Дом над прудом

Я не знал, что еще добавить, и задал бессмысленный вопрос, лишь бы чем-то заполнить возникшую паузу:

– Где тебя посетило это видение? Похоже на сон…

– В самую первую ночь здесь, – признался Карл. – Ты прав, это был сон. Отголосок ночного кошмара. Я плохо сплю в последнее время. Наверно, во всем виновата проклятая жара.

– Ты прав, – согласился я. – Жара и вправду невыносимая. Ты и сегодня будешь работать?

Не сводя глазе картины, Карл покачал головой:

– Только не при таком освещении. Не хотелось бы ее испортить. Нет, лучше пойду на боковую. Еще голова что-то разболелась…

– Да ну? – воскликнул я и мысленно похвалил себя за то, что воздержался от поспешных обвинений в его адрес. – Ты, великий викинг, готов сложить оружие перед головной болью?

– Викинг? – нахмурился он. – Ах да, ты ведь уже называл меня так. Моя внешность обманчива. На самом деле мои предки родом из Венгрии, из городка под названием Стрегойкавар.[2] И скажу тебе вот что: ведьм там сожгли даже больше, чем у вас в Шотландии!

В ту ночь я не сомкнул глаз и задремал лишь ближе к утру – вернее, меня сморило прямо за письменным столом, при неярком свете настольной лампы. А до этого, подгоняемый чувством, что близится нечто неизбежное, я погрузился в старые книги и документы, собранные моим дядюшкой, медленно, но неуклонно составляя в единое целое фрагменты огромной разрезной головоломки, которые тот собрал за долгие годы.

Теперь работа продвигалась с куда большим трудом. Дядюшкины заметки стали полны туманных намеков, почерк – едва читаем. Утешало одно: собранный им материал был мне уже неплохо знаком. В частности, я принялся изучать длинную генеалогию моих предков, обитавших в Темпл-Хаусе с момента строительства дома двести сорок лет тому назад. И пока я работал, глаза, вопреки моей воле, то и дело возвращались к темному пруду в окружении полуразрушенных колонн. В лунном свете их руины отливали серебром – в точности как на картине Карла. Неудивительно, что мысли мои вернулись к моему другу.

Сейчас он уже крепко спал. Однако я никак не мог выбросить из головы новой загадки. Карл Эрлман… В звучании его имени явно было что-то венгерское. Или, по крайней мере немецкое. Интересно, а как звучала его фамилия изначально? Эрлихман? Арлман? Да и само имя наверняка писалось на немецкий манер.

Значит, его семья родом из Стрегойкавара. Это название было мне знакомо. Помнится, оно встретилось мне на страницах опуса фон Юнцта «Unaussprechlichen Kulten». Точно. Стрегойкавар. Название крепко засело у меня в памяти, потому что переводилось как «город ведьм». Среди последователей Хоразоса и его мерзкого культа были и венгры. Так что вполне возможно, что генетическая память Карла сохранила некие смутные воспоминания о его предках. И пруд с порушенными колоннами наверняка пробудил в нем образы давно ушедших времен. А как насчет цыганской музыки, которую он якобы слышал в тот первый вечер? Пусть Карл молод и крепок телом, но за внешностью атлета кроется чувствительная душа истинного художника…

Согласно данным, раскопанным дядюшкой Гэвином, мой прапрадед, Роберт Ален Мак-Гилкрист, был точно таким же – романтик и мечтатель, которому в темноте ночи вечно мерещились какие-то голоса. Никто, кроме него, их не слышал. Жена Роберта, устав от чудачеств своего благоверного, покинула его, и в течение долгих лет старик жил здесь один, занимаясь литературным творчеством и разного рода историческими изысканиями. Мой предок снискал себе имя одним трудом, посвященным Лэмбтонскому Червю из графства Нортумберленд. Согласно легенде,[3] это был не то огромных размеров червь, не то дракон, который обитал в колодце и вылезал оттуда по ночам, чтобы пожирать «младенцев и животных, а также припозднившихся путников». Кроме того, мой прапрадед опубликовал работу, посвященную наядам, обитавшим в озерах Инвернесса. А его изданная малым тиражом книга «Заметки о Несси: секреты озера Лох-Несс», выйдя в свет первый раз, даже вызвала сенсацию.

Именно Роберт Ален Мак-Гилкрист восстановил старые шлюзы на плотине, чтобы контролировать уровень воды в пруду. Но это было его последнее начинание. Однажды утром пастух нашел его тело, переброшенное через ворота шлюза. Одной рукой мой предок сжимал кольцо, которое регулировало их высоту, а верхняя часть его тела была погружена в воду. По всей видимости, он поскользнулся и упал, и ему сделалось плохо с сердцем. Пугало другое – перекошенное ужасом лицо. Даже бальзамировщики, готовившие тело к погребению, оказались бессильны что-либо с ним сделать, и было решено предать его земле как можно скорее.

Я читал старые записи, листал страницы пахнущих плесенью томов, но глаза мои то и дело возвращались к пруду с его порушенными колоннами и старым шлюзом, который намертво приржавел к подъемному механизму. Изнутри меня пожирало чувство неминуемого ужаса, вскоре превратившееся в плотный узел страха в груди. Господи, когда же наконец прекратится эта ужасная жара?… Отпустило бы хоть на денек… Тогда бы я закончил свои изыскания и разгадал тайну раз и навсегда.

И вот тогда, при первых проблесках зари над восточными горами, я понял, что мне нужно делать. Темпл-Хаус пугал меня – точно так же, как и многих моих предшественников. У меня не было ни завидного упорства, ни работоспособности дяди Гэвина. Он намеревался довести поиски до конца, но что-то – то ли переутомление, то ли «проклятие», то ли подорванное долгими трудами здоровье – помешало ему завершить задуманное.

Однако у меня оставался выбор: продолжать работу – либо раз и навсегда поставить на всей этой истории жирную точку, взорвав Темпл-Хаус. Что ж, пусть так оно и будет. Какой смысл оттягивать неизбежное? Пусть постоит еще денек, от силы два, пока Карл не закончит свою чертову картину, а потом я исполню завет Гэвина Мак-Гилкриста. Стоило мне принять окончательное решение, как у меня словно камень свалился с души. Меня тотчас сморил сои, и я уснул прямо за письменным столом, где и сидел.

Разбудил меня плеск воды. А еще кто-то звал меня по имени. Солнце только что встало; после бессонной ночи я чувствовал себя совершенно разбитым, словно от похмелья. Какое-то время я продолжал сидеть, устало опустив голову на стол. Затем встал, размял затекшие члены и, наконец, повернулся к окну. Там я увидел Карла – в одних шортах, он лежал, вытянувшись во весь рост, на широкой, толстой доске и руками греб к середине омута.

– Карл! – крикнул я ему. В моем голосе слышался неприкрытый страх. – Карл, это опасно! Ведь ты не умеешь плавать!

В ответ он лишь повернул голову и весело улыбнулся мне:

– Не бери в голову. Я в полной безопасности, главное – не свалиться с доски. А какая вода, Джон! Это восхитительно! Впервые за всю неделю я ощутил настоящую прохладу!

К этому моменту он догреб до середины пруда, где остановился, опустив руки в зеленую воду. За ночь уровень заметно понизился, так как горный поток, питавший водоем, практически иссяк. Водоросли, которые в изобилии произрастали на дне пруда, по мере испарения воды превратились в спутанную осклизлую массу и казались гуще, нежели я их помнил. Каким же безжизненным казался этот старый водоем – ни всплеск рыбы, ни прыжок лягушки не нарушал его застывшей зеленой поверхности…

Неожиданно мне к горлу подкатил комок страха.

– Карл! – крикнул я и не узнал собственного голоса, хриплого и надтреснутого. – Карл, немедленно возвращайся к берегу!

– Что ты сказал? – крикнул он в ответ, даже не повернув головы. Взгляд его был устремлен в глубину, будто он что-то там высматривал. Рука его отвела водоросли в сторону…

– Карл! – вновь обрел я голос. – Кому говорят, возвращайся!

Голова и руки Карла дернулись, словно его ошпарили кипятком. Доска закачалась, а сам он едва не соскользнул в воду. Затем последовали отчаянные попытки вновь вскарабкаться на доску. Карл силился грести к берегу, отчаянно шлепал ладонями по воде, поднимая фонтаны брызг. Это зрелище мгновенно вывело меня из оцепенения, и я сломя голову бросился вниз. Выбежав на улицу, я зашел по колено в ненавистную воду и в буквальном смысле стащил друга с его доски. Карл нервно смеялся, и нас обоих била дрожь, хотя солнце уже взошло, а воздух вновь приобрел температуру раскаленной духовки.

– Что случилось? – спросил я у него.

– Мне показалось, будто я что-то увидел, – ответил мой друг, – на дне пруда. Наверно, это было мое собственное отражение, но я все равно испугался.

– И что же ты увидел? – потребовал я ответ, чувствуя, как спина моя покрывается холодным потом.

– А что, по-твоему, я мог там увидеть? – ответил он дрожащим голосом и попытался улыбнуться. Улыбка вышла кислой и неубедительной. – Разумеется, лицо – мое собственное лицо, обрамленное водорослями. Правда, почему-то я не был похож на самого себя.

VIII. Паразит

В свете того, что мне теперь известно – и о чем можно было бы догадаться гораздо раньше, – мой поступок недалек от преступного бездействия, ибо остаток того дня я провел наверху, у себя в спальне. После утреннего случая на пруду меня мучили кошмары. С другой стороны, я почти не спал накануне, и кроме того, едва не приключившаяся с Карлом беда сильно меня взбудоражила. Так что если я тогда не разглядел опасности, – как близко она ни подкралась к нам, – то моя близорукость вполне простительна.

В любом случае ближе к вечеру я стряхнул с себя сон, спустился вниз и выпил чашку кофе с печеньем, а заодно заглянул к Карлу. Он с головой ушел в работу – так, что пот катился с него градом. Не замечая ничего вокруг себя, мой друг продолжал наносить новые мазки на свою омерзительную картину, которую почему-то не желал мне показывать. Впрочем, с меня хватило и ранее увиденного. Отчего-то я не торопился ставить его в известность, что работу нужно завершить в течение двух последующих дней, поскольку в пятницу или, самое позднее, в субботу старый дом должен был взлететь на воздух.

Я вернулся к себе наверх, умылся, побрился, и как только начало темнеть, вновь обратился к тетради моего дядюшки. Мне оставалось прочесть страницы три-четыре, не больше, причем первая запись была сделана за считанные дни до его кончины. Эти страницы представляли собой ворох наскоро сделанных и почти неразборчивых заметок, так что мне стоило немалых трудов извлечь из них хотя бы мало-мальский смысл. Лишь подспудный страх подгонял меня, заставляя читать дальше, хотя признаюсь честно – к тому времени я почти уже отчаялся найти разгадку.

Если бы не прирожденная педантичность, не позволявшая мне читать записки дяди в произвольном порядке, я разобрался бы во всем намного раньше. В любом случае тетради этой нет уже и в помине, она утеряна, и мне остается лишь воспроизвести последние ее страницы по памяти. После этого – и после того, как я изложу события той жуткой последней ночи, – читатель может полагаться на свои собственные выводы. Вот эти заметки – или то, что мне из них запомнилось:

Заклинание Леей или Мирандолы: «Dasmass Jeschet Воепе Doess Efar Duvema Enit Marous». Надеюсь, я верно передал произношение… Чем окажется это Нечто? И можно ли уничтожить его выстрелом из двустволки? Это мы вскоре узнаем. Но вдруг то, о чем я подозреваю, правда? Что, если это «клещ», который, по словам фон Юнцта, обитает в мантии Йог-Сотота (см. Unaussprechlichen Kulten 78.16)? Страшные намеки, жуткий пантеон… а это Нечто – лишь крошечный паразит на одном из них!

Культ Ктулху… ужас, растянувшийся на тысячелетия. «Отчет Йохансена» и Пнакотикские рукописи. Облавы 1928 года в Инсмуте. Об этом много писали, но до конца так ничего и не ясно. Глубоководные… Да, но они не схожи с этим Нечто.

Весь мифологический цикл… Так много источников. Что это? Чистой воды вымысел? Не думаю. Слишком все глубоко, слишком взаимосвязано и потому вполне вероятно. Согласно Картеру в SR (АН 59), сс. 250–251, они были изгнаны в эту часть Вселенной (либо в наше пространство-время) Старшими Богами в наказание за мятеж. Хастур Ужасный, томящийся в заключении на озере Хали (и вновь мотив озера или водоема!) в Каркозе. Великий Ктулху в Р'лайхе, где он пребывает в дрёме, скорее похожей на смерть; Итаква, изгнанный за полярный круг, и так далее. Но Йог-Сотота изгнали вон, в параллельный мир, смежный с любым пространством и временем. Поскольку И-С пребывает повсюду, то человек, которому известны врата, может призвать его оттуда…

Интересно, пытался ли Хоразос со своими приспешниками призвать его? Или вместо него им достался лишь паразит, обитавший на нем? Кажется, мне понятно назначение пруда. То, что деду оно было известно, сомнений не вызывает. Один его интерес к Несси, к Лэмбтонскому Червю, к Кракену из старинных легенд, наядам, Ктулху… Племя, обнаруженное Венди-Смитом, панически боялось воды, и лишь водная толща Тихого океана – хвала Всевышнему! – держит К. взаперти в его темнице в Р'лайхе. Вода укрощает их свирепый дух…

Но если вода ограничивает свободу этого Нечто, то почему оно раз за разом возвращается в нее? И как ему удается покидать пруд, если его не призывают выйти на сушу? Еще никто из Мак-Гилкристов не отважился вызвать его – это мне известно доподлинно… разве что по чистой случайности, хотя некоторые из них явно догадывались о Его существовании. В семействе никогда не было пловцов – ни единого за всю историю рода, и теперь мне понятно, почему. Тому причиной врожденный ужас перед прудом. Нет, даже не перед прудом, а перед неизвестным созданием, что затаилось в его глубинах…

Неизвестное создание, что затаилось в его глубинах…

Мокрый от липкого пота, едва ли не парализованный ужасом, заключенным в этих словах, – этих обрывочных, нацарапанных корявым почерком заметках, которые, как мне тогда казалось, мог оставить только умалишенный, – я сидел за старым письменным столом и продолжал читать. И когда в доме воцарились ночь и тишина, взгляд мой, как и накануне, скользнул от раскрытой тетради к застывшей, недвижимой поверхности пруда за окном…

Вот только назвать ее застывшей уже было нельзя!

Теперь от темной ее середины концентрическими кругами пробегала рябь – крошечные волны, вызванные… Чем? Тем, что пряталось под поверхностью? Уровень воды за последние дни заметно снизился, и над гладью пруда повис, извиваясь, легкий туман. Он колыхался, мерцая и переливаясь в лунном свете, отчего казалось, будто некий огромный резиновый осьминог свесил щупальца через дамбу, пытаясь дотянуться через подъездную дорогу до самого крыльца дома.

Признаюсь честно, я словно окаменел. И душа, и тело впали в оцепенение – а все оттого, что слишком усердно изучил я свой жуткий предмет. Прибавьте к этому атмосферу старого дома, ощущение зла, которым был пропитан здесь каждый камень… Мне следовало что-то сделать – что угодно, лишь бы разрушить колдовские чары, – а не сидеть, покорно дожидаясь, когда же случится неизбежное. Но я не мог пошевелить даже пальцем, не говоря уж о более решительных действиях.

Я заставил себя оторвать взгляд от пруда и вновь взяться за чтение тетрадной страницы. Я сидел, дрожа и истекая потом, чувствуя, как от ужаса по коже ползают мурашки, и продолжал читать при свете лампы. Но столь сильным было это состояние, похожее на транс, что мне стоило немалых усилий передвигать взгляд от одного слова к другому. Последние остатки воли покинули меня. Ночная духота казалась мне сродни дыханию адской печи, пот ручьями стекал по лбу и капал на страницы тетради.

«…мое открытие подтвердилось. Боже, как же я был слеп! Почему не замечал очевидного? Это происходит, когда вода падает ниже определенного уровня, когда в жаркую погоду пруд начинает пересыхать! Нечто не нуждается в приглашении! Что же касается того, почему оно возвращается в пруд, найдя себе новую жертву, то ответ прост: ему нужно успеть до утренней зари, ибо Нечто избегает света, предпочитая ему темноту. Ибо оно вампир! Вот только пьет оно отнюдь не кровь. Нигде я не нашел ни единого упоминания о кровавых жертвоприношениях, о вскрытии вен, о членовредительстве… Что же тогда Ему нужно? Интересно, знал ли об этом Ди? Келли точно знал, но его работы утеряны…

Хочется испробовать заклинание, но сначала надо узнать истинную природу этого Нечто. Оно забирает жизни своих жертв… и неужели что-то еще?

Мне все понятно! Боже, кажется, теперь я это знаю, хотя лучше бы мне не знать… Но выражение лица моего бедного брата… Эндрю, Эндрю, теперь мне понятно, что оно означало! Если в моих силах освободить тебя, что ж, ты будешь освобожден. Теперь истинная природа обитателя пруда ясна мне. Все ответы здесь, в „Хтаат А.“ и „Hydrophinnae“… Эх, знать бы мне, где искать! Йиб-Тстл один из них, Бугг-Шаш тоже – как и Нечто, обитающее в нашем пруду…

За столетия их было немало – чудовища, что обитали в зеркале Нитокриса; кровожадный монстр, которого держал у себя граф Магнус;[4] красная волосатая слизь, которой пользовался Юлиан Скортц. Все это паразиты Великих Древних; твари, которые паразитировали на них точно так же, как вши паразитируют на людях. Тот, кто обитает в нашем пруду, пережил столетия. Вот только питается он не кровью, а самой жизненной силой своих жертв. Он пожирает их души!

Больше я ждать не могу. Сегодня, как только зайдет солнце и холмы окутает тьма… Но если мне повезет, если Нечто придет за мной… Посмотрим, как ему понравится дуло моей двустволки!»

Когда я просмотрел записи до конца (то, что вы здесь прочли, это лишь малая их часть), глаза мои уже слипались. В памяти сохранилось очень немногое. Скорее, я автоматически принял текст к сведению, особо не вникая в его смысл. Однако стоило мне снова обратить взгляд на последние строчки тетради, как до моего слуха донесся звук, который мгновенно привел меня в чувство. Я насторожился.

То была едва различимая музыка – бешеный языческий ритм, который доносился словно из другого времени, из преисподней, по сравнению с которой библейский ад показался бы раем.

IX. Ночной кошмар

Как ни странно, шок вернул меня к реальности, однако из-за долгого сидения за письменным столом тело затекло и движения давались мне с трудом. При попытке встать икры пронзила судорога, и я чуть не рухнул на пол, но вовремя схватился за подоконник… и в мгновение ока забыл, что намеревался делать.

Через открытое окно моему взору предстала безумная, кошмарная картина. Старые полуразрушенные колонны, заросшие у основания зелеными водорослями и облепленные тиной, теперь светились каким-то внутренним светом.

Мне даже показалось, что лучи этого света устремлялись вверх, образуя продолжения колонн – именно так, должно быть, и выглядел храм в своем первозданном виде. Сквозь поволоку свечения виднелась середина пруда, где по поверхности воды все яростнее расходились круги.

На моих глазах вода словно разошлась в стороны, обнажив мраморную плиту на дне. Музыка нарастала, взрывая ночной воздух, делаясь все бешенее, неудержимее, и мне сквозь шок и страх мерещились едва различимые фигуры, кружащиеся в диком танце по периметру пруда.

А потом – о ужас! – плита слегка приподнялась, обнажая темный портал на дне водоема, похожий на вход в затопленную гробницу. Сначала оттуда вырвался залп зловонных газов, потом какое-то потустороннее свечение, и наконец…

Я знал, как будет выглядеть эта тварь еще до того, как она появилась из воды. Это был монстр с картины Карла, то самое похожее на гриб чудовище с мягкими щупальцами, образ которого навеяла моему другу гнетущая атмосфера Темпл-Хауса. Это был обитатель пруда, паразит на теле древних богов, рожденный среди звезд вампир, проклятие рода Мак-Гилкристов. И, как я теперь понимал, не его одного – это было проклятие для всего мира. К нашему семейству он питал особое пристрастие лишь потому, что мои предки избрали местом для постройки Темпл-Хауса берег его пруда. Они стали первыми его жертвами исключительно из-за своей доступности; не думаю, что эта тварь по своей природе была разборчивой и склонной предпочитать одних людей другим.

Тут приступ ужаса пригвоздил меня к полу, потому что чудовище пришло в движение. Оно скользило по поверхности воды, вытягивая извивающиеся щупальца в сторону дома. Свет внизу был выключен – похоже, Карл уже спал…

Карл!

* * *

Тварь пересекла подъездную дорогу, быстро взобралась по крыльцу и проникла в дом. Я с трудом привел в движение затекшие конечности и рванул через комнату во мрак неосвещенного лестничного пролета. Впотьмах я споткнулся и упал прямо на ступеньки, но тотчас вновь поднялся на ноги. Дар речи еще не совсем меня оставил…

– Карл! – прокричал я, подбегая к двери его мастерской. – Карл! Отзовись, ради Бога!

Карл лежал на кровати, а на нем растянулось мерзкое чудовище. Оно мерцало каким-то неживым, гнусным светом, повторявшим контуры его белесого туловища. Щупальца обвили тело моего друга, по которому то и дело пробегала судорога. Голова монстра склонилась над лицом Карла, почти закрыв его своими жабрами.

– Карл! – снова вырвался у меня крик ужаса. Я в панике кинулся к стене и хлопнул по выключателю. Комната тотчас наполнилась привычным электрическим светом. Тварь мгновенно отпрянула от Карла, вздыбившись, как гигантская амеба, как чудовищная ядовитая медуза из какого-нибудь инопланетного океана…

И тогда я увидел лицо, которое помнил все эти двадцать лет – лицо дяди! Эти черты, искаженные ужасом, словно умоляли, чтобы я положил конец кошмару и вернул мир и спокойствие в эти места, чтобы души бессчетных жертв освободились из мерзкого плена и смогли перейти из этого мира туда, где им предназначено быть.

Чудовище оставило безжизненное тело Карла и поплыло на меня. Постепенно его лицо изменилось. Здесь было много лице чертами Мак-Гилкристов, много других, мне неизвестных. Десятки их промелькнули передо мной всего за несколько секунд. Некоторые из них принадлежали детям, даже младенцам. Но последнее лицо оказалось мне слишком хорошо знакомо – лицо моего друга Карла Эрлмана! Оно также было отмечено тем страшным, полным непередаваемого ужаса и мольбы выражением – так, наверное, выглядит душа, попавшая в ад и страстно молящая об избавлении.

В этот момент свет сделал свое дело. Почти уже добравшись до меня, чудовище стало терять силы. Сморщившись, оно резко развернулось и выплыло из комнаты. Столь же торопливо оно преодолело крыльцо и расстояние, отделявшее дом от пруда. Остолбенев от страха и неожиданности, я смотрел, как тварь удаляется, как движется по спокойной глади воды. Едва плита закрылась за ним и встала на место, музыка утихла, и меня окутала тишина. Я повернулся к Карлу…

Описывать здесь выражение, застывшее на мертвом лице моего друга, представляется мне излишним. Я возношу Господу горячие молитвы, преисполненный надежды, что душа Карла упокоилась с миром вместе с остальными жертвами монстра, погубленными им за несколько столетий. Это моя молитва, но…

Что же касается дальнейшего развития событий, закончилось все так… Я перетащил Карла из дома в машину, отвез его на вершину холма и оставил там, а сам вернулся в особняк. Забрав из дядиного кабинета приготовленные им пороховые заряды, я установил их у откоса скалы, к которому был пристроен дом, после чего поджег фитили запалов, сел в «рейнджровер» и вернулся туда, где в ночной прохладе лежало тело Карла. На его лицо мне смотреть не хотелось.

Спустя несколько минут практически одновременно раздалось несколько взрывов, осветив ночь исполинскими языками пламени. Вслед за клубами дыма в воздух взвилось огромное облако пыли. Когда дым рассеялся, я увидел, что это место изменилось навсегда. Дом был погребен под рухнувшим склоном, а пруд исчез, заполненный глиной и битым кирпичом. Будто и не существовало никогда ни Темпл-Хауса, ни самого храма, ни проклятого водоема.

Вокруг царили тишина и опустошение, лишь лунный свет играл на обломках древних колонн, отражаясь от забитой щебнем и пылью впадины, некогда бывшей прудом.

Я понял, что теперь могу ехать дальше.

X. Бесконечный кошмар

На этом бы и закончиться всей истории, но вышло далеко не так. Быть может, в этом мне стоит винить лишь самого себя. Полицейские Пенникьюика, выслушав мою историю, оставили меня на ночь в камере предварительного заключения, а наутро перевели сюда, где я нахожусь уже неделю. В какой-то мере действия полиции логичны и оправданны. Мое дикое появление той ночью, не говоря уж о кошмарном обнаженном трупе в «рейнджровере» и полной небылиц истории, которую я рассказал, – все это вряд ли могло внушить им доверие. Что я отказываюсь понять – так это позицию психиатров Оукдина.

Разве не слышат они эту проклятую музыку, которая с каждым часом звучит все громче и громче? Из ночи в ночь я слышу ее все отчетливее… Это музыка, в давние времена призывавшая существо из пруда к ритуальным жертвоприношениям. Или, может, они просто не согласны со мной? Я неоднократно говорил им и сейчас не устаю повторять, что в наших горах есть и другие пруды, водные убежища, где могла скрыться эта тварь после разорения ее поросшего водорослями укрытия возле особняка Мак-Гилкристов. Что-то подсказывает мне, что чудовище не погибло. Дни сейчас долгие и жаркие, повсюду засуха…

Не исключаю и того, что за долгие годы над Мак-Гилкристами действительно нависло настоящее проклятие. Интересно, различаются ли души на вкус? Возможно ли, что это существо питает особое пристрастие к душам Мак-Гилкристов? Если это так, то оно обязательно меня найдет, но, с другой стороны, я ведь нахожусь в заключении, в доме для умалишенных…

Интересно и другое: действительно ли я сошел с ума? Возможно, все то, что мне пришлось пережить и узнать, действительно повредило мой рассудок, а музыка, которую я слышу, на самом деле существует лишь в моем сознании. Именно об этом и твердят мне медсестры. Господи, я молюсь, чтобы так и было! А если нет… если нет, тогда…

Нужно упомянуть еще вот о чем. Вынося мертвого Карла из мастерской, я успел бросить взгляд на его законченное полотно. Меня потрясла не картина в целом, а одна деталь: Карл успел пририсовать монстру лицо.

Это самый ужасный из моих кошмаров. Каждую ночь, когда лунный свет льется сквозь высокое решетчатое окно, и в моей камере звучит таинственная музыка, я вновь и вновь задаюсь вопросом: если в одно прекрасное утро меня найдут мертвым, неужели мое лицо и вправду будет таким ужасным?