Дороже жизни

— Для интереса и указания: вот как высоко взлетела, непомерны были ее желания и что с нею сталось.

— Как страшно… А в чем ее преступления?

— Повинна в убийствах, в ворожбе… Хотела стать царицею, в обход Екатерины Алексеевны, да не вышло: здесь очутилась. Царь, говорят, был ее амантом[1], и все равно не пожалел: предал мучениям и казни.

Наташа после рассказа Василия Федоровича стала как не в себе. Он уже и не рад был, что привел ее в Кунсткамеру. До самого дома она молчала, погруженная в свои мысли. Дома, сказав, что занемогла, отправилась к себе, оставив и родителей и молодого человека в недоумении.

Все объяснялось просто. Наташа испугалась. Полночи не могла девушка сомкнуть глаз, а то время, что впадала она в полудрему, заполнялось страшным видением отрубленной головы, которая то манила своими полуприкрытыми глазами, то открывала очи и сверкала на Наташу.

Наташа занемогла. Аграфена Ильинична места себе не находила. Было решено, что повинен в ее болезни гнилой воздух столицы. Но это было не так. Девушка вдруг, впервые в своей жизни, задумалась о тех странностях, что сопровождали ее всю жизнь. Воспоминания детства: обширный двор, укрытый летящей витой аркадой, монахини в черных клобуках и изображение распятого Иисуса на стене комнаты, где спало много маленьких девочек. Итальянские фразы, обрывчатые, но вместе с тем ясные. Медальон с портретом незнакомой ей женщины, уже порядочно поблекший со временем, ключи, шкатулка… Никогда, никогда не хотелось ей узнать, что там. Видно, был в ней откуда-то страх перед неизвестной тайной. Но более Наташа медлить не хотела.

Чуть только стало ей лучше она, воспользовавшись тем, что осталась одна, поднялась с постели и достала шкатулку из большого рундука, стоявшего в ее комнате. Один из ключей, бывших рядом с медальоном, подошел к ней. Замочек легко поддался, и Наташа открыла шкатулку. Там были письма, какие-то бумаги…

Итак, думала девушка, маленький ключик замечательно подошел к замку шкатулки! Но какому замку принадлежал второй ключ? Впрочем, Наташа быстро оставила ломать над этим голову и принялась читать то письмо, что лежало сверху всего и было не запечатано.

«Если читаешь ты эти строки, значит ты все-таки появился на свет, а меня нет рядом с тобою. Дитя мое, твоя мать писала это для тебя, чтобы никогда не мучили тебя сомнения в роде твоем. Если ты девочка, дочка, как я и жду, то благословляю тебя и молю Всевышнего о том, чтобы судьба твоя была счастливее, судеб матери твоей и бабки. Если ты все-таки мальчик, мой сын, то молю тебя быть смелым и честным. Не бояться постоять за счастье свое и защитить ту, которая доверится тебе, чтобы не пришлось ей, как твоей бедной матери, страдая от предательства, неся в себе плод любви, скитаться по чужим краям и принять смерть от тягот жизненных.

Но снилось мне, что будет у меня дочь и что будет ей даровано в жизни то счастье, которого лишены от века были женщины в нашем роду. И думается мне, что успею я попросить, чтобы дочери моей дано было имя Наталья, имя, которым назвали меня, которым звали и мать мою, и бабку. И ты, Наташа, возьмешь себе все, чего не было в нашей судьбе.

Я открою тебе тайну, которую ты никогда и никому не должна доверять ради спасения собственной, жизни. Слова мои может подтвердить еще один человек, во все посвященный, если будет он еще жив, но имя его я открою тебе в конце. Теперь же знай: ты, девочка, дочь царского рода Романовых. Бабка твоя была царевна Наталья Алексеевна, сестра самого царя Петра Великого, а ее матерью была царица Наталья Кирилловна Нарышкина, и вот в их-то честь и меня прозвали Натальей, и тебя тоже так нарекут.

Здесь, в этой шкатулке, собственноручные записки матери моей, Натальи Алексеевны, в которых указаны подробности моего появления на свет, а также тут и мой рассказ о твоем отце. Прошу тебя: не суди его и не обвиняй меня.

Без него не было мне жизни, сильнее меня была моя судьба. Я не виню его, он всего лишь человек, и он слаб.

И говорю тебе, что моя смерть была для меня предпочтительнее его гибели, так я его тогда любила. Умри он — и я не перенесла бы этого. Ты, если любишь сама кого-нибудь или еще полюбишь, поймешь меня.

Теперь помни: никогда и никому не говори о своем происхождении. Если тайное станет явным, то за жизнь твою никто не даст и гроша, и монастырская келья или острог станут твоим прибежищем до конца дней твоих. А может быть, что смерть, и смерть лютая, пытки и мучения падут тебе в удел. Господи! Страшусь этого более всего на свете, но умолчать я не вправе, ты должна знать! О том просила меня моя мать, чтобы не пропала и ее судьба в тайне! Береги себя, молчи о том, что узнаешь.

Благословляю тебя, дитя мое. Знай, что в самые тяжкие минуты я молюсь о тебе на Небесах. Теперь прощай.

Имя того человека, который все знает о нас, Семен Петрович Нарышкин, который по матери моей приходился мне троюродным братом и, будучи еще молодым человеком, спас меня, не пожалевши для меня живота своего.

И знай, что у престола Всевышнего, я молюсь о твоем счастье, дитя мое».

Наталья, совершенно уже себя не сдерживая, второпях утирая слезы, схватила небольшой темный свиток с самого дна шкатулки. Она безошибочно угадала в нем письмо своей бабки, царевны Натальи. Боже мой! Теперь она узнает все о своей семье, о своей матери, обо всем. Страшно было от мысли, что она такая высокородная особа, что императрица Елизавета приходится ей теткой. Не верилось в это, и было сладко и жутко. В голове вертелась сотня разных мыслей. При главной мысли — мысли о матери — хотелось плакать.

Ей подумалось, что мать ее была похожа на Аграфену Ильиничну: такая же добрая и несчастная и с таким же запахом рук и волос. Но все же ее мать… Она была еще лучше, еще добрее, еще нежнее. Желание узнать все подробно охватывало ее сильнее и сильнее. Она развила старый свиток и начала читать, с трудом разбирая почерк своей бабки.

Письмо Натальи Алексеевны начиналось так:

«Никогда не роптала я на Бога, что привел он мне родиться женщиной, ибо нет ничего слаще женской доли. Но и тяжелее ничего нет, а зело того хуже быть царевною. Лишена я была счастья быть женою и матерью, и теперь, при смертном часе моем, пишу несколько строк для дочери моей, отнятой у меня при рождении и крещенной именем Наталья. Видеть мне довелось мою дитятю только раз один, через четыре года после ее рождения, при светлом празднике Пасхи в годе 1715, когда верный друг мой и сродственник, Петр Нарышкин, приносил мне девочку взятую им на воспитание в его вотчину и объявленную там сиротой и близкой его родственницей. Сердце мое радуется, что живет она у своих людей, что не обидят они ее. Денег я ей дала, сколь могла и о судьбе будущей позаботилась. А более всего сердце от того радуется, что осталось на земле воспоминание о той склонности, что неуемно я питала и питаю по сию пору к сердечному другу моему Сереженьке, оставившему уже скорбную юдоль земную. И хотя не может дитятко наше носить имени Репнина, но, увидевши ее, так ясно вспомнилась мне любовь наша и лицо друга милого Сереженьки, что согрелось сердце мое.

Радостно и светло мне теперь думать о том, что оставляю я по нем память и что не было в моей жизни никого его дороже. Я умираю и оставляю на земле дочь, о счастии которой буду усердно молиться за гробом, рядом с отцом ее, да простит Господь мне грехи мои. Письмо передаю Петру Нарышкину, препоручая отдать его дочери моей по достижении ею шестнадцати лет.

Благословляю дочь мою.

Тысяча семьсот шестнадцатого, июня, десятого дня».

Достаточно явственно внизу проступала подпись: «Наталья».

Несколько времени Наташа просидела над свиточком, обдумывая все с таким трудом прочтенное.

— Ну хоть она-то была счастлива, — бормотала Наташа. — Милый друг Сереженька, Сергей Репнин… Теперь я знаю имя моего деда. Нет, — поправилась она, — обоих дедов имена теперь мне известны.

Она медленно стала разбирать другие бумаги. Там были короткие записки и несколько писем. Оставив на потом письма, Наташа принялась за записки своей матери.

4

«С детства своего я ничего не знала о своих родителях, но по достижении мною шестнадцатилетия дядя мой, Петр Федорович, дал мне письмо матери моей и сказал, что отцом моим был Сергей Репнин, а матерью — царевна Наталья Алексеевна. Что рождения я незаконного, и о родителях своих чтобы не смела я ни с кем говорить, ради спасения собственной жизни. В лето 1726 года, при царствовании Екатерины Алексеевны, семейству благодетеле моего весьма благоволившей, жизнь моя была вполне счастлива. Петр Федорович решил, что по прошествии года выдаст меня замуж за сына своего, Семена Петровича, к которому я весьма расположена была сердечно, да и он склонность ко мне питал немалую. Вспоминай пылкость жениха моего, часто думаю я о том, что сердце мое впало в ошибку, отринув жениха моего названного, но не вольна я была распорядиться собою.

Благодетель мой ожидал, лишь когда жениху моему сравняется 25 лет и вступит он в права наследства за своей матерью, и тогда уж беспрепятственно свадьбу играть можно будет, но императрица скончалась, и обстоятельства сложились так; что свадьбу пришлось отложить из-за траура от большой близости ко двору фамилии Нарышкиных. После же имела я несчастье попасться на глаза князю Ивану Алексеевичу Долгорукому, который в большой привилегии был при малолетнем императоре, и оный князь возжелал жениться на мне, до того предприняв несколько попыток похитить меня из дома Петра Федоровича. Но благодетель мой и жених защитили меня перед ним, и тогда князь Иван сватался ко мне, имея сватом императора. К счастью для меня, натура князя Долгорукого оказалась зело изменчива, и нашел он себе другую невесту, которую так же звали Натальей. Графиня Шереметева была немного моложе меня и собою весьма хороша. Я знала от Петра Федоровича, что Наталья Борисовна влюблена в своего жениха, и радовалась, что для нее этот брак был приятен, не сравнимо со мной. Но все же не имели мы возможности соединиться с Семеном Петровичем сначала за запретом императора, а затем и за неожиданной смертью его.

При воцарении Анны Иоанновны были мы приближены ко двору, и Петр Федорович свел тесное знакомство со сродственником своим Волынским, младший брат которого, Иван Петрович, вернувшись из-за границы, стал так же бывать в нашем доме. Его я и полюбила всей душой, и чрез него пришла моя погибель, о чем я не сожалею и за что его не виню.

Нарушив запрет, рассказала я Ивану Петровичу о матери своей и о чем, как я впоследствии узнала, поведал он брату своему, Артемию Петровичу, имевшему большую силу при дворе и умевшему быть другом самому страшному Бирону. Благодетель мой все думал о свадьбе моей с его сыном, стремясь обеспечить мое будущее, но я о том думать более не могла. Милый мой Иван, втайне ото всех, просил меня стать его женой, говоря при этом так пылко и так целуя меня, что хотя я и была изрядно тем напугана, да и знала, что нехорошо это, что не просит он моей руки у благодетеля моего, а говорит прямо со мною, согласилась и сказала, что умолять буду Петра Федоровича об этой милости.

Благодетель мой сначала заупрямился и сказал, что не знаю я, чем рискую, отдаваясь в чужую семью. И все уговоры мои и слова о любви на него не действовали до тех пор, пока сын его, Семен Петрович, не заступился за меня, сказав, что жениться он на мне против воли моей не желает, а воли моей теперь на то нет, так как сердце мое отдано другому. Петр Федорович много ругался и злился, сказав напоследок, что у молодых лишь дурость в голове и что я не его дочь и блюсти моей жизни он не намерен, и предрек мне погибель через эту любовь и мое непослушание.

Так я сказала об этих словах Ивану Петровичу и он просил моей руки у благодетеля моего. Согласие было получено, и венчались мы неотложно. О счастии моем спервоначалу ничего не могу сказать, ибо был это сладкий сон. Ненаглядный мой Ванечка! Я все готова была для него сделать, ото всего отречься, ежели б он попросил. Была я как в ослеплении и жила, и дышала только одним моим другом милым. Он часто спрашивал меня о матери моей, просил подробно рассказывать ему, и я говорила, из раза в раз все более раскрывая ему свое прошлое.

Не понравилось мне то, что однажды Ванечка привел брата своего, Артемия Петровича, и просил при нем еще раз все передать в подробностях о моем рождении. Я было заколебалась, но он умел меня уговорить, а я и рада исполнять его просьбы.

Уже и не знаю толком, что произошло, но стала я подмечать неладное. Муж мой увез меня из Петербурга в Москву. Дом у нас был самый простой, весь окруженный садом. Ванечка сказал мне, что его жизнь в опасности. Времена были лютые, и я страх как испугалась. Тем более что была еще одна причина для моих опасений за нашу жизнь. После почти трех лет нашего брака я узнала в тот момент, что сбылось мое желание, о котором неустанно молила я Царицу Небесную. Я была в тягости.

Я сказала об этом мужу, но радости в нем не увидела. Напротив, стал он будто дальше от меня. Но только приведется мне пожаловаться на холодность, как он тут как тут, уверяет в своей любви. Говорит, а сам мимо смотрит, будто обязанность исполняет.

Не обсказать словами, как больно мне было! Муж мой был теперь как чужой человек. Ездил то в столицу, ко двору, то домой, будто боясь, что за время его отлучки я что-нибудь сделаю.

А раз услышала я разговор, от которого все внутри у меня заледенело. Ванечка с братом своим, который приехал от двора к нам в Москву, запершись от меня, говорили, что напрасно связались со мной и не чаяли теперь, как от меня избавиться. Ванечка мой плакал, говорил, что не может со мной ничего сделать, ведь я брюхата, а брат его стыдил, упрекал в слабости и говорил, что от меня надо избавиться, ибо от моего существования их жизнь подвергается опасности.

— Интрига наша не удалась, — говорил Артемий Петрович. — Что с того, что она дочь царевны? Это к трону нас приблизить не может. Теперь наша жизнь в опасности, а наши бывшие сотоварищи могут нас выдать и тогда…

— Что же делать? — трясся Иван.

— Ее смерть — залог нашей жизни. Уничтожить и ее, и доказательства ее рода, а про остальных наплести» что оговорить нас хотят, и только. Я с Бироном на дружеской ноге, ты знаешь, я могу перед ним оправдаться.

— Ты что говоришь?.. Уж не о… — Тут Иван осекся.

— Да! Нет царевны — нет опасности. — Тут Артемий помолчал. — Да, она любит тебя. Я видел, она искренна. Но любовь — глупость, и если она глупа так, что любит и ничего не опасается, то не наша это печаль. Жаль, конечно, Наталью Сергеевну, но ведь и у нее был выбор, и сейчас есть…

— Какой?

— Монастырь… Ну брат, ну… Успокойся… Кто ж виноват, что должны мы идти по жизни, угрызая собратьев своих, как волки, дабы не быть угрызенным самим чужими псами. Не от нас это повелось — не нам это порушить придется.

— Как же мне быть теперь? Что делать?

— Ничего, я все сделаю сам. А ты собирайся, скоро тебе в столицу ехать.

— А ребенок?

— Да что тебе ребенок! — раздраженно воскликнул Артемий. — Забудь!

В груди у меня от этих слов захолонуло. Ничего не соображая, кинулась я к себе в комнату на второй этаж и заперлась. Слезы душили меня, но воли я им не давала, ведь Артемий мог сюда прийти для разговора. Я чувствовала, что задыхаюсь, упала ничком на кровать…

Теперь, когда я все это пишу, я знаю, что умерла в тот день. Ничто больше не воскресило меня, ибо умер свет, вера умерла и любовь. Я знала отныне, что нету ничего этого на земле, а если все-таки и есть что такое, то не для меня.

В комнату постучали, я отворила. За дверью стоял Артемий Петрович.

— Позволишь, невестка? — улыбнулся он.

Я отступила, и он вошел.

— А что не весела? Случилось чего?

— Плохо чувствую себя, братец, — сказала я.

— Ну ничего. Это и понятно.

Он оглядел меня с неловкостью, мы постояли некоторое время, а затем я пригласила его садиться.

— Я говорить с тобой пришел, — начал Артемии Петрович.

— Я слушаю.

Он помолчал:

— Эх, не знаю, с чего и начать…

Я посмотрела на него и… Ох! Если б я не слышала того разговора, то всему бы поверила, что бы он мне тут ни наплел!

— Надобно тебе уехать из Москвы. Да одной. Ты знаешь, что жизнь Ивана в опасности, и я знаю, что ты любишь его и сделаешь все так, как ему надо.

— Но зачем мне уезжать? Разве опасность эта от меня исходит?

Артемий вздохнул, удивляясь моей непонятливости.

— Не от тебя, но ты можешь сильно осложнить его жизнь. Поезжай в Кострому. Там есть у нас дом при монастыре. Там ты сможешь спокойно жить, не опасаясь ничего для себя и для моего племянника. — Он улыбнулся. — О тебе позаботятся наши верные слуги. Здесь ты только стесняешь мужа своего, держишь его. Вдруг придется делать решительные шаги, а тут ты… Тебя же, Наталья Сергеевна, не повлечешь за собой неведомо куда с брюхом-то? А там — монастырь в Костроме, надежное укрытие… Глядишь, и сама оттуда уезжать не захочешь…

— Хорошо, — согласилась я, — ежели так лучше, то так тому и быть.

Артемий вздохнул глубоко, откинулся на спинку стула и с облегчением сказал:

— Ну и умница. Я всегда радовался тому, что не только любящая, но и умная жена моему брату досталась. Завидовал ему… — голос его забархател, помягчел.

— Но у меня просьба есть одна, — продолжила я.

— Какая? — сразу насторожился он.

— Перед отъездом хочу я видеть Семена Петровича Нарышкина, сына благодетеля моего. Знаю, он в Москве. Хочу попрощаться с ним и отписать Петру Федоровичу о том, что у меня все хорошо и что я уезжаю, чтобы не волновался он.

Артемий помолчал. Я взглянула на него. Лицо его разгладилось, он улыбнулся, и я поняла, что он согласен, что ему это даже понравилось.

— А что! Неплохая это мысль, Наталья Сергеевна. Так ты родных своих успокоишь, а то, признаться, Семен Петрович меня неоднократно о тебе спрашивал… Так тому и быть.

Я поняла, что Семен, должно быть, волновался за меня и что-то подозревал о планах брата моего мужа.

— Ну прощай, невестка. Да готовься к отъезду.

Артемий вышел.

Я не выдала себя ни единым словом, ни единым жестом за все время разговора. Он ушел, а я все думала и думала. Думала, что любила и как любила. Что на все была готова. То порывалась броситься к Ванечке моему и молить его о спасении. Клясться, что на все пойду для него. И называла его про себя только Ванечкой, a злых слов у меня для него не было. То упрекала себя за глупость, за то, что люблю все еще человека, обрекшего меня на смерть и ничуть обо мне не пожалевшего, но ничего дурного про него вспомнить не могла, как ни старалась. Все вспоминались мне светлые наши дни, радостные. И больно мне было, что все это ушло и более никогда не вернется. Не было в моем сердце к нему ни зла, ни обиды, и по-прежнему мне казалось, что лучше его нет и не может быть мужчины и другой такой же не встретится мне никогда и только то плохо, что не любил он меня. И был это единственный его недостаток в моих глазах.

А потом наступила пустота, оттого что обманул он меня и что я сама с готовностью им обманулась. Я вспоминала, что была в нем эта холодность ко мне всегда, но я думала… Ах, думала я, что будучи с ним, растоплю его холод и будет он моим, и будет любить меня так же, как я люблю его. Как же горько я ошиблась!

И тут я заплакала. Громко рыдать я не могла, но и сдержаться не могла тоже. Как хотелось мне завыть в голос, запричитать, но и этого я не могла. Я ничего не могла. Умереть бы! Да дитя мое меня держало и страх Божий.

Кое-как придя в себя я встала и помолилась, прося у Бога защиты и помощи для себя и для моего ребенка по его милости и разумению.

— Как ты, Господи, пожелаешь для меня лучше, — сказала я, — так пусть и будет. Я роптать вперед не стану.

Наутро, я осталась в доме со старым дядькою, доверенным лицом моего мужа. Видно было, что Артемий дал ему нужные распоряжения, потому что как только Семен Петрович пришел, его тут же проводили ко мне.

Как описать мои чувства в тот момент? Я посмотрела в его глаза и поняла, что он любит меня и любовь эта никогда не покидала его. Он взял меня за руку и некоторое время мы так молча просидели. Потом я решилась заговорить, но с великою осторожностью, шепотом.

— Я просить тебя хочу о спасении моей жизни. Прав оказался Петр Федорович, предсказывая мне беды… Но знаешь, я ни о чем не жалею. — Только тут я смогла поддать на него глаза.

— Я знаю. Когда любишь, ни для чего иного места в душе не остается. Ни для гордости, ни для себялюбия…

— Я бы и о жизни своей не беспокоилась и все бы приняла от мужа моего, но мой ребенок…

Семен вздрогнул и мне сразу стало понятно, что он не приметил моего положения.