя Артура осталось бы даже неупомянутым.

— В любом случае, — продолжал Гилливрей, — все это дело осталось позади, и вы только породите множество ненужных проблем, цепляясь за него. Я больше ничего не знаю об Альби Фробишере и предпочитаю ничего не знать. И вы должны согласиться, сэр, что так будет лучше — при всем моем уважении к вам.

— Вы верите в то, что Джером убил Артура Уэйбурна? — неожиданно спросил Питт, удивив даже самого себя столь наивно откровенным вопросом.

Голубые глаза Гилливрея вспыхнули, выражая внутренний дискомфорт.

— Я не присяжные, мистер Питт, и не мое дело судить о виновности или невиновности Джерома. Не знаю. Все показывает на то, что он действительно убил Артура. И, что гораздо важнее, закон нашей страны решил именно так.

— Понятно.

Больше добавить было нечего. Оставив эту тему, Томас вернулся к делу о поджоге.

Еще дважды Питту удавалось выбраться в Блюгейт-филдс, в тот район, где находился дом, в котором снимал комнату Альби Фробишер. Тот так и не вернулся. Когда инспектор пришел в третий раз, дверь ему открыл подросток еще моложе Альби, с любопытным циничным взглядом, сразу же пригласивший его войти. Комната была сдана новому постояльцу. Альби нашли замену, будто его вообще никогда не существовало. В конце концов почему должно пустовать великолепное жилье, в то время как оно могло бы приносить выручку?

Питт осторожно навел справки в нескольких других полицейских участках, расположенных в похожих районах — Севен-Дайлс, Уайтчепеле, Майлс-Энде, Сент-Джайлсе, Девилз-акр, — но никто не слышал о том, чтобы Альби перебрался туда. Само по себе это еще ничего не означало. Тысячи попрошаек, проституток, мелких воришек постоянно перебираются с место на место. Многие из них умирают молодыми, однако в человеческом море о них думают не больше, чем об одной волне на океанских просторах, такой же безликой и не отличимой от других. Определенные имена и лица остаются в памяти, потому что их обладатели поставляют информацию о преступном мире, благодаря которой по большей части и удается раскрывать многие преступления, однако подавляющее большинство мелькает мимо анонимной массой.

И Альби, подобно Абигайль Винтерс, исчез бесследно.

На следующий день, не имея никаких определенных планов, Питт отправился в Ньюгейтскую тюрьму навестить Мориса Джерома. Как только инспектор вошел в ворота, его встретил знакомый запах: казалось, будто со времени его предыдущего визита прошло всего несколько мгновений. Всего несколько мгновений с тех пор, как эти высокие сырые стены смыкались вокруг него.

Джером сидел на соломенном тюфяке точно в той же позе, что и тогда, когда Питт видел его в последний раз. Он по-прежнему был гладко выбрит, однако его лицо посерело, кожа обтянула скулы, нос заострился. Воротничок сорочки по-прежнему был белоснежный и накрахмаленный. В этом, несомненно, чувствовалась рука Эжени.

Внезапно инспектор поймал себя на том, что при виде этого скорбного зрелища у него внутри все переворачивается. Ему пришлось сглотнуть слюну и сделать глубокий вдох и выдох, чтобы справиться с тошнотой.

Стражник закрыл за собой дверь. Обернувшись, Джером посмотрел на вошедшего. Питт был потрясен его умным, проницательным взглядом.

Он думал об этом человеке как о предмете, как об абстрактной жертве; на самом деле умом Джером нисколько не уступал самому Питту и уж конечно же многократно превосходил своих тюремщиков. Он знал, что с ним произойдет, но при этом нисколько не походил на затравленное животное, а оставался человеком, обладающим рассудком и воображением. Наверное, он умрет сто раз до того последнего утра своей жизни, почувствует прикосновение веревки, ощутит боль в том или ином виде. Ему не удавалось сосредоточиться и полностью выбросить из головы подобные мысли.

Мелькнула ли на лице у Джерома надежда?

Какой невероятной глупостью было прийти сюда! Каким бесчеловечным садизмом! Заключенный и инспектор встретились взглядами, и надежда погасла.

— Что вам нужно? — холодно спросил Джером.

Питт сам не знал, что ему нужно. Он пришел только потому, что времени оставалось так мало, и если не прийти сейчас, быть может, прийти больше не удастся вообще. Быть может, где-то в подсознании у него теплилась надежда на то, что Джером скажет что-нибудь важное, укажет новое направление расследования. Однако высказать эти мысли вслух, намекнув на существование хоть какой-то надежды, было бы непростительным утонченным истязанием.

— Что вам нужно? — повторил Джером. — Если вы ждете от меня признания в надежде на то, что это позволит вам спать спокойно, вы напрасно теряете время. Я не убивал Артура Уэйбурна, я не имел — и не желал, — его ноздри раздулись от отвращения, — никаких физических отношений ни с ним, ни с другими мальчиками.

Питт подсел к нему на тюфяк.

— Полагаю, вы также не бывали у Абигайль Винтерс и Альби Фробишера? — спросил он.

Джером подозрительно взглянул на него, ожидая издевку. Которой не было.

— Нет.

— Вы знаете, почему они солгали?

— Нет. — Его лицо исказилось. — Вы мне верите? Правда, теперь это уже не имеет никакого значения. — Это был не вопрос, а констатация факта. В Джероме не осталось больше ни легкости, ни свободы. Жизнь ополчилась против него, и он уже не ждал, что это изменится.

Безысходность его слов задела Питта.

— Да, — сказал он. — Теперь это уже не имеет никакого значения. И я даже не могу сказать, верю ли вам. Но я вернулся к той девушке, чтобы еще раз поговорить с ней. Она исчезла. Тогда я отправился к Альби, и он также исчез.

— Это не имеет никакого значения, — повторил Джером, уставившись на сырые камни в противоположном углу камеры. — До тех пор пока оба мальчишки будут продолжать лгать, утверждая, что я приставал к ним.

— Почему они так поступают? — откровенно спросил инспектор. — Какой смысл им лгать?

— Злоба — какой же еще? — Голос Джерома был пропитан презрением: презрением к мальчикам, потому что они, поддавшись личной обиде, опустились до бесчестья, и к Питту, показавшему себя таким тупым.

— Почему? — настаивал инспектор. — Почему они не любили вас настолько сильно, что не погнушались сказать неправду? Чем вы вызвали такую ненависть?

— Я пытался заставить их учиться! Пытался научить их самодисциплине, порядку!

— И что же в этом плохого? Разве их отцы не хотят того же самого? Весь их мир определяется этими правилами, — рассудительно заметил Питт. — Самодисциплина настолько жесткая, что мальчишки терпят физическую боль, лишь бы не потерять свое лицо. В детстве я не раз наблюдал, как представители высшего класса прячут невыносимые страдания, только чтобы не показывать, что они получили травму, так как в этом случае их не возьмут на охоту. Я помню одного лорда, который панически боялся лошадей, но он с улыбкой садился в седло и весь день скакал верхом, после чего возвращался домой, и его всю ночь напролет тошнило от сознания того, что он остался жив. И так продолжалось из года в год, но лорд не собирался признавать, что ненавидит охоту, так как это унизило бы его в глазах его знакомых.

Джером молчал. Это было то самое глупое мужество, которым он восторгался, и ему было неприятно видеть это качество у представителей того класса, для которого он всегда оставался чужим. Единственным его ответом на подобное отторжение была ненависть.

Вопрос остался без ответа. Джером не знал, зачем мальчишкам понадобилось лгать, и Питт также это не знал. Вся беда была в том, что инспектор не верил, что они лгут, однако в обществе Джерома он искренне верил, что тот говорит правду. Это же было невозможно!

Просидев молча еще минут десять, Питт крикнул, вызывая охранника. Говорить больше было нечего; пустые любезности явились бы оскорблением. У Джерома не было будущего, и притворяться в обратном было жестоко. Какой бы ни была правда, инспектор считал своим долгом относиться к Джерому с уважением.

На следующий день утром Питта первым делом потребовал к себе Этельстан. У двери кабинета инспектора ждал констебль, передавший приказ немедленно явиться к начальству.

— Да, сэр? — спросил Питт, как только громогласный голос суперинтенданта разрешил ему войти.

Этельстан сидел за столом. Он даже еще не успел раскурить сигару, и его лицо было покрыто пятнами гнева, который при появлении инспектора ему пришлось подавить.

— Кто, черт побери, приказывал вам навещать Джерома? — раздраженно произнес суперинтендант, приподнимаясь в кресле, чтобы придать себе больший рост.

Питт почувствовал, как у него напряглись мышцы спины и натянулась кожа на черепе.

— Я не знал, что для этого требуется разрешение, — холодно ответил он. — Раньше такого не было.

— Питт, не смейте мне дерзить! — Выпрямившись в полный рост, Этельстан оперся о стол. — Дело закрыто! Я сказал вам это еще десять дней назад, когда присяжные вынесли вердикт. Вас оно больше не касается, и я приказал вам оставить все в покое. Но вот теперь я слышу, что вы копошитесь у меня за спиной — пытаетесь встретиться со свидетелями! Какого черта вам нужно?

— Я не встречался ни с одним из свидетелей, — честно сказал Питт, хотя дело тут было вовсе не в отсутствии желания с его стороны. — Я не смог — они исчезли.

— Исчезли? Что вы хотите сказать — «исчезли»? Люди такого сорта постоянно приходят и уходят — сброд, отстой общества, вечно кочуют с места на место. Хорошо хоть нам вообще посчастливилось их найти, а то мы так бы и не получили их показания. Не говорите чушь. Эти люди не исчезли в том смысле, в каком может исчезнуть порядочный гражданин. Они просто перебрались из одного публичного дома в другой. Это ничего не значит — абсолютно ничего. Вы меня слышите?

Поскольку суперинтендант орал во весь голос, этот вопрос был излишним.

— Разумеется, сэр, я вас слышу, — с каменным лицом промолвил Питт.

Этельстан побагровел от ярости.

— Вытянитесь по швам, когда я с вами разговариваю! А теперь я слышу, что вы встречались с Джеромом — причем не один раз, а дважды! Для чего, хотелось бы мне знать, для чего? Нам уже больше не нужно чистосердечное признание. Его вина доказана. Присяжные признали его виновным — таков закон нашей страны. — Разведя руки в стороны, суперинтендант скрестил их перед собой наподобие ножниц. — Дело закрыто. Полиция Большого Лондона платит вам за то, Питт, чтобы вы ловили преступников, и в первую очередь за то, чтобы вы по возможности предотвращали преступления. Вам не платят за то, чтобы вы защищали преступников и дискредитировали суды, ставя под сомнение их решения! Итак, если вы не можете надлежащим образом выполнять свою работу, как вам приказано, вам лучше уйти из полиции и найти себе какое-нибудь другое занятие. Вы меня понимаете?

— Нет, сэр, не понимаю! — Питт стоял, вытянувшись в струнку. — Вы хотите, чтобы я делал только то, что мне прикажут, в точности так, как мне прикажут, не прислушиваясь к голосу своего рассудка, к своему опыту, — или в противном случае я буду уволен?

— Не притворяйтесь тупицей, черт побери! — хлопнул по столу рукой Этельстан. — Естественно, нет! Вы следователь — но, черт возьми, вы не можете браться за любое дело, какое вам вздумается! Я предупреждаю вас, Питт, что, если вы не оставите дело Джерома в покое, я снова отправлю вас патрулировать улицы рядовым констеблем — и я могу это устроить, уверяю вас!

— Почему? — Питт посмотрел суперинтенданту прямо в лицо, требуя объяснений, пытаясь прижать его к стене, вынудив сказать что-нибудь такое, от чего нельзя уже будет отказаться. — Я не встречался ни с кем из свидетелей. Я и близко не подходил к Уэйбурнам или Суинфордам. Но почему мне нельзя поговорить с Абигайль Винтерс или Альби Фробишером, почему нельзя навестить Джерома? Что такого, по-вашему, могут они сказать теперь, что это повлияет на исход дела? Что они могут изменить? Кто собирается отказаться от своих показаний?

— Никто! Абсолютно никто! Но вы сеете смуту, порождаете сомнения, заставляя всех думать, будто в деле осталась какая-то тайна, грязная и отвратительная. А это равносильно клевете!

— Что вы имеете в виду — например, то, что правда выяснена не до конца?

— Не знаю! Боже милосердный — ну откуда мне знать, какие мысли бродят в вашем искаженном сознании? Вы просто помешались. Но я предупреждаю вас, Питт: если вы еще хоть раз притронетесь к этому делу, я вас сломаю! Оно закрыто. Мы нашли виновного. Его судили, ему вынесли приговор. Вы не имеете права ставить под сомнение решение присяжных. Вы подрываете закон, и я этого не допущу!

— Я не подрываю закон, — презрительно возразил Питт. — Я только пытаюсь убедиться в том, что мы собрали все доказательства, убедиться в том, что не произошло ошибки…

— Никаких ошибок не произошло! — Лицо Этельстана было свекольно-пунцовым, на подбородке дергалась жилка. — Мы собрали доказательства, суд вынес приговор, и не ваше дело решать, правильный ли он. А теперь идите к себе и ищите своего поджигателя, занимайтесь всем тем, что скопилось у вас на столе. Если мне еще раз придется вызывать вас к себе по поводу Мориса Джерома или вообще в связи с этим делом, обещаю, я снова отправлю вас на улицу констеблем! Немедленно возвращайтесь к себе, Питт. — Вскинув руку, суперинтендант указал на дверь. — Живо!

Спорить было бессмысленно.

— Слушаюсь, сэр, — устало промолвил Томас. — Уже иду.

Еще до конца недели Питт узнал, почему ему не удавалось найти Альби. Известие в порядке любезности пришло из полицейского участка в Дептфорде. Это было краткое сообщение о том, что из реки выловлен труп, возможно, Альби Фробишера, и если Питта это интересует, он может приехать и посмотреть на него.

Томас отправился в Дептфорд. В конце концов, Альби Фробишер имел отношение к одному из его расследований, и самое непосредственное. И то, что труп выловили из воды в Дептфорде, вовсе не означало, что он попал туда именно там. Гораздо более вероятно, произошло это в Блюгейт-филдс, где Питт в последний раз видел Альби.

Инспектор никого не предупредил о том, куда отправляется. Он сказал лишь, что из дептфордского участка пришло сообщение с просьбой опознать труп. В этом не было ничего необычного, такое случалось постоянно: сотрудники из одного участка помогали своим коллегам из другого.

Стояла та холодная, ясная погода, когда восточный ветер с Ла-Манша хлещет лицо подобно бичу, обжигает кожу, жалит глаза. Питт поднял воротник пальто, плотнее укутываясь шарфом, и натянул шляпу на уши, чтобы ветер не проникал под поля, срывая ее с головы.

Двуколка резво бежала по улицам, подковы лошадей звенели по замерзшей брусчатке мостовой. Возница в теплой одежде взгромоздился так высоко, что его почти не было видно. Когда он остановился перед полицейским участком Дептфорда, Питт выбрался из двуколки, успев окоченеть от неподвижного сидения. Расплатившись с извозчиком, он отпустил его. Возможно, ему придется пробыть здесь долго; он хотел выяснить об Альби как можно больше — если только это действительно был Альби.

Внутри весело гудела пузатая печка, на которой грелся чайник, а рядом примостился констебль в форме с кружкой кипятка в руке. Узнав инспектора, он встал.

— Доброе утро, мистер Питт! Вы приехали посмотреть на тот труп, что мы выловили из реки? Не желаете сперва чашку чаю? Зрелище не из приятных, сэр, да и день нынче жутко холодный.

— Нет, благодарю — сначала осмотрим труп, а вот уже потом чай придется очень даже кстати. Поговорим немного — если это действительно тот тип, которого я знал.

— Бедняга… — Констебль покачал головой. — Впрочем, может быть, так оно и к лучшему. Иные и столько не живут. Он у нас еще здесь, в кладовке. В такой день как сегодня в морг можно не торопиться. — Он поежился. — Пожалуй, он здесь неделю пролежит замерзший!

Питт был склонен с ним согласиться. Кивнув констеблю, он поежился за компанию с ним.