Помоги проекту - поделись книгой:
Когда Питт вошел в гостиную, Эжени встала. Она была напряжена, и по лицу чувствовалось, что держится она из последних сил.
— О, мистер Питт, с вашей стороны так любезно, что вы согласились со мной встретиться!
У Томаса не оставалось выбора: сам он предпочел бы уклониться от встречи с этой женщиной. От этой мысли ему стало стыдно. У него перед глазами стоял образ Альби Фробишера — какая неподходящая фамилия для мужчины, торгующего своим телом![6] — сидящего в своей омерзительной комнате в свете газового рожка. Почему-то инспектор смутно стыдился и этого, хотя тут он был совершенно ни при чем. Возможно, чувство вины было обусловлено тем, что он знал про это зло, но не сделал ничего, чтобы сразиться с ним, искоренить его навсегда.
— Добрый вечер, миссис Джером, — вежливо произнес Питт. — Чем могу вам помочь?
Глаза миниатюрной женщины наполнились слезами, и ей пришлось сделать усилие, чтобы совладать с собой и говорить связно.
— Мистер Питт, я никак не могу доказать, что мой муж был со мной дома весь вечер, когда был убит тот несчастный ребенок, поскольку я спала и не могу, не покривив душой, сказать, что мне известно, где он находился. Но только я твердо знаю, что Морис никогда мне не лгал, и я ему верю. — Она поморщилась, сознавая наивность своего заявления. — Конечно, я понимаю, что ничего другого от меня и не ждут…
— Это не так, миссис Джером, — вмешалась Шарлотта. — Если вы считаете, что ваш муж виновен, возможно, вам покажется, что он вас предал, и вы захотите с ним сквитаться. Так поступили бы многие женщины.
Эжени обернулась, и ее лицо исказилось от отвращения.
— Какая ужасная мысль! О, просто страшная! Я ни на одно мгновение не верю в то, что это правда. Определенно, Морис непростой человек, и я знаю, что многие его не любят. Он придерживается очень четких взглядов, и далеко не все их разделяют. Но по природе своей он не злой. У него нет… нет этой тяги к грязным поступкам, в которой его обвиняют. В этом я абсолютно уверена. Морис просто не такой человек.
Питт как мог постарался скрыть свои чувства. Для женщины, пробывшей замужем одиннадцать лет, миссис Джером была невероятно наивна. Неужели она действительно верит, что муж открыл бы ей самые черные стороны своей натуры?
И в то же время это удивило инспектора. Джером казался ему слишком честолюбивым, слишком рациональным, никак не соответствующим тому образу человека чувственного, страстного, который постепенно складывался. И что это доказывало? Только то, что люди гораздо сложнее, чем можно предположить, и полны неожиданностей.
Не было смысла спорить с миссис Джером, причиняя ей тем самым ненужную боль. Пусть лучше она и дальше верит в невиновность мужа, лелея воспоминания обо всем хорошем, что было у них; какой смысл настаивать и пытаться разбить эти воспоминания?
— Миссис Джером, я могу только собирать улики, — слабо возразил Питт. — Не в моей власти интерпретировать их, а также скрывать.
— Но должны же быть улики, доказывающие, что Морис невиновен! — воскликнула миссис Джером. — Я в этом уверена! Должен же быть какой-то способ это показать… В конце концов, кто-то ведь убил этого мальчишку, разве не так?
— О да, он был жестоко убит.
— Так найдите же, кто на самом деле это сделал! Пожалуйста, мистер Питт! Если не ради моего мужа, то ради своей собственной совести — ради торжества правосудия. Я знаю, что это сделал не Морис, значит, это был кто-то другой. — Она помолчала, и ей в голову пришел новый, более убедительный довод. — В конце концов, если этого человека оставить на свободе, он ведь может так же в точности надругаться над каким-нибудь другим подростком, правда?
— Да, наверное. Но что вы предлагаете мне искать, миссис Джером? Какие еще доказательства, по-вашему, могут быть?
— Не знаю. Но вы самый сведущий в подобных делах. Это ваша работа. Миссис Питт рассказала о некоторых ваших блестящих расследованиях, которые вы провели в прошлом, когда дело казалось абсолютно безнадежным. Я уверена, если в Лондоне кто-то и способен найти правду, то только вы.
Это было чудовищно, но Питт ничего не мог ответить. После ухода миссис Джером он в гневе набросился на Шарлотту.
— Во имя всего святого, что ты ей наговорила? — с жаром произнес он, переходя на крик. — Я тут ничего не могу поделать! Этот человек виновен! Ты не имеешь права подпитывать надежду миссис Джером — это безответственно и жестоко. Ты хоть знаешь, кого я сегодня видел? — Питт не собирался рассказывать жене об этом. Однако теперь он испытывал жгучую боль, и ему не хотелось быть одиноким в страданиях. — Я видел мужчину, торгующего своим телом, совсем еще мальчишку, которого, вероятно, продали в бордель для гомосексуалистов, когда ему исполнилось тринадцать. Он сидел на кровати в комнате, напоминающей дешевую подделку под публичный дом Вест-Энда — повсюду красный плюш, стулья с позолоченными спинками и приглушенный свет газовых рожков посреди бела дня. Ему семнадцать лет, но глаза у него такие древние, словно он видел уничтожение Содома. Скорее всего, он не доживет и до тридцати.
Шарлотта так долго стояла молча, что Томас уже начал сожалеть о том, что рассказал ей это. Это было несправедливо; она не могла знать о случившемся. Ей было жалко Эжени Джером, и едва ли можно было винить ее в этом. И самому Питту также было жалко эту женщину — жалко до боли.
— Извини. Я не должен был рассказывать тебе это.
— Почему? — внезапно встрепенулась Шарлотта. — Разве это не правда? — Ее глаза расширились, лицо побледнело от гнева.
— Да, разумеется, это правда, но я не должен был тебе это рассказывать.
Теперь ее гнев, бушующий и горячий, обратился на Питта:
— Это еще почему? Ты считаешь, что меня нужно оберегать, как маленького ребенка, возможно, прибегая к обману? В прошлом ты обращался со мной далеко не так снисходительно! Помню, когда я жила на Кейтер-стрит, ты заставил меня узнать кое-что о жизни трущоб, хотела я того или…
— То было совершенно другое! Тогда я хотел познакомить тебя с голодом. Ты ничего не знала о нищете. А сейчас речь идет об извращениях.
— И я должна знать о людях, которые умирают от голода, без крыши над головой, но не о подростках, над которыми надругались извращенцы, больные страшной заразой? Ты это хочешь сказать?
— Шарлотта, ты все равно ничего не сможешь изменить.
— Я могу попробовать!
— Ты ничего не добьешься! — Томас был вне себя от ярости. День выдался долгим и трудным, и инспектор был не в том настроении, чтобы предаваться высокопарным рассуждениям о морали. В этот преступный бизнес вовлечены тысячи подростков, возможно, десятки тысяч, и один человек ничего не сможет добиться. Шарлотта тешит себя пустыми иллюзиями, стремясь успокоить свою совесть, только и всего. — Ты просто не представляешь себе огромных масштабов этого бизнеса. — Питт широко развел руки.
— Не смей говорить со мной свысока! — Схватив с дивана подушку, Шарлотта что есть силы швырнула ее в мужа. Питт увернулся, подушка пролетела мимо и свалила с комода вазу с цветами. Ковер оказался залит водой, но ваза, к счастью, не разбилась.
— Тысяча чертей! — воскликнула Шарлотта. — Какое ты неуклюжее создание! Мог бы по крайней мере поймать подушку. А теперь посмотри, что ты наделал! Мне придется подтирать пол.
Томас рассудил, что жена вопиюще несправедлива к нему, однако спорить с ней было бессмысленно. Подобрав юбки, Шарлотта поспешила на кухню, вернулась с совком и шваброй, тряпкой и кувшином с чистой водой. Она молча навела порядок, наполнила вазу водой из кувшина, поставила в нее цветы и водрузила их на комод.
— Томас!
— Да? — произнес Питт подчеркнуто прохладным тоном, однако внутренне он был готов принять извинения с достоинством, даже великодушием.
— Я считаю, что ты можешь ошибаться. Возможно, этот человек невиновен.
Питт был ошеломлен.
— Что?
— Я считаю, что Джером, возможно, не виновен в смерти Артура Уэйбурна, — повторила Шарлотта. — О, понимаю, Эжени производит такое впечатление, будто она не сможет досчитать до десяти, если ей не поможет какой-нибудь мужчина, и при звуках мужского голоса у нее становятся влажными глаза, но это все напускное — игра. Внутри она такая же проницательная, как и я сама. Эжени знает, что ее муж — угрюмый и озлобленный человек, которого никто не любит. Я даже не могу сказать, любит ли его она сама. Но она определенно его знает! У него нет никаких страстных увлечений, он холоден как треска, и он не очень-то любил Артура Уэйбурна. Но Джером прекрасно понимал, что работа в доме Уэйбурнов — очень хорошее место. На самом деле из двух братьев он предпочитал младшего, Годфри. Он говорил, что Артур противный, хитрый и тщеславный.
— Откуда тебе это известно? — удивился Питт. Его любопытство было задето, несмотря на то что он считал, что Шарлотта несправедлива по отношению к Эжени. Странно, как самые добрые, самые рассудительные женщины дают волю женской злобе.
— Да потому что это сказала Эжени, ясное дело! — нетерпеливо сказала Шарлотта. — И пусть она играла на тебе, как на трехгрошовой скрипке, меня она ни на мгновение не смогла обмануть — она слишком умна, чтобы даже пытаться это сделать! И не смотри на меня так! — Она выразительно посмотрела на мужа. — И все только потому, что я в твоем присутствии не заливаюсь слезами и не говорю, что ты единственный человек в Лондоне, у кого хватит ума раскрыть это дело! Это вовсе не означает, что мне все равно. Напротив, мне не все равно. И я думаю, как это ужасно удобно для всех свалить вину на несчастного Джерома. Все чисто и аккуратно, ты не находишь? Можно будет оставить в покое всех влиятельных людей, избавив их от необходимости отвечать на множество весьма щекотливых вопросов личного характера и впускать к себе в дом полицейских, чтобы потом об этом судачили соседи…
— Шарлотта!
Питт вскипел от негодования. Жена абсолютно несправедлива к нему. Джером виновен — все указывает на это, и нет никаких доказательств обратного. Шарлотта прониклась жалостью к Эжени, расстроилась из-за подростка, торгующего собой; не надо было рассказывать ей про Альби, он напрасно уступил своему глупому желанию. Хуже того, он с самого начала понимал, что это глупо, еще слушая собственный голос, произносящий эти слова.
Шарлотта застыла в ожидании, не сводя глаз с мужа.
Томас собрался с духом.
— Шарлотта, ты не знаешь всех обстоятельств дела. Иначе ты понимала бы, что у нас достаточно доказательств, чтобы осудить Мориса Джерома, и нет ничего — ты меня слышишь? — ничего, что указывало бы на существование кого-то еще, кто был бы каким-либо образом причастен к этой трагедии. Я ничем не могу помочь миссис Джером. Я не могу подправить или скрыть факты. Я не могу заставить молчать свидетелей. Я не могу и
Шарлотта устремила на него немигающий взор, осмысливая то, что он ей сказал. Питт спокойно выдержал ее взгляд. Она медленно и глубоко вздохнула и медленно выпустила воздух.
— Да, Томас, — сказала Шарлотта. — Ужин на кухне. — Резко подобрав юбки, она развернулась и пошла по коридору.
Питт последовал за женой с легкой усмешкой на лице, которую он не собирался ей показывать. Шарлотте нисколько не помешает немного побыть Эжени Джером!
Чуть меньше недели спустя Гилливрей во второй раз совершил блестящее открытие. Правда — и он вынужден был это признать, — свое открытие сержант совершил, следуя мысли, предложенной Питтом, который к тому же настоял на том, чтобы он довел дело до конца. И тем не менее Гилливрей поспешил со своей новостью к Этельстану, прежде чем доложить о ней самому Питту. Этого он добился, задержав свое возвращение в полицейский участок до того времени, когда Питт уйдет по делам, о чем ему было хорошо известно.
Питт вернулся, мокрый по колено от дождя. С полей его шляпы текла вода, промочившая насквозь воротник и шарф. Сняв онемевшими пальцами шляпу и шарф, инспектор бросил их бесформенной грудой на вешалку.
— Ну? — спросил он у Гилливрея, вставшего со стула напротив. — Что там у вас? — По самодовольному лицу сержанта Питт понял, что у того что-то есть, и он слишком устал, чтобы тянуть кота за хвост.
— Источник заболевания, — ответил Гилливрей. Он не любил название болезни и всеми силами старался избегать произносить его вслух; казалось, само это слово было ему неприятно.
— Сифилиса? — умышленно уточнил Питт.
Гилливрей в отвращении поморщился, его гладко выбритые щеки залились румянцем.
— Да. Это проститутка — женщина по имени Абигайль Винтерс.
— Значит, не таким уж невиновным он был, наш Артур, — заметил Питт с удовлетворением, которое не смог бы объяснить. — И что дает вам повод думать, что именно она источник заболевания?
— Я показал ей портрет Артура — фотокарточку, полученную от его отца. Она узнала его и призналась, что была с ним знакома.
— Вот как? А почему вы говорите «призналась»? Она что, совратила его, как-то обманула?
— Нет, сэр. — Гилливрей вспыхнул от досады. — Она шлюха, и никак не могла оказаться в том обществе, где бывал Артур.
— Значит, он сам к ней пришел?
— Нет! Его привел Джером. Я это доказал!
— Его привел Джером? — опешил Питт. — Для чего? Определенно, ему меньше всего было нужно, чтобы у Артура проснулся вкус к женщинам. Это же какая-то бессмыслица!
— Ну, бессмыслица или нет — но Джером это сделал! — самодовольно отрезал Гилливрей. — Похоже, ему также нравилось наблюдать за этим со стороны. Он сидел и смотрел. Знаете, мне хочется собственноручно вздернуть мерзавца на виселицу! Обычно я не присутствую при казнях, но эту я не пропущу ни за что!
Питту нечего было сказать. Конечно, он проверит показания, лично встретится с этой женщиной, но теперь спорить было уже очень трудно. Виновность Джерома убедительно доказана, остались лишь самые иллюзорные и сюрреалистические сомнения.
Протянув руку, инспектор взял листок бумаги, на которой рукой Гилливрея были записаны имя и адрес. Это было последнее, чего не хватало для суда.
— Если вам это доставит удовольствие, — резко произнес инспектор. — Лично я не могу сказать, что мне когда-либо доставляло удовольствие наблюдать, как человека вешают. Любого человека. Но вы поступайте как вам угодно.
Глава 6
Судебный процесс по делу Мориса Джерома начался во второй понедельник ноября. Шарлотте до этого еще ни разу не доводилось бывать в здании суда. Ее интерес к расследованиям, которыми занимался ее муж, в прошлом был весьма значительным; больше того, в нескольких случаях она принимала в них самое деятельное участие, нередко разоблачая преступника с риском для жизни. Однако для нее все неизменно завершалось арестом: молодая женщина считала дело закрытым, как только в нем не оставалось тайны. Ей было достаточно лишь узнать исход судебного разбирательства — присутствовать на нем лично у нее не было ни малейшего желания.
Однако на этот раз Шарлотта решительно вознамерилась находиться в зале, своим присутствием оказывая моральную поддержку Эжени Джером, для которой, несомненно, предстоящее испытание обещало быть крайне мучительным, каким бы ни был приговор. Даже сейчас молодая женщина не могла сказать точно, какой вердикт суда она ожидает. Как правило, она полностью доверяла Томасу, однако в данном случае она чувствовала в нем какую-то внутреннюю печаль, более глубокую, чем просто душевные страдания по поводу трагедии преступления. Это было чувство неудовлетворенности, какой-то неполноты — Томасу нужны были ответы, которых у него не было.
Но в то же время если убийца не Джером, то кто? Не было даже никаких свидетельств причастности кого-то еще. Все свидетели неопровержимо указывали на наставника: ну не могли же все лгать? Это было невозможно, и все же сомнения оставались.
В голове у Шарлотты сложился мысленный образ Джерома, несколько нечеткий, немного размытый в деталях. Она была вынуждена постоянно напоминать себе, что образ этот построен в основном на словах Эжени, а ту ну никак нельзя было назвать непредвзятой. И, разумеется, на том, что сказал Томас; но можно ли было считать непредвзятым его? Эжени тронула его при первой же встрече. Она была такой беззащитной; у него на лице отразилось сострадание, стремление защитить ее от страшной правды. Наблюдая за своим мужем, Шарлотта злилась на Эжени за то, что та такая слабая, такая невинная, такая женственная.
Однако теперь это уже не имело значения. На что похож Морис Джером? Со слов тех, кто его знал, у Шарлотты сложилось впечатление, что этот человек не подвержен эмоциям. Он не выказывал ни внешних чувств, ни тех чувств, которые тлеют глубоко внутри, прорываясь наружу лишь втайне от чужих глаз, в порыве неудержимой страсти. Джером был абсолютно холодный; его устремления были скорее интеллектуальные, чем чувственные. Он обладал жаждой к знаниям, к положению в обществе и влиянию, которое оно давало; он стремился выделяться своими манерами, речью и одеждой. Джером гордился своим прилежанием и тем, что у него есть знания и умения, отсутствующие у других. Он также втайне гордился своими абсолютными успехами в таких науках, как латынь и математика.
Неужели все это было лишь великолепной маской, под которой скрывалась неуправляемая жажда плотских утех? Или же Джером был именно тем, кем казался: человеком холодным, в чем-то ущербным, от природы слишком замкнутым в себе, чтобы испытывать какие-либо сильные чувства?
Какой бы ни была правда, Эжени предстояло испить чашу страданий до дна. И самым меньшим, что могла сделать для нее Шарлотта, было присутствовать в зале суда, чтобы в море любопытных, обвиняющих лиц нашлось хотя бы одно, полное сострадания, чтобы рядом находился друг, с которым Эжени могла бы переглянуться, убеждаясь в том, что она здесь не одна.
Шарлотта приготовила для мужа чистую сорочку и свежий галстук, почистила и погладила его лучший сюртук. Она не сказала ему, что сама также собирается отправиться в суд. Шарлотта поцеловала Питта на прощание в четверть девятого, напоследок еще раз поправив ему галстук. Затем, как только за ним закрылась дверь, она вихрем вернулась на кухню и в мельчайших подробностях проинструктировала Грейси относительно ее обязанностей по дому и уходу за детьми на весь день. Та заверила ее, что в точности выполнит все указания и должным образом справится с любой непредвиденной ситуацией.
Приняв заверения служанки, Шарлотта от всего сердца поблагодарила ее и отправилась к себе в комнату, переоделась в единственное черное платье, имевшееся у нее, и довершила наряд очень красивой вызывающей черной шляпкой, в свое время отвергнутой Эмили. Сестра присутствовала в этой шляпке на похоронах какой-то герцогини, а затем, узнав о необычайной скаредности покойной, так сильно ее невзлюбила, что тотчас же избавилась от шляпки и купила себе другую, еще более дорогую и стильную.
У этой же шляпки были широкие щегольские поля, обилие вуали и восхитительные перья. Она очень шла Шарлотте, подчеркивая черты ее лица и большие серые глаза, и при этом придавала ей оттенок загадочности.
Шарлотта не знала, полагается ли надевать в суд черное. Приличное общество не ходит в суд! Но в конце концов речь шла об убийстве, а это, несомненно, связано со смертью. В любом случае спросить было не у кого, да и уже поздно. Скорее всего, ей все равно посоветовали бы не ходить и только бы все испортили, указав Питту на те убедительные причины, почему ей не стоило так делать. Или еще сказали бы, что на подобные мероприятия ходят только женщины скандального нрава, вроде тех старух, которые вязали у подножия гильотины во времена Великой французской революции.
На улице было холодно, и Шарлотта обрадовалась, что отложила из денег на домашние расходы достаточно, чтобы брать извозчика в оба конца, если понадобится, на протяжении всей недели.
Она приехала очень рано; в здании не было никого кроме судебных приставов в черном, с виду каких-то пыльных, словно летние вороны, и двух уборщиц со швабрами и вениками. Все оказалось гораздо бледнее, чем ожидала Шарлотта. Ее шаги отдавались гулким эхом в просторных коридорах. Следуя указаниям, она прошла в нужный зал и заняла место на простой деревянной скамье.
Шарлотта огляделась, мысленно пытаясь заполнить зал людьми. Перила, ограждающие скамью подсудимых и место для дачи показаний, потемнели, истертые руками многих поколений заключенных, мужчин и женщин, которые выходили сюда, испуганные, стараясь скрыть нелицеприятную правду о себе, оговаривая друг друга, прячась за недоговорками и откровенной ложью. Здесь безжалостно обнажались все человеческие пороки, все самое сокровенное; здесь разбивались жизни, и провозглашалась смерть. Но никто и никогда не делал здесь самых обыденных вещей — не ел и не спал, не шутил с другом. Шарлотта видела перед собой лишь безликое общественное заведение.
Постепенно зал начинал заполняться веселыми, ухмыляющимися лицами. Слушая обрывки разговоров, Шарлотта проникалась ненавистью к этим людям. Они пришли сюда, чтобы поглазеть, позлорадствовать, чтобы дать волю своему воображению, опираясь на то, чего просто не могли знать. Эти люди вынесут свой собственный приговор, не обращая внимания на доказательства. Шарлотте захотелось показать Эжени, что в зале есть по крайней мере один человек, который сохранит по отношению к ней дружеские чувства, что бы здесь ни говорилось.
И это было странно, поскольку ее чувства к Эжени по-прежнему оставались неясными. Шарлотту раздражала сахариновая женственность супруги Джерома, которая не просто задевала ее за живое, но являлась для нее олицетворением всего того, что больше всего бесило ее в высокомерной заносчивости мужчин по отношению к женщинам. Она познакомилась с таким подходом еще тогда, когда родной отец отобрал у нее газету, заявив, что женщине не подобает интересоваться подобными вещами, предложив ей вернуться к рисованию и вышивке. Сталкиваясь со снисходительностью мужчин по отношению к женской слабости и недалекому уму, Шарлотта вскипала. А Эжени только еще больше подпитывала это заблуждение, изображая из себя именно то, что от нее ждали. Быть может, она научилась вести себя подобным образом для самосохранения, для того, чтобы добиваться желаемого? Такое объяснение частично ее оправдывало, но все равно это была тактика труса.
И худшим было то, что подобная тактика работала — перед нею не устоял даже Питт. Он растаял, словно полный болван! И это произошло на глазах у Шарлотты, в ее собственной гостиной… Эжени, со своими жеманными, умаляющими собственное достоинство, льстивыми манерами в этом отношении ничуть не уступала светской львице Эмили. Если бы она принадлежала к благородному семейству и обладала красивой внешностью, как и Эмили, возможно, и она также смогла бы выйти замуж за обладателя знатного титула.
Ну, а Питт? От этой мысли у Шарлотты по спине пробежала холодная дрожь. Неужели Томас предпочел бы женщину более мягкую, умеющую вести более тонкие игры, такую, которая хотя бы частично оставалась для него загадкой и не требовала от него никаких других чувств помимо терпения? Был бы он более счастлив с женщиной, которая не пыталась бы проникнуть в его сердце, никогда не делала бы ему по-настоящему больно, поскольку не была бы достаточно близка ему; которая никогда не ставила бы под сомнение его достоинства и не умаляла бы его самомнение тем, что оказывалась права тогда, когда он ошибался, и давала ему об этом знать?
Определенно, подозревать Питта в желании связать свою жизнь с такой женщиной было худшим оскорблением. Это предполагало, что в эмоциональном плане он ребенок и не способен вынести правду. Но все мы порой бываем детьми, и все мы нуждаемся в мечтах — даже если эти мечты глупые.
Быть может, она станет гораздо мудрее, если будет почаще сдерживать язык, давая возможность правде — точнее, тому, как понимает правду она сама, — дождаться своего времени. Необходимо также помнить о доброжелательности — и оставаться честной.
Тем временем зал заседаний заполнился до отказа. Оглянувшись, Шарлотта увидела, что больше сюда уже никого не пускают. Любопытные лица заглядывали в дверь в надежде хотя бы одним глазком увидеть подсудимого, человека, который убил сына благородного аристократа и сбросил обнаженный труп в канализационный люк.
Заседание началось. Секретарь, строго одетый во все черное, с золотым пенсне, висящим на ленточке на шее, призвав присутствующих к вниманию, объявил о начале слушания дела «Королевская власть против Мориса Джерома». Судья с лицом, похожим на перезрелую сливу, обрамленным париком из конского волоса, вздохнул, раздувая щеки. У него был вид человека, который чересчур обильно поужинал вчера вечером. Шарлотта мысленно представила себе его в бархатной куртке, с жилеткой, усыпанной крошками, доедающего кусок жирного сыра и запивающего его портвейном. В камине весело потрескивает огонь, а рядом застыл слуга, готовый зажечь сигару.
Скорее всего, еще до конца этой недели судья наденет черную шапочку и приговорит Мориса Джерома к смертной казни через повешение.
Поежившись, Шарлотта впервые перевела взгляд на человека, сидящего на скамье подсудимых. Она была поражена — неприятно поражена. Только сейчас она осознала, насколько неточный образ Джерома сложился у нее в сознании — речь шла не столько о его внешнем облике, сколько об общем духе, о том чувстве, которое она испытала, увидев его лицо.
И этот образ исчез. Джером оказался крупнее, чем в своем сострадании рисовала его себе Шарлотта, глаза у него были умнее. Если он и испытывал страх, то мастерски скрывал его за презрением ко всем окружающим. Во многих отношениях Джером на голову превосходил этих людей — он свободно владел латынью, прилично знал древнегреческий; он много читал об искусстве и культуре древних народов, а сброд вокруг него обо всем этом понятия не имел. Эти люди пришли сюда, чтобы удовлетворить свое примитивное любопытство; его же привели силой, и он вынужден был подчиниться, поскольку у него не было выбора. Однако Джером не собирался опускаться до того, чтобы стать частью общего эмоционального течения. Он презирал вульгарность, красноречиво показывая это своими слегка раздутыми ноздрями, поджатыми губами, уничтожившими все мягкие и чувственные линии, едва заметным подергиванием плеч, помогавшим ему не прикасаться к стоящим по обе стороны от него констеблям.
Первоначально Шарлотта сочувствовала Джерому, надеясь понять, хотя бы отчасти, как тот достиг таких глубин страсти и отчаяния, — если он действительно был виновен. И, разумеется, в случае невиновности он заслуживал сострадания и справедливости.
Однако, глядя на Джерома, живого и настоящего, всего в нескольких ярдах от нее, Шарлотта не могла проникнуться к нему симпатией. Теплота исчезла, оставив только какой-то внутренний дискомфорт. Надо было начинать заново разбираться в своих чувствах, выстраивать их по отношению к совершенно другому человеку, абсолютно не похожему на образ, порожденный ее сознанием.
Заседание началось. Первым свидетелем был ассенизатор. Это был маленький щуплый человечек, похожий на подростка, и он постоянно щурился и моргал, непривычный к яркому свету. Обвинение представлял некий Бартоломью Лэнд. Он обработал свидетеля быстро и прямо, вытянув из него простую историю о том, как он, работая, обнаружил труп, на удивление, не имевший внешних следов травм и нападения крыс, — и, что примечательно, полностью лишенный одежды и даже ботинок. Конечно, ассенизатор немедленно вызвал полицию, и, «святая правда, вашчесть», он ничего и пальцем не тронул — он ведь не вор! Подобное предположение было оскорблением.
У защитника мистера Камерона Джайлса не нашлось вопросов, и свидетеля отпустили.
Поделиться книгой: