Помоги проекту - поделись книгой:
Наталия Вронская
Дороже жизни
Пролог
Утром 24 декабря 1735 года, перед самым Рождеством, в одном из домов неподалеку от Санта-Мария-дель-Фьоре, что в самом центре Флоренции, начался переполох. Женщина, несколько месяцев назад поселившаяся в этом доме, вздумала рожать. Жила она одна, без друзей и прислуги, и называла себя синьорой Марией Ручелаи, хотя вовсе не была итальянкой. Поскольку она снимала у хозяев дома несколько комнат, то убираться к ней приходила хозяйская служанка по имени Пепина. Этим же утром Пепина, как обычно, поднялась к постоялице, чтобы узнать, не нужно ли той чего, и застала даму в чрезвычайно печальном положении.
Родовые схватки начались уже довольно давно, но несчастная не издала ни звука, боясь, должно быть, потревожить сон хозяев. Пепина, войдя в комнату, увидела синьору лежащей без сознания. Всполошившись, бедная служанка, крича на весь дом, побежала к синьоре Анне, своей хозяйке. Та, послав тут же за доктором, поднялась наверх. Женщины захлопотали, пытаясь привести, в чувство роженицу, а синьор Збарро, муж синьоры Анны, громко посетовал на то, что вот перед самым Рождеством приключилось же такое!
Явившегося вскоре доктора проводили наверх, где он и выполнил свое дело, приняв младенца — девочку. Молодая мать едва пришла в себя, но силы ее оставляли, и доктор шепнул синьоре Анне, что он ни за что уже не отвечает. Ребенок выживет, а вот мать…
Синьора Анна посмотрела на женщину и прошептала:
— Poverina!
Женщина, казалось, услышала ее и открыла глаза. Жестом она подозвала к себе синьору Анну, и та, повинуясь своей отзывчивости, подошла к ложу умирающей. Женщина указала рукой на медальон, покоившийся на ее груди, и тихо произнесла:
— Per favore! Da’questo da mia figlia… Отдайте это моей дочери.
Это был простой, но довольно крупный, серебряный медальон, в котором обычно хранились портреты или памятные мелочи. На той же цепочке, рядом с медальоном, висели два ключа: один большой, как ключ от двери, а второй совсем маленький. Женщина продолжала что-то говорить, но синьора Анна не понимала ни слова, так как язык ей был совершенно непонятен.
— Синьора Мария, — прошептала Анна, — я ничего не понимаю.
Женщина находилась в том странном состоянии, что нельзя было понять: бредит она или находится в сознании.
— Нет, нет, меня зовут Наталья, mi chiama Natalia, — шептала она. — Моя дочь, она тоже…
— Да, да, конечно, — синьора Анна чуть не плакала, — синьора Наталья! Ее назовут так же.
— И еще, — слабая рука указала на небольшую шкатулку, стоявшую на столике у окна, — это тоже ее и немного денег…
— Да, да…
Но синьору Анну женщина уже не слышала. Она умерла.
— Санта Мария! Бедняжка! Что-то теперь будет, бедная малышка!
Для ребенка срочно нашли кормилицу. Синьор Збарро занимался похоронами, а его супруга разбирала вещи в комнате покойной. Медальон с ключами и шкатулку она сразу же отнесла к себе в комнату.
— Последняя просьба умирающей свята, Пепина, — сказала она служанке. — Пусть эти вещи хранятся пока у меня.
В комнате синьоры Ручелаи также нашлось достаточно денег.
— Прекрасно, мой Лучиано не будет так ворчать, оплачивая похороны и кормилицу, — прибавила она.
Вскоре малышку окрестили, дав ей имя Наталья. Синьора Анна пожелала стать ее крестной матерью, заставив своего мужа стать крестным отцом маленькой синьорины Ручелаи (ведь иного имени они не знали). Своих детей у Анны не было, поэтому она с жаром принялась заниматься младенцем, но…
Видно, Бог судил маленькой Наталье остаться без матери и без семьи. Ее благодетельница через два с половиной года умерла от холеры. Синьор Збарро, хоть и уважал память жены и воспоминания о ней, задумал избавиться от девочки. Добро бы, это была его родная дочь, а так….
Поэтому синьор Збарро собрал малышку, нарядив ее в платьице, сшитое заботливой рукой его жены и украшенное именем «Наталья Ручелаи-Збарро», и отнес ее в воспитательный дом. Единственное, что он захотел сделать для нее, так это одеть на нее тот самый медальон с ключами, что остался ей от родной матери, и отдал монахиням из воспитательного дома шкатулку с наказом отдать эту шкатулку девочке, когда она подрастет. Надо сказать, что в эту шкатулку не заглядывала ни его жена, ни он сам, сколько бы любопытство ни подстрекало их на это. Маленькая Наталья осталась в воспитательном доме и росла, ничего не зная о себе.
Одним из обычаев сиротского дома было подыскивать детям усыновителей. Для того детей выставляли на помост, сделанный специально во дворе для этой цели, дабы проходившие мимо люди могли выбрать приглянувшегося малыша и усыновить его.
Некто синьор Мескита совершал путешествие по Италии. Он держал путь с севера на юг: из Турина в Рим. Проездом он оказался во Флоренции, и теперь в сопровождении приятеля шел мимо воспитательного дома. Небольшая толпа встала на их пути, а разговор, донесшийся до их ушей, привлек внимание синьора Мескиты.
— Про эту девочку говорят, что она из Московии и имя у нее не такое, как принято детей называть у нас. Никто не хотел бы взять ее в свой дом, даже синьор Збарро отказался от нее…
— Да, его жена сказала, что это странно и может быть даже опасно, ведь неизвестно, кто она…
Эти фразы, которыми перекидывались горожане прямо под носом у синьора Мескиты, чрезвычайно привлекли его внимание. Он взглянул на помост и увидел там маленькую девочку, лет четырех-пяти. Круглое лицо и светлые глаза и волосы не вполне убедили его в том, что девочка может быть славянкой, однако ему вдруг стало жаль бедного ребенка, ведь жизнь в этом городе, полном такими слухами, не может стать в будущем для нее приятной.
Мескита обогнул толпу и подошел к священнику, служившему в воспитательном доме. Перемолвившись несколькими фразами, мужчины вошли в самый дом. Девочку вскоре тоже увели со двора. Через полчаса монахини озабоченно вздохнули, с некоторым опасением провожая в путь малышку с двумя незнакомыми людьми.
«Все равно здесь ее не ждет ничего хорошего», — думал падре, перебирая монеты в кошельке, данном ему Мескитой.
— Ну вы, Петр Николаевич, и удивили меня, — сказал спутник синьору Меските.
Не оставлять же здесь нашу соотечественницу. И первым делом надо, чтобы ее окрестили в нашу веру, а то что это такое… — ответил Мескита, оказавшийся на поверку Петром Николаевичем.
— Интересно, а что в этой шкатулке?
— Ну думаю, она подрастет, тогда мы все и узнаем. А теперь потерпим, раз уж столько лет ее никто не открывал.
Так маленькая Наталья Ручелаи вернулась на родину своей матери.
Петр Николаевич Обресков вернулся в Россию, совершив то путешествие, которое наметил. Дома ждали его жена Аграфена Ильинична и двенадцатилетний сын Павел. И как ни старался Петр Николаевич убедить свою супругу в том, что Наталья вовсе ему не дочь, ему это не удавалось. Но по природе женщина не злая, любившая мужа и мечтавшая о большой семье, Аграфена Ильинична приняла девочку на воспитание. И маленькая синьорина Ручелаи стала Натальей Петровной Обресковой. Медальон при ней всегда находился неотлучно, а шкатулка так и не была открыта ее приемными родителями.
Новый дворцовый переворот вознес Обрескова высоко, приблизил его к трону Елизаветы Петровны, и для всего семейства началась новая жизнь.
Часть первая
Петербург
1
Небольшой двухэтажный деревянный дом стоял, прячась в глубине одной из московских улочек, закрываясь от досужих взглядов невысоким дощатым забором, яблоневыми и вишневыми деревцами, ронявшими плоды свои чуть не на самую его крышу. Небольшое крыльцо вело в сени, за которыми прятались горница, две спаленки да чулан. Второй этаж от времени был заколочен. Пристроенный флигель содержал кухню, с большой печью посередине, да место для дворовых: кухарки, кучера, сторожа и трех девок. В доме жили мать и дочь Обресковы. Восемь лет без малого прошло с той поры, как поселились они в этом маленьком московском домике, данным в приданое за Аграфеной Ильиничной ее батюшкой. Сначала тут же жил и Павел, но по достижении шестнадцати лет был он вызван отцом в столицу и с тех пор только изредка писал матери.
В столице Павел по особой милости попал в лейб-гвардию, а Петр Николаевич, по старой своей привычке, внушенной ему еще отцом — ревностным почитателем заветов императора Петра Великого, — жил при дворе, имея звание камергера. Он мало вспоминал о жене и еще того менее о Наталье, привезенной им из Италии девочке.
Аграфена Ильинична находилась в таком возрасте, что вполне могла бы уже считаться и старою женою, но иногда к ней закрадывалась в голову мысль о том, что вот императрица много ее старше, однако не пренебрегает балами, да нарядами, да кавалерами. Было Обресковой в ту пору тридцать семь лет, возраст уже немалый, да и красота былая подувяла, но блеск глаз, еще юных, и томление сердца говорили: рано, ах как рано закончился цвет жизни, вот еще бы чуток…
Но муж был далеко и к себе не звал, из дома она выходила только в собственный садик да в церковь, а в церкви усердно молилась. Единственной радостью была дочь — Наташа. Мечталось Аграфене Ильиничне, что привезет она Наташу в Петербург и сосватает там за блестящего кавалера, и жизнь дочери станет совсем иной: сказочной. Муж будет холить ее и лелеять, на руках носить. И тоски и плача по прошедшей молодости, по тому, что не прожито, у нее не будет. И не такая у нее Наташа, чтобы вот так руки опустить и дать себя запереть. В прошлое воскресенье в церкви, на миг подняв глаза, заметила Аграфена Ильинична, как дочка смотрит не на икону, а в сторону, на статного офицера, сверкавшего черными, как уголья, глазами, ей в ответ…
Ах, хорошо! Придя домой, Наташа побежала к себе, упала на кровать и зашептала: ах, хорошо…
— Ах, хорошо! — крикнула она во весь голос.
— Да что хорошо-то? — мать, улыбаясь, вошла в комнату.
— Да все…
Аграфена Ильинична улыбнулась:
— Видела я, на кого ты смотрела…
— Да? — Наташа в смущении вспыхнула и опустила глаза.
— Красавец. — Женщина смущенно улыбнулась, потупив глаза.
— Мама! До чего же он хорош и любезен!
— Да ты почем знаешь, что он еще и любезен?
— Ты помнишь, как мы с Феклушей в лавку ходили? Так он там был. Я на него взглянула. — Наташа засмеялась и спрятала лицо в ладонях. — Ах, мама! Я платок уронила, а он этак улыбнулся, поднял его и с поклоном мне протянул. А потом — я видела! — он шел за нами! И в церкви на каждой вечерне его вижу. И как же хорошо, что это все я могу вам рассказать и вы меня не упрекаете!
— Я себя упрекаю, Наташа. Нехорошо это, и Бог меня накажет. Да и тебе нехорошо, что я так попустительствую и все тебе дозволяю. Неприлично вот так о мужчинах думать, да еще о таких, про которых мы ничего не знаем! Ты уже невеста… — Аграфена Ильинична погладила дочь по голове. — Тебе жених нужен… Тебя бы в Петербург отвезти, к отцу…
Сказала — как в воду глядела. Тем же летом Аграфена Ильинична получила, посланное с оказией мужем ее из Петербурга, письмо.
Как-то раз императрица, прискучив многими развлечениями, начала разговор с придворными. Обратившись к Обрескову, она ему заметила, что нехорошо держать жену в отдалении от двора, и почти приказала доставить ее в Петербург, дабы как можно скорее с ней познакомиться.
Срочно послал Обресков письмо к жене, приказав ей нимало не медля отправляться ко двору и взять с собой шестнадцатилетнюю Наташу. Суматошные сборы, при которых постоянно то и дело что-то забывали, закончились радостной погрузкой багажа в карету, знававшую лучшие времена.
Наташа радовалась поездке, и одно только не давало ей покоя: черные офицерские глаза, обладатель коих, видимо, больше никогда не встретится ей. Сомнения тревожили и Аграфену Ильиничну: как-то там все сложится в столице и при дворе? Как примет муж? Да мало ли опасений есть у женщины, когда она чувствует, что жизнь ее вот-вот изменится?
Так, с трепетом в сердце и надеждами в душе обе женщины проделали путь из старой столицы в новую, потратив на него без малого шесть дней.
— Друг любезный, изволь сейчас же заняться своими туалетами и туалетами для Наташи.
— К чему такая спешка? — робко спросила Аграфена Ильинична. Она уж и не рада была тому, что муж призвал ее к себе.
— К тому, что послезавтра я представлю вас ко двору, императрица желает вас видеть. В таких платьях вы явиться там не можете. А то опозорюсь я с вами на веки вечные! — Петр Николаевич в сердцах вскочил и забегал по комнате. — Все одни заботы! О тебе, о Павле, о Наташе! Да еще служба дворцовая…
— Петр Николаевич, да ведь мы можем уехать с Наташей…
— То есть как уехать? Ты думай, что говоришь! Уехать! Да кто тебе это позволит!
— Как это — кто позволит?
— О-о! — Петр Николаевич остановился и глянул на жену.
— Аграфена Ильинична, — начал он. — Ты в столице не жила, обычаев не знаешь, по придворному ступить не умеешь. Если ты теперь уедешь, то императрица воспримет это как оскорбление, и нам всем не поздоровится.
— Да как же императрица? — удивилась простодушная женщина. — Откуда она про меня может знать? Она же не видела меня никогда?
— Ох, и дура ты у меня, жена. Меня — то она знает! И тебя я сюда выписал только оттого, что она мне приказала. Хочу, говорит, жену твою у себя видеть. И все тут! Уперлась, — пробормотал уже тише Обресков. — Тьфу, бабы… Так что собирайся. И Наталью наряди, а то не пристало мне женщин своих оборванками держать. Стыдно! Да, и пригласить кого-нибудь надобно, чтоб обучил вас манерам да поклонам, а не то сраму не оберешься…
2
На придворный маскарад прибыла целая толпа, разряженная самым фантастическим и богатым образом. Обресковы тоже были там. Петр Николаевич был наряжен сарацином, супруга его была в простом домино, а Наташа была одета в русском стиле.
Девушка сначала держалась скованно, не знала куда себя деть, как себя вести, на что смотреть. Потом освоилась, да и маска сделала свое дело. Ну кто, впрямь, мог тут узнать ее и понять, что она на таком празднике впервые? Она осмелела и развеселилась. Аграфена Ильинична все сначала старалась держать ее подле себя за руку, но вскоре принуждена была ее отпустить, так как толпа не давала им держаться вместе.
Тут заиграла музыка и начались танцы. Составились пары и понеслось веселье. Наташа оглянулась кругом и слегка испугалась: ни Аграфены Ильиничны, ни Петра Николаевича рядом не было. Наташа побрела по комнатам, все более удаляясь от центральной залы, где шумел праздник. Чем дальше — тем меньше становилось народу.
— Что за прелесть эта девица! — услышала она за своей спиной и резко обернулась на голос.
Позади нее стоял кавалер в костюме мушкетера и черной маске. Но только был он не по-французски ладен и миниатюрен, а по-русски статен и богатырски сложен, хотя при всем том держался умело: с грацией прирожденного кавалера и танцора.
— Я искренне восхищен вами, сударыня, — голос под маской звучал вкрадчиво. — Вы не будете слишком жестоки и позволите мне пригласить вас на танец?
С этими словами мушкетер обнял ее за талию и прижал к себе.
— Пустите меня, — стала девушка его отталкивать.
— Сударыня, законы маскарада таковы, что на них позволяется любая вольность. Позвольте мне… — И он свободной рукой сдернул с нее маску.
Наташа не могла вырваться из его железного объятия и помешать ему.
— Ах, какая вы красавица, — прошептал искренне восхищенный мушкетер.
И, не медля ни секунды, тут же поцеловал ее в губы. Наташа дернулась, но оттолкнуть его не смогла. Поцелуй его длился долго и совсем ошеломил девушку. Ничего такого она не ждала. Когда мушкетер оторвался от ее губ, она наконец вскрикнула и тут же дала ему пощечину:
— Да как вы посмели! Дерзость какая!
— Неужто не понравилось? — тот был искренне удивлен. — Однако все дамы были до сего дня от меня в восторге и клялись, что лучших поцелуев им не дарил никто!
— Что за глупости вы несете! Как вы могли? — Она вырвала у него свою маску. — Негодяй!
— Ба, сколько пыла… Вы меня оскорбляете… — Он был довольно спокоен и скорее изумлен, чем раздосадован.
— Это вы меня оскорбили вашим поступком! Вы… вы…
— Ну что же… Полагаю, вы вправе требовать сатисфакции, моя красавица. А для этого вам необходимо знать мое имя.
Мушкетер преспокойно снял маску, и она увидела довольно приятное лицо: бледное, в обрамлении светло-русых волос, со стального цвета глазами:
— Нарышкин Василий Федорович. — Он элегантно поклонился на французский манер. — А кто же вы, моя прелестница?
— Да вам-то что за дело? — Наташа завязывала маску. — Оставьте меня в покое.
— Хорошо. — Нарышкин был явно разочарован. — Нет, ну неужели вам и впрямь было так неприятно?
Поделиться книгой: