Эпизод

Вот-вот развалятся мертвыми объявлениями пообклеенные стены. Лицо у Кошкина обожжено морозным ветром.

— У нас, на Ильинском фронте, как один друг за дружку все встали. Стал-быть, и у вас хрестьянская организация должна действовать! — от оратора, от стола, над которым паутино в высоком углу недавно царский портрет висел, слова как гранаты в толпу, в опасливых, в оглядливых.

— Мать чесная! — восхищается в углу длинноносый, патлатый парень, — от милиционера бы послушал!..

— Говорил я… — понял, да невпопад, один старичок.

— Чо говорил? — окрысился парень, — да тебя, старый, ты туяс…

— Дай ему, Кешка!..

— Клюнь, клюнь его носом!..

— Стану я о дурака нос тупить… — обиженно рассудил Кешка и успокоился.

Жесткой заботой стянуто у Кошкина лицо, как тугим ремнем солдатский полушубок.

Жесткая забота — Ильинский фронт.

— Ревнивая забота — соперниц не признает: коли я, так уж больше никто. А крестьянское дело степенное, не прыгучее: обо всем попомни. Или: легкие слова — подарить, отдать, для фронта послать. А бьют тяжело, как камни. Бережливых-то, голодных, недоверчивых, замкнутых, собственников-то…

— А, ведь, терпят…

— Гони, товарищи, лошадей на фронт, да хлеба!..

— Разве у него, у Кошкина, сын не дерется в партизанах!

— Пошлем молодняк в подкрепление.

— Эдак што ж… и портки с себя, пожалуй, сымать прикажешь?

— А с тебя не сымали, как намедни колчаковские казаки пороли?

— Забыли, значит? Ништо, милок, в другой раз заедут — вспомнят…

— Лучче своим отдам, чем кровопивцам…

— Правильно, дядя Митрий!

— Рассудил…

— Да здравствует гарнизация!..

* * *

Вышли на большую дорогу, таежные чащи. Перепутанные, колючие дружины лесные. В гущине, в непролазных дебрях хранят свое заповедное, языческое. Равнодушно смотрит, как мелькают мимо сани, затерявшаяся в снегах мышь-землеройка.

Перезяб Баландин. И надоело. Где же в такое время часы терять в однообразии дороги. Парнишка ямщик ткнул кнутовищем в отвороток:

— Тракт на Илин. Самый фронт там. Скоро и наши держать фронт будут.

Логовское. Улица раскрыла широкое горло: въезжай!

Мальчонка на горку салазки приладил — скатиться норовит.

Баба у колодца нагнулась — журавель заправляет, а конь, апатичный страстотерпец, уткнулся мордой в ворота: когда же откроют?

И сейчас, как при отцах, при дедах — обыкновенная деревня.

В чем же ненависть, жгучая, созревшая, туманом нависшая над людскими сердцами?

— Стой! — гаркнули голоса.

Замнулись, осели кони. Руки — за уздцы.

— Кто таков?

Прямо в засаду влетели. Бородач потянул пятерню к вороту Баландина.

— Приехал, барин!.. Вылазь-ка!..

— Легче, легче, товарищ, выберусь сам, к вам ехал…

— В сборне расскажешь. Там узнают!..

Пестрый конвой. Цепкий. Перекидывают словечки, перемаргиваются. Темным налиты.

— Ага! — восторгается Баландин, — пришло! Пусть ругают, бьют, смеются. Ведь не знают, что свой. Ведь почуют: обниматься полезут, огромные медведи, бунтари милые, лесные!..

И кто видел лицо Баландина, у того сомнением сразу разрушалось наивно-убежденное чувство злобы.

А сзади не видели лица, напирали да покрикивали:

— Из города хлюст…

— В темную его!..

— Чего в темную? В светлую! В проруби вода светлая…

Докатили до сборни, потоком тел подняли на крыльцо, поставили у двери.

Кошкин на гвалт — из двери. Наган в руке.

Председатель нового Совета за ним. Отчаянно глаза ожидают — лоб в лоб столкнуться со смертью.

Тревожный шум — не шутка в такие времена.

Изумился Кошкин, отступил. Даже жесткая забота лицо отпустила.

— Николаха… ты как?

Крякнули на крыльце, рты поразевали.

А задние не понимают, ворчат и лезут.

Кошкин рукой Баландина заслонил:

— Наш, товарищи, это! Наш! Который порох на фронт нам доставил…

Сбилось, спуталось настроение. Загудели голоса, дружно раскатились хохотом и ревом:

— Гляди, кого поймали!

* * *

Была просто волость, сборня. Потом волостная земская управа.

Теперь — волостной Совет. А дела решались всегда одинаково. Упорным, разгоряченным перекриком. Долго галдят, пот утирают, шапками об пол брякают. Не вытерпят которые пожиже — уйдут. Обо всем толкуют, а об деле боком, скользком. Задивуется иностранец: чего это люди такой шар перепутанных вопросов без толку катают? А устанут — и решение выйдет: здоровое, мудрое, всех примирившее.

Так и сейчас, о доставке коней на партизанский фронт.

Под боком, за досчатой перегородкой, в клетушке писаря, сидят Баландин, Кошкин и еще один — партизан.

— Выручил, Николаха, — охрипло рассказывает Кошкин. — Получили порох как раз ко времю…

— Так, браток, изжились, — партизан добавляет, — патроны, скажи, хоть золой набивай!

Увлекается Баландин, радостно вспоминает.

— А я, как выехал из города, по всем лавкам распоряжение — айда порох и свинец в Кайдаровскую волость. Кстати, пушнины там много: приказание правления, говорю, такое. На обмен. В иных местах рады — только с рук бы сбыть, пока милиция не отобрала… И уж потом слышу, как привезли, — в Кайдаровке восстание. Порадовался.

— Ну, как живешь-то? Вспоминаешь нашу политическую ссылку?

Смеется Кошкин. Приятно вспомнить. За чайком бы побалакать — сколько ведь лет не видались. Эх, время, язви его, мало!..

— Вот что, Коля. Живем мы ладно. На лыжах, можно сказать, живем. Сами себе господа. И беляков пощипываем здорово. Но вот, знаешь, письменного народу у нас мало…

— Бедно! — подтвердил партизан и улыбнулся. — В Лежме уж на что? Дьякона взяли… Мужик-то, правда, он ничего. Одним словом, братие, говорит, воевать не могу, а писать жалаю… Пиши, долгогривый! Контроль приставили…

— Вот я и думаю, Николаха, с собою тебя взять… Поедешь?

— А N-ск как?

— А без тебя там некому?

— Да кто и был — поарестованы…

— Да-а… — Кошкин задумался. — А хорошо бы буржуев там поворошить… Выходит, что надо тебе вертаться. Только ведь узнают, парень, про порох минтом повесят.

— Так сразу? Обождут! Кто отсюда проедет? Вы же заслон поставили.

— Который тебя-то сцапал?

Все засмеялись.

— Поди-ка, Ваня, насчет лошадей скомандуй. Ему — в город.

Партизан вышел.

Заботливо обдумывая, Кошкин доканчивал:

— Через него, значит, и связь со мной иметь будешь. А я здесь базу налажу. Отряд формировать начнем.

— Базу! У тебя же оружия нет? А если из города нагрянут?

— Хватил. Они у себя-то со страху опупели… Где тут нагрянуть! Тут, брат, мы дома. Как в санях покойны…

* * *

Уже полчаса, как Решетилов сидел в кабинете Малинина, к которому прежде всего поехал с визитом, как только устроился в N-ске. Малинин чувствовал себя превосходно. Во-первых, он славно выспался после обеда, а догадливый гость приехал как раз в то время, когда Ивану Николаевичу было нечего делать. Во-вторых, его самолюбие было польщено тем, что приезжий с первым визитом явился к нему, а в-третьих… в-третьих, сам гость, положительно, нравился Ивану Николаевичу.

Хитроватой смекалкой Малинин решил, что дела могут быть небезвыгодные. А при той легкости, с которой новый уполномоченный отдавался его советам, все становилось особенно интересным. Глубоко погрузнув в мягкое кресло, хозяин чмокал сигару и ласково щурил на гостя заплывшие глазки.

— Та-ак-с, милейший Сергей Павлович, вас отправили, значит, вроде как в ссылку, к нам в N-ск?

— Ну! — вежливо возмутился Решетилов. — В таких провинциальных городах иногда встречаешься с удивительно милым и приятным обществом. Вы — городской голова… а помните пословицу: каков поп, таков и приход? Вот я и не унываю.

— Постараемся вас развлечь, — расплылся Малинин и похохотал учтиво сочным нутряным хохотком. — Прошу прощенья, — встал он большой и грузный, я на минутку.

Решетилов один. Перед ним письменный стол. Счета, бумаги, коробка с крошеной махоркой и сияющий золотом портсигар с тремя гаваннами. На бревенчатых стенах две олеографии. Битая дичь. Сверкает рамой портрет хозяина. В углу солдатская винтовка. У дивана массивный несгораемый шкаф. Все очень деловито…

— Вот и я, — вернулся Малинин и будто прихватил из соседней комнаты новую мысль, сильно его оживившую. — Вы говорили, почтеннейший Сергей Павлович, что вам предстоят заготовки… Ну, а что именно?

«Ага, — подумал Решетилов, — или клюет, или… подозревает!»

И большой игры стоило потушить загоревшиеся глаза.

— Видите, Иван Николаевич, — скромно начал он, — я, собственно, не решался с первого разу утруждать вас делами… Но, по правде говоря, зная, что вы раньше были председателем военно-промышленного комитета, я решил сразу же обратиться к вам за содействием.

— Я… чем могу, — лепетал обольщенный Малинин и вдруг вспомнил, неожиданно помрачнел, даже красные щеки его обвисли.

— Но… — боязливым шопотом нагнулся к гостю, — а все, что происходит? Отступление, банды… До нас это не дойдет?

«Не почуял!» — торжествовал Решетилов.

Сделал очень сочувственный, немного даже таинственный вид и, как бы секунду поколебавшись, открыл:

— Видите ли, Иван Николаевич, на западные наши силы я еще в начале кампании очень мало рассчитывал… Но, благодарение богу, кроме запада у нас… и другие части света есть! — дипломатически закончил он.