Смертельный треугольник

— Временем. Время все лечит.

— Ну… — Гордеев был разочарован. — Спасибо, помог, мастер банальных истин.

Турецкий успокаивающе махнул рукой:

— Я так и знал, что это не подходит. Победить депрессию можно и тремя другими способами: большими деньгами, лекарствами…

— Водкой, — сказал Грязнов-старший.

— Арманьяком, — сказал Гордеев.

— …и сексом, — завершил свою мысль Турецкий. — В настоящее время в наших руках есть только одно средство из трех упомянутых. Так давайте им воспользуемся! Слава богу, на водку у нас денег еще хватает.

Гордеев мог бы возразить, что не «у нас», а у него и что не на водку, а на арманьяк, но не стал. Арманьяк перелили из стаканов в коньячные бокалы — соответствующей дозой, и трое друзей выпили, каждый со своим выражением лица: Грязнов — с легким презрением, Турецкий — с небольшим удивлением, Гордеев — почти равнодушно. Ему казалось, что он все больше и больше трезвеет.

— Это не коньяк, — заметил Турецкий через некоторое время.

— Это точно не коньяк, — подтвердил Грязнов-старший.

Гордеев молча вздохнул. Арманьяк был очень хорош. Но его по-прежнему ничто не радовало. Он понимал, что без друзей ему сейчас было бы совсем худо, но даже эта мысль настроение не поднимала, это была какая затяжная атрофия положительных эмоций.

— Итак, — продолжил Турецкий. — Я думаю, все дело в подсознании.

— В подсознании? — переспросил Гордеев.

— В подсознании? — переспросил Грязнов-старший.

— В подсознании, — кивнул Турецкий. — Да будет вам известно, подсознание не только сильно влияет на судьбы отдельных личностей, но играет также огромную роль в истории целых обществ, государств и народов. Вот мы уже несколько лет живем в третьем тысячелетии, и уже несколько лет мы ощущаем какое-то беспокойство, возбуждение, странное внутреннее напряжение… а почему? сами толком не знаем, не понимаем и не хотим понять…

— Саня, что ты несешь? — укоризненно покачал головой Грязнов-старший.

— А что, я с ним согласен, — возразил Гордеев. — Я уже давно чувствую какое-то беспокойство и необъяснимое внутреннее напряжение.

— А по тебе не скажешь.

Турецкий постучал вилкой по столу, прося внимание:

— Я продолжаю… Итак, лучшая часть человечества, к которой, разумеется, принадлежит наш обожаемый адвокат, взбудоражена, многомиллионное скопище двуногих млекопитающих дрожит от переполняющих это население эмоций, словом, чувствует и ведет себя совершенно иначе, нежели последние две тысячи лет, улавливаете, о чем я?

Слушатели отрицательно покачали головами.

— Сейчас уловите! Разумеется, можно сказать, что это связано с памятью о последних кровавых войнах, с достижениями цивилизации, которые перевернули наш образ мысли и наши обычаи, с распространением демократии, изменившей нашу повседневную жизнь, но я-то знаю, что дело в другом!

— Саня, не томи, — попросил Грязнов-старший.

— Ладно, — вдруг легко согласился Турецкий и завершил довольно грубым тоном: — Все дело в том, что Юрка зажрался.

Подразумевалось, что это как-то Гордеева шокирует, может быть, заведет, но — ничуть не бывало. Гордеев лишь уныло покивал.

Турецкий с Грязновым переглянулись: плохо дело, кажется, по-настоящему плохо.

— Ты согласен с тем, что ты зажрался? — агрессивно спросил Турецкий.

— Я согласен с тем, что зажрался, — со вздохом сказал Гордеев. — Я понимаю, что все не так уж плохо, как мне кажется. Но что толку-то? То, что я это понимаю, облегчения отнюдь не приносит. Мне кажется, я погряз в какой-то трясине…

— Юра, цитрус есть какой-нибудь? — спросил Грязнов-старший.

— Не порть продукт, — посоветовал Турецкий, — не нужен тебе цитрус. Такие вещи ничем не заедают и не закусывают. Ну сам подумай, зачем тебе цитрус?

— Я знаю, зачем мне цитрус, — сказал Грязнов-старший. — Я хочу его съесть. И мне не важно, что именно я в данный момент пью, понятно? И это мое личное дело. Я никому цитрус не навязываю. Юра, у тебя есть цитрус?

Гордеев молча поднялся и достал из холодильника грейпфрут. Он хотел было сказать, что арманьяк как раз таки уместен с фруктами, но апатия пересилила. Все равно Слава и так съест все, что захочет, и плевать он хотел на любые правила и этикеты, тем более неправильные. Вот однажды, помнится, он на приеме у секретаря Совета безопасности отмочил штуку… впрочем, какую именную штуку отмочил Грязнов, Гордееву вспоминать было лень.

И в самом деле, Вячеслав Иванович обрадовался и принялся очищать грейпфрут ловкими своими пальцами. Гордеев смотрел на это и завидовал. Вот ведь как человеку немного нужно для счастья, думал он.

— Итак, — продолжил Турецкий. — Судя по физиономии нашего приятеля, спиртное отпадает. Либо он перепил, либо…

— Арманьяк, например, мне очень нравится, — сказал Гордеев, снова наполняя бокалы.

Турецкий фыркнул:

— Ему нравится арманьяк! Надолго ли?

— Факт, что ненадолго, — с грустью сказал Грязнов-старший. — Последние бабки кончатся, и разонравится арманьяк.

— Значит, спиртное проехали. Секс тоже проехали, по причинам… по причинам уже оглашенным. Значит, остается, работа. Вывести Юрку из этой поганой депрессии может только работа. Хорошо оплаченное, или, как говорят твои друзья-адвокаты, «микстовое» дело. Вот это был бы «антидепрессион» для господина Гордеева! А что, появится хорошая работа, глядишь, и с арманьяком все будет в порядке, и девчонка какая-нибудь сладенькая заведется, а? Как вам мой план?

Грязнов, запихивая себе в рот сразу половину грейпфрута, одобрительно покивал.

— Я в принципе не против, — сказал Гордеев. — Как говорил старик Хемингуэй, только работа излечит нас от всех напастей. Проблема лишь в том, что в настоящий момент никакой приличной работы на горизонте не намечается. У меня единственный клиент только вчера появился — альпинист один, его спонсоры подставили, так там гонорар очень скромный, символический даже… Это я так, чтобы форму совсем уж не терять, взялся.

Помолчали, каждый занялся своим делом. Турецкий допивал. Гордеев грустил.

— А в самом деле, отличный план Саня придумал, — серьезным голосом подтвердил Грязнов-старший, окончательно расправившись с грейпфрутом. — Только вот проблема: где ж ему ее взять, эту работу, которая излечит ото всех напастей? Разве что… Разве что в МУР Юрку устроить? А что? А что?! — по-настоящему загорелся Вячеслав Иванович. — Хорошая же мысль! Следователем он уже был, адвокатом был, пусть теперь сыщиком поработает! Каково придумано? Ну чего? Ты глаза-то не выпучивай…

— Ну уж нет, — запротестовал Гордеев. — Во-первых, не хочу я, высунув язык, по улицам носиться. А во-вторых, какая там зарплата, а?! Это ж кошкины слезы…

На это возразить было нечего. Турецкий смеялся.

Так и разошлись, ничего не решив и не придумав.

3

Яна Станиславовна Маевская в самом деле жила на углу Куусинена и Хорошевки. Гордеев это выяснил через знакомого майора из ГИБДД. Разумеется, он получил и ее телефон. Все это он сделал утром следующего дня, а приехав на работу, не мешкая, сразу же ей позвонил. Подобную активность Юрий Петрович проявил исключительно потому, что понимал: чем дальше, тем больше эта ситуация с чужой сумочкой и документами его бы тяготила. Звонкий голос девушки он узнал сразу и, не здороваясь, сказал:

— Вы оставили сумочку у меня в машине…

— Юрий Петрович! — обрадовалась Маевская. — Как здорово!

— Как вы сказали? — оторопел Гордеев.

— Я сказала, очень хорошо, что все так счастливо вышло. Как мне у вас ее забрать? Куда подъехать?

— Нет-нет, я имею в виду, откуда вы знаете, как меня зовут?

— Вы же сами мне сказали, — ответила Маевская самым невинным тоном.

— Вы что-то путаете. Мы с вами вообще не разговаривали. Вы сказали мне адрес, где вас высадить, и только.

— Разве? Ну тогда, значит, я в машине прочитала.

— Я не таксист, у меня в машине ничего не написано…

Гордееву все это чрезвычайно не нравилось.

Однажды один его коллега нажил подобным образом значительные неприятности. Он представлял интересы крупного бизнесмена, который доверил ему компромат на своего конкурента. В течение нескольких дней, пока у него были эти документы, юрист успел познакомиться с очаровательной девушкой, после чего документы исчезли. Девушку тоже больше никто не видел. Гордеев хорошо помнил ту историю. Но ведь он-то сам в настоящий момент никакими серьезными делами занят не был и никакой стратегической информацией не обладал. Что же это значило?! В конце концов он решил, что по телефону права качать не стоит, и они договорились, что в полдень Маевская приедет к нему в офис — в десятую юрконсультацию, на Таганку. А пока что Гордеев открыл в компьютере папку, которая называлась «Мохнаткин».

Степан Мохнаткин был тот самый альпинист, делом которого занимался Гордеев. С одной стороны, история его не стоила выеденного яйца, с другой — это не означало по определению, что его претензии к спонсорам, которые не выполнили своих обязательств и сорвали его экспедицию, воплотятся в материальную компенсацию. Да и не такой человек был Мохнаткин, чтобы довольствоваться банальными деньгами. Он, кажется, вообще не очень хорошо себе представлял, что это такое.

Степан Мохнаткин, один из сильнейших в мире альпинистов в стиле соло, дважды пытался покорить гималайскую вершину Джанга (7917 метров). В первый раз — осенью прошедшего года, во второй — в марте этого. Ему не удалось дойти до вершины всего лишь каких-то двести метров. Почему? В этом и был главный вопрос. Претензия Мохнаткина была адресована к его бывшему напарнику, а ныне владельцу фирмы «Эверест-2000» Александру Заверюхину.

Два года назад Мохнаткин был признан лучшим альпинистом мира, ему был вручен «Золотой ледоруб». И вот такой знаменитый спортсмен два раза не смог одолеть эту вершину, а теперь рассорился со своим другом и спонсором — тоже знаменитым альпинистом. С одной стороны, это был удар по репутации Мохнаткина, с другой — он отнесся к происшедшему совершенно спокойно. Лет десять назад он бы сильно переживал по поводу случившегося, доверительно объяснил Мохнаткин адвокату Ю. П. Гордееву. Лет десять назад — да. Но не сейчас. Сейчас никому, кроме себя самого, он доказывать уже ничего не собирался.

Александра Заверюхина Мохнаткин знал с начала девяностых, до того они вместе никогда не ходили. Заверюхин был более опытный альпинист, у него было двадцать девять восхождений на семитысячники и пять — на восьмитысячники. У Мохнаткина было всего одиннадцать высотных восхождений, но технический уровень у него был выше. Мохнаткин некоторое время жил в Альпах и «ходил» — тренировался — постоянно. В общем, они решили, что сплав высотного опыта и технического мастерства даст хороший результат. Четыре года назад вдвоем они забрались на К-2, а это дорого стоит. Правда, с тех пор Заверюхин в горы не ходит. Он основал компанию «Эверест-2000», которая занимается вопросами подготовки элитных альпинистов, таких, как, например, Мохнаткин. Иногда выступает в качестве спонсора. Несколько раз Заверюхин спонсировал Мохнаткина. Но после того как Мохнаткин второй раз не взошел на Джангу и собрался штурмовать ее в третий раз, Заверюхин умыл руки. Мохнаткин же утверждал, что он не выполнил обязательств, что их договор был составлен таким образом, что «Эверест-2000» обязывался спонсировать его, Мохнаткина, восхождение на Джангу до тех пор, пока оно не окажется удачным. Мохнаткин также уверял, что его копия договора с Заверюхиным исчезла из его, Мохнаткина, московского офиса. Гордеев, конечно, намеревался съездить в этот самый офис и посмотреть все на месте своими глазами. А еще лучше было бы взять с собой какого-нибудь специалиста по таким вопросам, например одного из оперативников частного сыскного предприятия «Глория».

Во всех интервью Мохнаткин утверждал, что своими двумя неудачными попытками отнюдь не разочарован. Что гора его захватила и держит, что обеими экспедициями он доволен, потому что сделал все, что смог. Что в альпинизме главное не результат, а процесс, и он первый человек, который это понял.

Гордеев честно пытался понять, чем же Джанга так захватила Мохнаткина. Оказалось, что это уникальная гора, самая высокая в мире из непокоренных. На нее хотелось залезть многим выдающимся альпинистам, и до настоящего времени ни у кого это так и не вышло. У Мохнаткина был маршрут, который шел по самому «ребру». Он прошел почти все «ребро», не долез лишь немного до вершины. Вершина у Джанги была остроконечная. Мохнаткин выбрал самый сложный маршрут. Были и более простые, по ним тоже несколько экспедиций штурмовали пик, и у них тоже ничего не получилось. Заверюхин, сам опытный альпинист, предложил Мохнаткину после первой неудачной экспедиции: раз уж гора не пройдена, может, стоит пойти маршрутом попроще? Мохнаткин отказался, мотивируя тем, что тут есть хитрый нюанс: на Джанге самый простой маршрут — самый опасный, а самый сложный — как раз самый безопасный.

У Гордеева это в голове как-то не очень укладывалось. Кстати, и Заверюхин с этим не согласился, и это стало началом конфликта. Ситуация была щеткотливой, а уж для тех, кто не ходил в горы, и вовсе непонятной.

После долгих объяснений Гордеев более-менее понял, что самый простой маршрут пролегал по системе желобов. В случае снегопада по этим желобам сходили огромные лавины. А маршрут Мохнаткина — по «ребру», на нем снег не задерживался, он его обтекал справа и слева. Гора очень большая, перепад стены — два с половиной километра, протяженность маршрута — около четырех километров. На этой стене скапливалось очень много снега. Мохнаткин сказал адвокату, что он убеждал Заверюхина, что если лезть по так называемым кулуарам, то оттуда может просто смести. К тому же маршрут, который он выбрал, был очень красивым, а для Мохнаткина всегда была важна эстетическая сторона альпинизма, он и в третий раз планировал полезть по этому же маршруту. Во-первых, он его уже знал, что прибавляет уверенности, а во-вторых, на некоторых сложных участках он оставил веревки, что позволит сократить время следующего восхождения. Вопрос теперь делился на две части. Первая: когда? И вторая: на какие шиши? Заверюхин категорически отказался спонсировать новую авантюру, как он это назвал.

Мохнаткин, однако, был спокоен, он не сомневался, что все будет в порядке. Сравнивая обе экспедиции, он утверждал, что делать это лучше осенью, даже чисто психологически: светит солнце, ты лезешь в его лучах… А когда идет снег — все серо и мрачно. В принципе это была извечная дилемма восходителя: либо весной бороться со снегопадом, либо осенью — с ветром. Мохнаткин выбрал последнее. К тому же и между ветрами бывает день-два хорошей погоды, ее просто надо ловить. Вообще же в больших горах, то есть в шести-восьмикилометровых, очень многое зависит от удачи. Мохнаткин считал, что в последней экспедиции ему просто не повезло, а в принципе он уже был готов на все сто и надеялся, что следующей осенью все сложится удачнее.

Было это так. 15 марта он разбил базовый лагерь на высоте пять тысяч пятьсот метров. Он находился в двух часах ходьбы от ближайшего поселка и в пяти днях — от большого населенного пункта. Из него Мохнаткин пошел пешком, а груз несли яки. Уже на другой день после разбивки лагеря он включился в работу, потому что времени было в обрез, разрешение на восхождение он получил всего на полтора месяца.

Маршрут был заковыристый. Один участок, метров триста — четыреста очень крутого лазанья, назывался «Чертова крепость». Это был практически вертикальный подъем — чистые скалы на высоте более шести километров. Взять их оказалось сложно не только технически, но и высота уже сказывалась, дышать было трудно.

Разумеется, Мохнаткин, опытный альпинист, заранее составил план восхождения, но он прекрасно знал, что в горах, как ни в каком другом месте, на практике все подвергается коррективу. Стиль, который он выбрал, был оптимальным для этого маршрута: гималайский, осадный — внизу и альпийский — наверху.

Первой задачей было провесить двухкилометровое «ребро» веревками. Из-за плохой погоды провешивание веревок заняло больше времени, чем намечалось. Два дня работали, два отдыхали. Если был сильный снегопад, отдыхали дольше…

Гордеев уточнил, что у альпинистов подразумевает понятие «отдых»?

Оказалось, это значит, что альпинист находится в базовом лагере, спит, не таскает грузы (в среднем пятнадцать-шестнадцать килограммов), не готовит, гуляет. Ведь два месяца сидеть на одном месте тяжело, поэтому гулять хочется, но делать это можно было недалеко, в пределах часа от базового лагеря. В базовом лагере было три человека. Мохнаткин и два непальца, носильщик и повар, который готовил множество разнообразных блюд на основе риса. Умудрялся даже раз в неделю печь яблочные пирожки.

Мохнаткин дошел до шести с половиной тысяч метров и дальше полез в альпийском стиле…

Гордеев уточнил, в чем разница между стилями.

Мохнаткин объяснил, что в его случае это означает следующее. Когда он идет «по-альпийски», это значит, что он решительно штурмует вершину с краткими остановками на вынужденный отдых. В данном случае он поставил палатку на высоте шесть тысяч семьсот метров и на следующий день попытался выйти на отметку семь тысяч метров, но вышел только на шесть тысяч девятьсот, а там его остановила непогода. Это был самый продолжительный выход — пять дней. Из-за непогоды он спустился и несколько суток отдыхал. Готовился к решающему штурму. Штурмовое восхождение заняло восемь дней. Из них пять дней он провел на высоте семь тысяч метров, три дня — на высоте семь тысяч триста — семь тысяч четыреста метров.

Мохнаткин долго принимал решение о прекращении восхождения, долго оттягивал этот момент, ведь за месяц была проделана колоссальная работа. Трудно было повернуть назад еще и потому, что рядом, в трехстах метрах, находился лагерь конкурентов — австрийской экспедиции под руководством Дитмара Штокгаузена. Шла борьба, все старались залезть первыми Решение откладывали почти до окончания срока действия разрешения на восхождение — до 15 апреля. В принципе Мохнаткин был даже готов пойти на нарушение правил и 12 апреля решился на восхождение. Но когда «вышел» в четыре часа утра, вдруг почувствовал, что не получится. Развернулся и пошел в базовый лагерь, отойти от которого успел всего на сотню метров. В лагере Мохнаткин сказал повару, чтобы тот спускался в поселок, заказывал яков. И как в воду глядел: через несколько часов начался сильнейший снегопад, который не прекращался целый день. Непальцы, носильщик и повар, остолбенело смотрели на Мохнаткина, решили, что он колдун.

Мохнаткин сразу решил еще раз попробовать пройти маршрут осенью, поэтому оставил свои провешенные веревки.

Через сутки в базовом лагере появились австрийцы. Они тоже не прошли. Мохнаткин им обрадовался, но не тому, что они не прошли, а просто новым людям, все-таки слишком много времени провел почти в одиночестве — непальцы не в счет, они — часть местной природы. Штокгаузена он раньше не знал, хотя, конечно, о нем слышал, это был известный альпинист. Штокгаузен тоже не смог влезть на Джангу, хотя шел и не один. Впрочем, иногда это преимущество, а иногда помеха. В группе Штокгаузена было пять альпинистов и четыре местных непальца для обслуживания участников экспедиции. Потом прилетела и телевизионная группа. Штокгаузен оказался очень открытым и доброжелательным человеком, хотя поначалу Мохнаткин думал, что соперничество помешает им сблизиться. Соперничество было, но не агрессивное, горы этого не терпят. Альпинисты спокойно ходили друг к другу в гости, много разговаривали. Когда вернулись в Катманду, сходили вместе в ресторан, выпили, и Мохнаткин научил Штокгаузена песне «Постой, паровоз, не стучите, колеса…»

А вот Штокгаузен, между прочим, откровенно обрадовался, когда узнал, что Мохнаткин завершил экспедицию, не дойдя до вершины, и сразу же сообщил в Интернете: «Мохнаткин не залез!» В своем роде это для них была сенсация…

Гордеев спросил почему.

Удивленный Мохнаткин объяснил, что австрийцы были уверены, что «русский залезет». Такая уж у него репутация. А теперь выходило, что у них тоже осталась цель, остался шанс покорить гору первыми.

16 апреля, когда Мохнаткин пришел попрощаться, Штокгаузен сказал ему: «Мы тоже устали. Еще день-два, и будем спускаться». По выражению его лица Мохнаткин понял, что им уже все надоело, и они тоже готовы закончить экспедицию, тем более что к своему высотному лагерю им так и не удалось подойти: за триста метров до него их остановил ураганный ветер. Маршрут у австрийцев был хоть и длиннее, но более безопасный, чем у Мохнаткина…

Когда неделю назад Гордеев более-менее разобрался в том, кто такой Мохнаткин и чем он занимается, он спросил:

— Не может получиться, что вы приезжаете туда, а там уже обосновалась другая экспедиция? — заинтересовался Гордеев.

— Почему же нет? Теоретически это возможно. Но когда австрийцы появились у горы, они сразу сказали, что две команды не могут идти по одному маршруту. Даже немножко расстроились, когда увидели мои веревки. Мне сложно сказать о российских альпинистах, но западные, думаю, по моим веревкам точно не полезут.

— Тогда такой вопрос. Почему на один и тот же маршрут дают разрешение нескольким командам?

— Очень просто. По правилам министерства туризма Непала, никаких ограничений для желающих пройти маршрут нет, только плати взносы. В этом году на Эвересте с юга было около тридцати экспедиций. Ума не приложу, как они там размещались! А вот в Индии с этим строго. Подал заявку — все, другие по этому маршруту не могут лезть.

— Правильно ли я понял, Степан, что вы всегда исповедовали соло восхождения?

— Да.

— И являетесь одним из сильнейших в мире в этом стиле, не так ли?

— Ну…

— Почему же тогда в свое время вы вдруг решили пойти с напарником, откуда появилась ваша дружба с Заверюхиным?

— Хм, — после паузы сказал Мохнаткин. — Всегда есть маршруты, которые одному не пролезть. А хочется! Вот К-2, например. С другой стороны, если я буду делать ставку только на соло, то остановлюсь в своем развитии. Невозможно всегда ходить одному, беспредельно наращивая сложность: часто перешагиваешь за грань допустимого риска. В конце концов, ты просто погибнешь в горах…

Гордеев с некоторым облегчением услышал эти слова. Честно говоря, до сих пор у него складывалось мнение, что Мохнаткин абсолютный фаталист, причем в самом нехорошем смысле этого слова.

— Значит, иногда все же приходится идти на компромисс? — уточнил Гордеев.

— Конечно. Разумеется, к моему восхождению на Джангу это никакого отношения не имеет, — спохватился Мохнаткин.

— Почему?

— Потому что тут вся фишка в том, чтобы пройти всю дистанцию одному, эта экспедиция — следующая в моей биографии ступень сложности. Я не зацикливаюсь на том, чтобы ходить только в одиночку. Хотя и не отрицаю, что по-прежнему буду делать соло восхождения. В Гималаях в том числе. Но этим маршрутом надо идти одному.