Лекции по истории Древней Церкви. Том IV

Проф. В. В. БОЛОТОВ.

ЛЕКЦИИ

ПО ИСТОРИИ ДРЕВНЕЙ ЦЕРКВИ

IV.

История церкви в период вселенских соборов.

III. История богословской мысли.

Посмертное издание под редакцией

проф. А. Бриллиантова.

ПЕТРОГРАД.

Третья Государственная Типография.

1918.

Приложение к „Христианскому Чтению“ за 1913–1918 гг.

{В фигурных скобках — нумерация страниц (начало страницы)}

Разрядка шрифта заменена жирным.

{стр. III}

ОГЛАВЛЕНИЕ

Предисловие xi–хv

ИСТОРИЯ ЦЕРКВИ В ПЕРИОД ВСЕЛЕНСКИХ СОБОРОВ.

ОТДЕЛ ТРЕТИЙ.

История богословской мысли.

I. Споры о Св. Троице (завершение «богословской» стадии споров о Богочеловеке) 1-134

1. Арианский спор. — Происхождение арианства и история арианского спора до первого вселенского собора. — Отражение в арианстве антиохийского влияния (1). — Неясность вопроса о догматических воззрениях Лукиана и о зависимости от него Ария (2–3). — Различие экзегетического метода александрийской и антиохийской школы (3–7) и значение философских предпосылок той и другой школы в деле возникновения арианского спора (7–8). — Учение о Сыне Божием св. Александра александрийского (8–10). — Отношение к этому учению Ария (10–11) и его собственное учение (11–15). — Внешняя история спора до первого вселенского собора (15–22). — Первый вселенский собор. — Состав собора (23–25, 27). — Источники его истории (25–26). — Догматические партии на соборе (27–30). — Ход соборных рассуждений (30–34) и составление никейского символа (34–86). — Значение выражений έν τής ουσίας и όμοούσιος (36–42). — Борьба с арианством после Никейского собора. Стадия первая: борьба арианства с православием за преобладание в кафолической церкви. — Невозможность для ариан прямой борьбы против никейского символа при Константине В. (42–44). — Борьба против лиц — защитников никейской веры (Евстафия, Афанасия, Маркелла) (44–53). — Интриги ариан против Афанасия при Константии и удаление Афанасия в Рим (53–55). — Попытка ариан заменить никейскую веру новыми формулами; антиохийские фор{стр. IV}мулы 341 г. (55–62). — Сердикский собор (62–64) и требование со стороны запада принятия его решений на востоке (64–65). — Вынужденная уступка Константия Константу и возвращение Афанасия на кафедру (65). — Торжество ариан и на востоке и на западе по смерти Константа (66–67); «манифест» арианства — II сирмийская формула (67–68). — Стадия вторая: распадение арианской партии. — Характер отношений между православными и арианами в предыдущее время (69–71). — Фракции арианствующих (аномии, левый центр, омии, омиусиане) (71–73). — Победа омиусиан (III сирмийская формула) (74–76). — Торжество омиев над омиусианами: соборы в Селевкии и Аримине и принятие на них VI сирмийской формулы (75–80), подтвержденной затем в Константинополе (80). — Распадение арианской лиги (80–82). — Возвращение сосланных епископов при Юлиане Отступнике (82–83).— Александрийский собор 362 г. (83–84). — Два течения среди восточных омиусиан (84–85). — Церковная политика Валента (86–86). — Св. Василий В. и отличие его, как богослова и церковного деятеля, от св. Афанасия В. (86–94). — Задача его деятельности (95): объединение омиусиан (мелетиан) на востоке (96–100) и установление общения с западом (100–101). — История сношений его с Римом (101–103). — Результаты деятельности Василия (103–104). — Св. Григорий Богослов и его деятельность в Константинополе (104–108). — Второй вселенский собор. — Вопрос о замещении константинопольской кафедры (109–112). — Догматическая деятельность собора (112–113); вопрос о происхождении никео-цареградского символа (113–117). — Недовольство решениями собора на западе (117–118). — Конец раскола павлиниан (118–119). — Общий обзор борьбы с арианством в IV в. (119–121). — Дальнейшая судьба арианства в империи (121–122).

2. Заблуждения, возникшие в период борьбы с арианством. — Маркелл анкирский. — Противопоставление им своего «библейского» богословия «церковному» богословию арианствующих (122–123). — Учение о Логосе, как первичном определении Сына Божия (124–126). — Термины δυνάμει и ένεργεία (125–126). — Имманентное единство Божества и Троица откровения (первое и второе домостроительство) (126–128). — Учение о конце царства Христова (128–129). — Отношение к Маркеллу на востоке (129–130) и его особое положение как богослова (130–131). — Фотин еп. сирмийский. — Расхождение его с Маркелом относительно бытия Логоса δυνάμει и совпадение в воззрениях с монархианами-динамистами (131–133). — Осуждение его учения и историческое значение его выступления (133–134).

II. Споры христологические («христологическая» стадия споров о Богочеловеке) 134–506

1. Время до возникновения несторианского спора. — Переход от триадологических споров к христологическим: Аполинарий лаодикийский. — Христологиче{стр. V}ский вопрос в древнейшее время; христология ариан (134–135). — Аполинарий и его ересь (136–137). — Его смелость и игра словами при разъяснении неразрешимых вопросов (137–138). — Учение Аполинария о Св. Троице (138–141). — Уступка его арианам в христологии и критика учения о принятия Христом цельной человеческой природы (141–143). — Теория самого Аполинария (143–145). — Возражения против неё противников его (145–147). — Аполинарианские подлоги (147–148). — Xристология противников Аполинария. Феодор мопсуэстийский. — Христологическая терминология Афанасия В., Григория Богослова, Григория Нисского (148–149). — Борьба с аполинарианством в сирийской церкви: Диодор тарсский и Феодор мопсуэстийский (149–151). — Учение Феодора о способе соединения Божества и человечества во Христе (151–154) и ошибочность его теоретических предположений (154–156). — Экскурс: Оригенистические споры в конце IV и в начале V века. — Палестинская стадия споров: Иероним и Руфин, Иоанн иерусалимский и Епифаний кипрский (156–160). — Александрийская стадия: Феофил и его столкновение с Исидором и нитриотами (160–162). — Константинопольская стадия: обращение нитриотов к Златоусту (162–163). — Личный характер Златоуста и его положение в Константинополе (163–167). — Действия против него Фeoфила, собор при Дубе и осуждение Златоуста (167–169). — Возвращение его на кафедру и вторичная ссылка (169–175).

2. Несторианский спор. — Xронология (175–176). — Догматическая основа спора. — Несторий и Кирилл, как представители антиохийского и александрийского направлений в богословии, и личный их характер (177–181). — Учение Нестория о единении естеств во Христе (181–185). — Христологическое учение Кирилла (185–188). — Расхождение их воззрений (188–190). — Побочные осложнения спора и история его до третьего вселенского собора. — Отношения константинопольской кафедры к александрийской и к римской (190–192). — Осуждение учения Нестория в Риме, анафематизмы Кирилла и созвание императором вселенского собора (192–193). — Причины разрыва общения между александрийскою церковью и антиохийскою. а) Характер богословского вопроса и отношение к нему восточных (194–195); замедление прибытия их на собор (195–196). б) Образ действий правительства: неясность сакры (197–200) и отсутствие на соборе самого императора (197–200). — Необходимость для мирного решения дела по возможности полного собора (200–202). — Взгляды на задачи собора Нестория и Кирилла (202–203). — Третий вселенский собор. — Открытие собора (203–205). — Осуждение Нестория (205–207) и его протест (207–208). — Conciliabulum Иоанна антиохийского (208–209) и отношение к нему ефесских отцов (209–210). — Меры государственной власти к примирению споривших сторон и их неуспешность (210–215). — Заседания собора II–V (в связи с делом Нестория) (215–216). — Заседания по случайным вопросам (216–219). — {стр. VI} Продолжение спора после собора и примирение. — Положение дел после собора (220–222). — Меры к восстановлению мира (222–224) и примирительное послание Кирилла (224–225). — Неодинаковое отношение восточных к этому посланию (225–226) и практические меры Иоанна антиохийского (226–227). —Крайние сторонники Кирилла (227–228). —Разъяснения Кирилла (228–229) и различие между ним и восточными (229–231). — Вопрос об осуждении Феодора мопсуэстийского. — Вопрос о корнях несторианства (231–232). — Авторитет Феодора, его противники и сторонники (232–233). — Томос Прокла к армянам (233–235) и отношение к Феодору Кирилла (235–236).

3. Монофиситскии спор. — Xронология (237–238). — История спора до четвертого вселенского собора. — Причины большей опасности монофиситского движения в сравнении с несторианским, внешние (239–243) и внутренние (243–245). — Первые выступления монофиситов (245). — Вызов Евтихия на собор 448 г. (245–247), его учение и суд над ним (248–253). — Покровительство Евтихию в Александрии и при дворе (254— 255). — «Разбойничий» собор и его деяния (255–259). — Апелляции папе Флавиана константинопольского (259–263) и Евсевия дорилейского (263–266). — Благоприятные для церкви перемены по смерти имп. Феодосия II (266). — Томос Льва В.: важнейшие места в нем (266–269), его достоинства (269–277) и недостатки (277–278) и его значение (278–279). — Четвертый вселенский собор. — Созвание собора и его состав (279–231). — Суд над Диоскором и его низложение (281–286). — Вопрос о вере (286–289). — Проект вероизложения и протесты против него (289–290). — Ορος собора, его содержание и значение (290–296). — Оправдание Феодорита и Ивы (296–299). — Другие дела на соборе: Амфилохия сидского, египетских епископов, константинопольских архимандритов, Фотия тирского и Евстафия виритского (299–301). — Вопрос о правах иерусалимской кафедры (301–303). — Дело об ефесской кафедре (303–307). — 28 правило (307–310) и связь его с историей борьбы с монофиситством (310–312). — Спор о догматическом авторитете четвертого вселенского собора и отношение к православию и монофиситству императоров до Юстина I. — Свобода рассуждений на Халкидонском соборе и высокое достоинство его вероопределения (312–314). — Вопрос о причинах споров о соборе (314–315). — Состав и характер епископата того времени (315–317) и отношение участников собора к несторианству и евтихианству (317–318). — Опора для монофиситства в национальном отчуждении окраин империи: Востока, Египта, Армении (318–324). — Твердая политика Маркиана и Льва I. — Волнения из-за собора при Маркиане (324–326). — Подтверждение авторитета собора при Льве (Codex encyclius) (326–327). — Колебания Василиска (327). — Униональная политика Зинона (энотикон) и «акакианская схизма» (327–331). — Покровительство монофиситам Анастасия (331–332). — Распадение монофиситства на толки. — Диоскориане и {стр. VII} акефалы (332). — Евтихий (383), Диоскор (333–334), Тимофей Элур (334–335), Филоксен (335–336). — Севир и его учение (336–343). — Спор Севира и Юлиана галикарнасского (343–348). — Актиститы и агноиты (348–351). — Спор тритеитский (351–354). — Спор Дамиана александрийского и Петра антиохийского (354–356). — Конониты и филопониане (356). — Генеалогическое дерево монофиситских сект (356–358). — Торжество православия при Юстине I и осложнения, вызванные папистическими притязаниями Рима. Спор о выражении: «Eдин Св. Троицы пострада». — Реакция против политики Анастасия и восстановление православия при Юстине (359–361). — Вмешательство Рима и вызванные этим волнения на востоке (361–366). — Формула скифских монахов, принятие её на востоке и страх пред нею на западе (366–373); принятие её в дальнейшее время и на западе (373). — Юстиниан I и его униональная политика, — Попытки Юстиниана к воссоединению монофиситов с православными (373–374). — Диспут в Константинополе 531 (или 533) г. (374–378). — Указ 533 г. (378). — Разделение ролей между Юстинианом и Феодорою (378–380). — Намерение Юстиниана лишить монофиситов иерархии и Иоанн теллский (380). — Свобода монофиситов в Константинополе при покровительстве Феодоры и борьба с ними Ефрема антиохийского и папы Агапита; собор 536 г. (380–382). — Вигилий и Пелагий, сторонники Феодоры (383–384).

4. Спор о трех главах. — Эдикты Юстиниана о трех главах. — Вопрос о возникновении спора (384–385). — Оригенистическое движение в Палестине и эдикт против оригенистов (385–386). — Влияние на Юстиниана Феодора Аскиды (386–387). — Эдикт 544 г. и вынужденное принятие его на востоке (387–389). — Протест западных и разбор эдикта Фульгентием Феррандом (389–392); оппозиция Италии и Африки (392–394). — Вызов в Константинополь папы Вигилия и его отношение к вопросу (394–396). — Выступление Факунда на константинопольских конференциях и его сочинение в защиту трех глав (396–398). — Judicatum Вигилия и агитация против него на западе (398–400). — Собор в Мопсуэстии (400–402). — Соглашение Вигилия с императором и меры против западных (402–403). — «Исповедание веры» Юстиниана 551 г.; оппозиция папы и насилия над ним (403–406). — Сношения с Вигилием патр. Евтихия (406–407). — Переговоры с ним Юстиниана о соборе (407–408). — Причины разногласия между восточными и западными богословами в вопросе о трех главах. —Возможность двух точек зрения на спорный вопрос — исторической и догматической (408–413). — Приложение к антиохийцам исторической точки зрения западными богословами (413–414) и догматической восточными (414–418). — Вопрос о возможности осуждения умерших и о значении церковного поминовения (418–423). — Пятый вселенский собор. — Требование Юстинианом осуждения трех глав (423–424). — Отказ Вигилия явиться на собор и уклончивость {стр. VIII} других западных епископов (424–425). — Раcсмотрение вопроса о главах (425). — Constitutum Вигилия, непринятие его Юстинианом и осуждение папы собором (425–427). — Следствия пятого вселенского собора. Общие итоги церковной политики Юстиниана. Политика его ближайших преемников. — Несогласие с собором и смуты из-за него на западе (427–481). — Бесплодность церковной политики Юстиниана на востоке; появление особой монофиситской иерархии (431–433). — Эдикт о нетленности плоти Христа (433–434). — Юстин II и униональные попытки при нем (434–437). — Тиверий и действия против монофиситов патр. Евтихия (437–438).

5. Монофелитский спор. — Причины возникновения спора и первая его стадия: спор о действиях во Xристе. —Внутренняя необходимость появления монофелитства (438–439). — Мотивы к новой попытке унии с монофиситами при Ираклии: опасность от персов (439–440) и азиатское происхождение императора (440–442). — Предназначение унии для армян (443–447). — Сообщения о начале монофелитского движения у патр. Сергия (447) и у св. Максима Исповедника (448–450). — Участие самого Сергия и неслучайность упоминаемых им событий (450–452). — Переговоры Ираклия с Киром (452–453). — Соглашение с Езром (453–456) и действия императора в Сирии (456–458). — Униональный акт Кира в Александрии 632 г. (458–460). — Уния с армянами в Карине (460–462). — Переписка Сергия и Гонория (462–464) и синодика Софрония (464–466). — Характеристика этих деятелей (466–469); монофелитство Гонория (469–472). — Спор о действиях во Христе, как первая стадия монофелитского спора (472–474), и догматическое значение униональной попытки, начатой Ираклием и Сергием (474–475). — Вторая стадия: спор о волях. — Экфесис и протеста, против него на западе и востоке (475–477). — Св. Максим Исповедник (477–479) и его диспут с Пирром (479–482). — Типос Константа (482–483). — Латеранский собор 649 г. (484). — Суд над папою Мартином (485–486) и над Максимом Исповедником (486–488). — Отношения между Константинополем и Римом (488–489). — Обращение Константина Погоната к папе. (489–490); прибытие в Константинополь римских делегатов и созвание вселенского собора (490–491). — Шестой вселенский собор. — Состав собора и свобода рассуждений на нем (491–492). — Ход соборных деяний; низложение Макария антиохийского и осуждение прежних монофелитов (492–495). — Эпизоды: выступления Феодора мелитинского, пресв. Константина и Полихрония (495–498). — Догматическое определение собора (498–499). — События, сопровождавшие собор. — Принятие анафемы на Гонория римскими папами (499–500). — Попытка восстановления монофелитства при Филиппике (500). — Марониты. — Вопрос о Мароне и о монастыре Марона (501–503). —Вероятное происхождение маронитства (503–504). — Легенда о патриархе Иоанне Мароне и возможная историческая основа её (504–506).

{стр. IX}

III. Иконоборческий спор …………… 506–586

Мотивы иконоборческого движения. — Трудность вопроса о возникновении иконоборческого движения (606–507). — Политические мотивы: второстепенные (607–510) и главный — стремление правителей секуляризовать церковь (510–512). — Церковные мотивы: прецеденты иконоборчества (512–513) и борьба с неправильным чествованием икон (513–514). — История иконоборства: иконоборцы первой генерации — «христианообвинители». — Начало иконоборческого движения: Константин наколийский, Фома клавдиопольский и Феодосий ефесский (515–516). — Указ Льва Исавра (516–517). — Протест папы Григория II и подложность посланий с его именем (517— 520). — Св. Иоанн Дамаскин и патр. Герман (520–221). — Константин Копроним (521–522) и иконоборческий собор 754 г. (522–524). — Ορος собора (524–527) и его смысл и аргументация (528–533). — Проведение иконоборческих начал в жизнь: требование присяги и гонение против иконопочитателей и особенно монахов (533–540). — Выступление восточных патриархов против иконоборчества (541–542). — Отношение к иконопочитателям Льва Хазара (542). — Имп. Ирина; меры к созванию вселенского собора (542–543). — Ответ папы Адриана I (544–547) и ответ восточных (547). — Открытие собора в Константинополе в 786 г. и противодействие иконоборцев (548–549). — Седьмой вселенский собор. —Состав собора (549–550). — Деяния его (550–552). — Вопрос о принятии епископов, замешанных в иконоборческую смуту (552–553), и три «привода» их (553–554). — Принятие епископов первого «привода» (554). — Исследование вопроса о епископах второй категории, субъективно-психологическое (554–555) и объективно-каноническое (555–558). — Представитель третьей категории (Григорий неокесарийский) и его принятие (558–559). — Определение собора о почитании икон (559–563). — Причины возобновления иконоборчества после седьмого вселенского собора. — Популярность императоров-иконоборцев (563–565) и недовольство правлением Ирины, Никифора и Михаила I (565–567). — Влияние иконопочитателей на политику и разногласия в среде их самих по вопросам церковным — о «прелюбодейном» браке имп. Константина (567–569) и о казни еретиков (569–570), и политическим — о выдаче перебежчиков (570–571). — Иконоборцы второй генерации. — Гонение против икон Льва Армянина; собор 815 г. (571–574). — Михаил II и его отношение к вопросу об иконах (574–575). — Иконоборческая политика Феофила и преследование иконопочитателей (575–578). — Торжество православия при императрице Феодоре (578). — Отличие иконоборцев-эпигонов от иконоборцев первой генерации (578–580). — Иконоборчество на западе. — Нападки на седьмой вселенский собор в Libri Carolini (580–582); недоразумение в {стр. X} основном пункте критики (582–588); собственный взгляд франкских богословов (583–584). — Франкфуртский собор 794 г. (584). — Парижский собор 825 г. и полемика об иконах на западе (585). — Разъяснения в сочинении Эйнгарда (585–586).

Указатель имен 587–599

{стр. XI}

ПРЕДИСЛОВИЕ

Для настоящего отдела лекций В. В. Болотова, «Истории богословской мысли» в период вселенских соборов, основной текст дают взятые вместе авторизованные курсы 1885/6 и 1886/7 гг., изданные литографским способом. Первый из них оканчивается «генеалогическим деревом» монофиситских сект; второй является продолжением первого, но начинается, после весьма кратких замечаний о временах Юстина I и Юстиниана, лишь с Юстина II. Последняя половина второго курса переписана была для литографии (начиная с ορος'a собора 754 г.) рукою самого В. В. Болотова (в конце помечено (по-гречески): 25 апреля 1887). Оба эти курса объединены, с немалыми по местам сокращениями, в курсе 1888/9 г., также авторизованном (дата в конце при подписи В. В. Болотова: «18-2/IV-89»). В дополнение к тексту этих курсов, частью в замену его, в печатном издании делаются многочисленные и иногда довольно значительные по объему заимствования, с одной стороны, из сохранившихся собственноручных записок В. В. Болотова, с другой — из позднейших неавторизованных курсов, которые составлялись его академическими слушателями на основании записей его чтений и были обычно литографируемы.

В частности, для главы I, 1 (арианский спор), в дополнение к изложению 1885/6 г. (=1888/9), заимствования сделаны, кроме автографа, из курсов 1894/5 и 1899/900 гг. I, 2 (Маркелл анкирский и Фотин) издано по курсу 1885/6 г. Часть главы II, 1 (Аполинарий и Феодор мопсуэстийский) взята из курса 1885/6 и затем 1894/5 и 1897/8 гг.; истории оригенистических споров (стр. 156–175) в литографированных курсах {стр. XII} не имеется, и она воспроизводится по сохранившемуся у проф. прот. п. И. Лепорского рукописному экземпляру записей слушателей 1891/2 г. II, 2 (несторианский спор) — из указанных же курсов 1885/6, 1894/5, 1897/8 гг. и из автографа (между прочим, отсюда стр. 231–236). II, 3 (монофиситский спор) — из курсов 1885/6, 1894/5, 1895/6, 1897/8 гг. и из автографа; отсутствующие в курсах 1885/6, 1886/7 и 1888/9 гг. сообщения об отношении к монофиситству и православию Юстина I и Юстиниана (359–384) заимствованы из курсов 1894/5 и 1897/8 гг. II, 4 (спор о трех главах) взято также почти исключительно из этих же курсов 1894/5 и 1897/8 гг., с незначительными заимствованиями из автографа; сведения о церковной политике Юстина II и Тиверия (434–438) — из курса 1886/7 г. II, 5 (монофелитский спор) — из курсов 1886/7, 1892/3, 1895/6 и 1897/8 гг.; запись сообщений о маронитах (501–506) имеется лишь в курсе 1895/6 г., но в крайне неисправном виде; для исправления до некоторой степени послужили относящиеся сюда заметки в бумагах В. В. Болотова. Глава III (иконоборческий спор) издана по курсу 1886/7 г., с дополнениями из курсов 1892/3 и 1895/6 гг. Особенностью изложения здесь в лекциях В. В. Болотова, писанных, как уже замечено, для литографии в большей части первоначально им же самим, является целый ряд введенных в текст греческих (иногда латинских) выражений и частью длинных тирад, оставленных без перевода. В настоящем издании эти иностранные элементы обычно заменяются русским переводом, как это было уже сделано, хотя далеко не всегда удовлетворительно, слушателями В. В. Болотова в курсах 1892/3 и 1895/6 гг.; иностранные слова и фразы или ставятся в скобки, или переносятся в подстрочные примечания, в некоторых же случаях, когда они не представляют ничего особо характерного, совсем опускаются.

Печатная программа В. В. Болотова 1895 г., предыдущие части которой были приведены в предисловиях к II и III тому лекций, для истории богословской мысли в эпоху вселенских соборов указывает следующие подразделения.

V. История богословской мысли аа) преимущественно на востоке. — a) Завершение "богословской" стадии. 1. Первый вселенский собор. 2. Второй вселенский собор.

3. Заблуждения, возникшие под влиянием борьбы против арианства. α) Доктрина Маркелла анкирского. β) Доктрина Фотина {стр. XIII} 4. Причины возобновления иконоборчества. 5. Иконоборцы второй генерации. 6. Торжество православия. 7. Отношение запада к седьмому вселенскому собору. —бб) История богословской мысли на западе. — а) Споры „христологические“. 1. Заблуждение пресвитера Лепория. 2. Адоптиане. — b) Спор о приснодевстве Богоматери. 1. Гельвидий. 2. Боноз. — с) Споры о взаимном отношении свободы и благодати. 1. Пелагианство. — d) Спор оригенистический между Иеронимом и Руфином. — е) Споры по вопросам церковного обряда и аскетики. 1. Иовиниан. 2. Вигилянтий. — f) Спор sui generis. 1. Прискиллиан. — вв) Борьба церкви против заблуждений с дуалистическою основою. 1. Манихеи. 2. Дуалистический элемент в заблуждениях Евстафия севастийского. 3. Ипсистарии. 4. Евхиты (мессалиане). а) в IV–V веке; β) в XI веке. 5. Павликиане. 6. Афинганы. 7. Аревурды. 8. Приложение: Богомилы.

Наиболее важным отступлением от программы, допущенным при издании лекций, является перенесение аполинарианства из главы о триадологических спорах («завершение „богословской“ стадии»), где оно помещается у В. В. Болотова, как одно из заблуждений, возникших под влиянием борьбы с арианством, в главу о спорах христологических. Аполинарианство имело само по себе настолько важное значение в истории христологических споров, и затем, чрез посредство своих литературных подлогов, сопровождалось такими важными послед{стр. XIV}ствиями для дальнейшей истории этих споров, оказавшись, в отношении к термину μία φύσις, прямым родоначальником монофиситства, что естественнее всего поставить его в начале отдела, посвященного этим спорам. Кроме того, характерною для него с самого уже начала является борьба собственно не против арианства, a против антиохийской христологии (ср. об этом G. Voisin. L’Apollinarisme. Louvian — Paris 1901).

Программа намечает не только историю богословской мысли «преимущественно на востоке» (аа), но и чисто западные богословские споры (бб), и сверх того борьбу церкви против заблуждений с дуалистическою основою (вв). Издаваемый материал обнимает только восточные богословские споры — о Св. Троице, христологические и иконоборческий, и история лишь этих споров была предметом более или менее регулярно повторявшихся чтений В. В. Болотова. Но однажды, по крайней мере, часть одного из курсов, именно 1889/90 г., была посвящена им и истории западных споров. Записанный и литографированный слушателями В. В. Болотова, но без просмотра и каких-либо поправок с его стороны, курс этот оказывается, к сожалению, крайне неисправным и неудовлетворительным по изложению в настоящем его виде, так что может возникать сомнение касательно пригодности его для издания в целом. Предполагается со временем воспользоваться, насколько будет возможно, и этим материалом для дополнительного тома, где будут помещены разные очерки и отрывки из лекций, не вошедшие по тем или иным причинам в напечатанные уже томы. Что касается истории борьбы церкви с дуалистическими заблуждениями, то по этому вопросу в бумагах В. В. Болотова имеются только немногие отрывочные и краткие заметки. Можно заключить отсюда, что когда-то он останавливался в своих чтениях и на этом отделе; но связного и цельного изложения его лекций в данном случае, по-видимому, не сохранилось.

Приложенный в конце книги указатель имен относится не к одному лишь настоящему IV тому, но и к предыдущему III, содержащему первые два отдела истории церкви в период вселенских соборов («Церковь и государство» и «Церковный строй»).

К требующим исправления местам, как в этом, так и в предыдущих томах лекций, следовало бы, между прочим, присоединить еще и те места, где оказался не проведенным с достаточною последовательностью по отношению к некото{стр. XV}рым собственным именам тот способ передачи их по-русски, какой сам В. В. Болотов считал, в конце концов, единственно правильным и желательным, хотя и сам он не всегда и не во всем решался в этом случае быть вполне последовательным, уступая установившемуся обычаю (ср. по этому поводу Христ. Чтение, 1912, I, 155–158). Так, вместо „Сульпиций Север“, „Цецилий“, „Цецилиан“ следует поставить „Сульпикий Север“, „Кекилий“, „Кекилиан“, как писал эти имена В. В. Болотов напр. в 1895 г. (тогда же „Поркий Катон“, „Скипион Африканский“, в 1893 — „Лукифер“, „веркелльский“). Наряду с написанием „Константий“, „Флорентий“, очевидно, и „Домициан“, „Лактанций“, должны быть изменены в,,Домитиан“, „Лактантий“. Обычно употребляемое и поставленное всюду в тексте лекций (согласно с написанием у В. В. Болотова) имя „Аполлинарий“ должно быть исправлено в „Аполинарий“, в виду разъяснений Цана (ср. стр. 134 примеч.).

A. Бриллиантов.

{стр. 1}

I. Споры о Св. Троице (завершение „богословской“ стадии споров о Богочеловеке [1]

1. Арианский спор

Происхождение арианства и история арианского спора до первого вселенского собора

История вселенских соборов входит в историю богословской мысли, a история богословской мысли первых веков христианства представляет собою комментарий на слово «Богочеловек» и слагается из двух периодов: триадологического (θεολογία) и христологического (οικονομία).

Первая ересь, с которой приходилось иметь дело на вселенских соборах, — арианство. Важный вопрос об элементах, вошедших в состав этой ереси, сводится в практической постановке к тому, откуда Арий позаимствовал свое учение — из александрийской школы или из антиохийской. Этот вопрос важен потому, что еще с V века существует мнение, считающее арианство прямым продуктом оригенизма, или александрийской школы. Но к этому мнению нужно отнестись отрицательно. В арианстве, по нашему мнению, отражается главным образом антиохийское влияние.

{стр. 2}

Сам Арий считал себя последователем антиохийской школы, в которой в III в. были две замечательные личности, два высоких представителя этой школы — Дорофей и Лукиан. Когда Арий обратился за нравственной поддержкой к восточным [2] епископам, то назвал Евсевия никомидийского «со-лукианистом» [3]. Таким образом, он считал себя последователем Лукиана. Насчитывают 11 замечательных деятелей арианства (Евсевий никомидийский, Марий халкидонской и др.), которые были в соприкосновении с Лукианом (лукианисты).

Но о Лукиане известно очень немногое. Александр александрийский, из послания которого заимствуются сведения о Лукиане, сообщает подробность, бросающую на него тень. Он причисляет Лукиана к последователям Павла Самосатского. Но еще неизвестно с точностью, в каком смысле он называет Лукиана павлианистом. Может быть, Лукиан был павлианистом потому, что ценил высокую ученость Павла и его административные способности. Между прочим Александр александрийский сообщает, что Лукиан из привязанности к Павлу Самосатскому не был в сношении с антиохийскою церковью. Но во всяком случае антагонизм между Лукианом и антиохийской церковью не был силен. Антиохийская церковь исповедала его как мученика. Лукиан скончался мученически в гонение Максимина в 312 г. 7 января [4]). Св. Иоанн Златоуст произнес в честь Лукиана похвальное слово, начало которого такое: «вчера крестился Владыка, а сегодня раб крещается кровию». Таким образом, быть лукианистом на языке александрийских отцов ІV в. значило быть лицом сомнительного характера, а на языке восточной церкви — быть лицом хорошего образования. В догматических же воззре{стр. 3}ниях Лукиана разобраться трудно [5]. Во всяком случае, в символе, ему приписываемом, нет ничего благоприятствующего для арианских идей. Он еще известен своею рецензиею (исправленным изданием) священных книг, принятою антиохийскою церковью, но не принятою церковью александрийской, потому что там держались исихиевской рецензии.

Если нельзя строго установить зависимость арианства от учения Лукиана, то не яснее ли генетическая связь первого с антиохийскою школою вообще? Является вопрос о чертах, которыми характеризуется антиохийское направление. Иногда арианство, несторианство и рационализм прямо ставят, как характеристические черты этой школы. Но нельзя доказать фактически даже того, что арианство было по принципу рационалистично; вообще существование рационализма трудно допустимо в древней церкви; Арий и его сподвижники ни мало не требовали подчинения веры разуму. Арий писал (в Θάλεια): «по вере избранных Божиих, разумных Божиих, детей святых, и я поступаю православно». «И я», т. е. он прямо заявлял не свои личный авторитет в деле веры, а свое последование всем своим православным предшественникам. И если ариане не хотели признавать того, что в учении православных им казалось нелогичным, то это пункт факта, а не принципа (вторая посылка, а не первая); ведь и православные не думали, что их вера противоречит разуму и, напротив, находили, что арианство есть αίρσις άλογοί καί άτοπος (абсурд).

Есть одна черта для верной характеристики направлений александрийского и антиохийского: это их метод толкования Св. Писания. Александрийская и антиохийская школы различались экзегетическим методом. Антиохийская школа отнеслась отрицательно к аллегоризму Оригена, может быть потому, что тогда было сознано, что аллегорическое толкование Библии, покоящееся на благоговейном отношении к ней, иногда оканчивается отрицанием буквы текста Библии. Встречая в ней описания обыденных сторон человеческой жизни и не считая последние достойными чести — занимать место в Слове Бо{стр. 4}жием, александрийские толкователи склонны были думать, что под буквой Библии здесь скрывается какой-нибудь другой более глубокий смысл, и старались отыскать его, жертвуя общею связью целого (контекстом). В результате получался ряд фрагментарных объяснений, которые связать часто было невозможно в единство их основной идеи. Антиохийская школа противопоставила аллегорическому произволу экзегетов требование отчета; вместо аллегоризма она начинала с «истории», с буквального смысла, соответствующего историческому положению вещей, затем уже мало-помалу переходила к θεωρία, к высшему смыслу. При такой постановке дела, в антиохийском толковании буквальный смысл и человеческий элемент выдвигался на первый план.

И антиохийские и александрийские экзегеты толкуют места неясные сопоставлением более ясных параллельных им мест; для уяснения текста они приводят иногда такое множество параллельных мест, что нужно удивляться силе их памяти; пользуются же этим подбором мест неодинаково и другие. Александрийские экзегеты, начиная с синтеза, с объединения всех мест, стараются, чтобы не опустить какого-нибудь оттенка смысла, поворота мысли, чтобы в данном месте найти maximum смысла; но при этом они часто не могут указать одной основной идеи объясняемого текста, характер данного места и подробности часто теряются. При такой экзегетической задаче — все объединить, чтобы найти самое глубокое содержание, александрийцы были более догматистами, чем экзегетами в собственном смысле слова. Точка зрения новозаветного человека несомненно выше, обширнее и совершеннее ветхозаветного, и александрийцы, имея в виду, что тот же Св. Дух говорить в Новом Завете, который говорил и в Ветхом, считали своим правом и долгом подставлять ветхозаветным людям свои новозаветные воззрения; взгляды и слова лиц ветхозаветных, таким образом, являлись для александрийцев поводом к разъяснению своих догматических воззрений. Поэтому здесь на первый план выдвигался божественный элемент.

Тип антиохийского экзегета имеет другие черты: собирая такой же подбор мест, антиохийские богословы обрабатывали их аналитически, начинали не с объединения их, а с объяснения специального оттенка данного места и постоянного смысла данного слова. Антиохийский экзегет хочет открыть не {стр. 5} maximum, a minimum смысла данного слова, т. е. тот смысл, какой это слово имеет везде и всюду. Это не значит, что он отрицает смысл слов более высокий; это только требование, чтобы от известного восходили постепенно к неизвестному, чтобы созерцанию (θεωρία) предшествовала ιστορία. Александрийский экзегет получал иногда красивый образ, но на деле это был мираж, им выдуманный. Антиохийское толкование в основу свою полагало понятие, бледное по содержанию, но зато оно смело могло выдержать все критические давления и его можно было приложить к каждому месту, в котором находилось данное слово. Человеческий элемент здесь, понятно, должен был выдвинуться па первый план; к этому приводила антиохийского экзегета манера отыскивать везде буквальный смысл. Антиохийцы давали не механическую совокупность представлений, но ряд понятий, действительно связанных между собою.

У александрийцев чаще можно встретить ряд гениальных афоризмов; но чтобы понять их, чтобы выделить их из массы представлений, обязанных капризу богослова, нужно быть самому — так сказать — гениальным богословом. Здесь не выносилось уверенности в правоте толкования. Антиохийская школа сделалась основательницею научного толкования. Экзегес александрийский был искусством; в Антиохии сообщили ему характер науки. Александрийское толкование может быть хорошо только под пером таланта; в антиохийской школе предлагались такие простые и устойчивые приемы, что с ними не без пользы мог трудиться и человек невысоких дарований. Александрийской школе могла угрожать опасность — сочинить свое Св. Писание, антиохийской — остановиться очень близко к букве, позабыть, что за Ιστορία должна идти θεωρία.

Для примера экзегеса александрийской и антиохийской школы сравним толкование Оригена и Феодора мопсуэстийского. Пророчество Осии начинается так: «Слово Господне, еже бысть ко Осии», «Λόγος Κυρίου, ος έγενήθη προς Ώσηέ» (Ос. I, 1). Ориген здесь λόγος Κυρίου отожествляет по смыслу и значению с Λόγος’ом Иоанна (Иоан. 1.1); его поражает противоположность, что у Осии сказано: Λόγος έγενήθη, а у Иоанна ήν; здесь понятие бываемости, а там понятие бытия. И толкование этого стиха разрешается у него рядом догматических догадок, предположений, в каком смысле Сыну можно {стр. 6} приписать бываемость и бытие. Феодор мопсуэстийский объясняет гораздо проще: Ос. I, 1 значит только то, что пророку Осии было откровение, и что́ он говорит, он говорит по повелению Божию; указания на Сына Божия Феодор здесь не видит, и никаких поводов рассуждать об Иисусе Христе не находит, а только несколько раз замечает, что нельзя переносить новозаветное учение и взгляды на ветхозаветного человека; там, в Ветхом Завете, не было ясного указания на второе Лицо Св. Троицы. Если мы будем видеть в «слове», всякий раз как оно встречается в Ветхом Завете, ипостасное Слово, то нам пришлось бы предположить, что и «рука Господня», бывшая на Иезекииле (Иез. I, 3), имеет ипостасный характер. А тогда получится очень много ипостасей.

В тоне александрийского экзегеса написаны многие гимны церкви, напр., на вход Господень в Иерусалим. Вышедшие навстречу Иисусу Христу, одни видели в Нем великого пророка, другие хотели видеть Мессию; у нас же поется: «ризы постилаху Ему, ве́дуще, яко той есть Бог наш». Но кто же из богословов согласится подписаться под тем, что вышедшие навстречу Христу знали, что Христос есть Бог? Но мы допустили бы ошибку, если бы предположили, что minimum смысла у антиохийских экзегетов исключало для них возможность правильно понимать пророческие места Ветхого Завета. Антиохийский экзегет отправлялся от minimum смысла, но доходил до тех же результатов, которых достигал и александриец, но достигал их методически, приемом толкования κατά παρεκβασιν — по избытию. Феодор мопсуэстийский брал то воззрение, которого мог держаться пророк, как лицо ветхозаветное. И Захария (IX, 9) желал видеть в Мессии идеального царя, который вступит в Иерусалим, как идеальный царь и пророк, и учредит идеальное царство — не более. Но предсказание его осложняется такими подробностями, которые не вяжутся с представлением о простом царе. Таким образом, в картине пророка получается излишек, на основании которого можно заключить, что он предсказал о Христе.

Таким образом, дело сводится к двум различным методическим приемам в экзегетике, что могло отзываться и на христологии. Дисциплинированный ум антиохийца во многих местах Ветхого Завета не видел доказательной силы для подтверждения новозаветных истин. Так, в из{стр. 7}речении: «отрыгну сердце мое слово благо» (Пс. XLIV, 1), антиохиец видел только буквальный смысл: «от моего сердца льется слово благое». А возвышенный смысл (приложение к Отцу) мог получиться только чрез расширение понятия, но законность этого расширения нужно было еще доказать. Но различие экзегетического метода не предрешает еще содержания догматического учения. Важнейший мотив для столкновения, происшедшего в Александрии, между Арием и Александром, лежал не в экзегесе, а в философии.

При обсуждении богословских вопросов философия является неустранимым предположением, хотя часто богословствующие не замечают, что они философствуют, и это отчасти является причиной осложнений богословских споров. Философия здесь является как общая точка зрения на богословские предметы, а потому и нелегко бывает усмотреть различие в ней по самой широте этого различия. Александрийцы примкнули к философии Платона, в Антиохии, по-видимому, более тяготели к философии Аристотеля.

Александрийские ученые выходили из стремления выразить и в самой конструкции своей догматики простоту существа в Боге, и в учении о Нем избегали и тени сложности. Они признавали, что Бог Отец есть существо премудрое, всемогущее и пр. Это значило то, что в Нем нет премудрости и всемогущества, как качеств, а есть премудрость и сила ипостасная. Второе Лицо являлось и по понятию необходимым дополнением первого Лица. Александрийским богословам, таким образом, была ясна из понятия об Отце необходимость существования Ипостаси Бога Сына. Бог Отец — существо Божеское, а Сын — ипостасная сущность Божества. Опасность этого воззрения состояла в том, что Бог Отец обращался в отвлеченное понятие.

Арий и Павел Самосатский имели понятие о Боге почти антропоморфическое и конкретное, и это воззрение вело к таким ужасным последствиям для их учения о Св. Троице. В Боге есть премудрость и сила именно как качества: бытие ипостасной силы являлось поэтому онтологически необоснованным.

Александрийские ученые, последователи Оригена, несмотря на свой субординационизм, оставались на почве православной, потому что существование Сына при существовании Отца для них было логическою необходимостью. При таком {стр. 8} философском предположении александрийские богословы и как экзегеты находили для себя полное право во всяком месте Писания, где была речь о «Λόγος τού θεού», видеть указание на вторую Ипостась Св. Троицы. Правильность такого понимания для них стояла вне спора, как аксиома, уже потому, что всякое другое толкование (Λόγος в смысле качества) было бы абсурдом.

Легко, поэтому, представить ту бездну недоразумения, которая незаметно для обоих легла между Александром и Арием, когда первый в «слове благом» (Пс. XLIV, 1) видел самоочевидное свидетельство о бытии Сына, тогда как Арий усматривал в такой ссылке Александра только его толкование, неправильное с точки зрения антиохийского экзегетического метода и произвольное с точки зрения философской.

Догматическая система Ария выяснилась в полемический противоположности учению Александра александрийского. Этот последний был верным представителем александрийского богословия в светлых сторонах его. О его учении мы знаем из его посланий (особенно ad Alex. ар. Theodor. 1,4) и из отчета о нем Ария, в сущности правильного.

«Мы веруем, как учит апостольская церковь, во единого нерожденного Отца, который не имеет виновника Своего бытия, — и во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия единородного, рожденного не из не-сущего, но из сущего Отца, не по подобию материального процесса, не через отделение или истечение, — но неизреченно, так как существо Его (ύπόστασις) непостижимо для сотворенных существ». Выражения «был» (ήν), «всегда» (ἀεί), «прежде веков» (πρό αιώνων) отнюдь не тождественны с понятием «нерожденный» (προς υπόνοιαν αγέννητου). «Итак, должно приписывать нерожденному Отцу Ему только свойственное достоинство (οικεΐον αξίωμα), признавая, что Он не имеет ни в ком виновника Своего бытия; но должно воздавать подобающую честь и Сыну, приписывая Ему безначальное рождение (τήν αναρχον γέννησιν) от Отца, — не отрицать Его божества (τήν μεντοι θεότητα αΐ τού μή. παραιτούμενοι), но признавать в Нем точное соответствие образу Отца ВО всем (αλλά τη είκόνι καί τω χαρακτηρι του Πατρός άιτφφιβωμένην έμφέρβιαν κατά πάντα άνατζέντες); а признак нерожденности усвоять только Отцу, почему и Сам Спаситель говорить: «Отец Мой больше Меня» (Иο. XIV, 28).

{стр. 9}

Таким образом, даже в полемике с противником за теснейшее единение Отца и Сына Александр считает нужным высказаться в смысле субординационизма в его чистейшем выражении (ипостасного). Нерожденность он понимает не только как свойство, но и как действительное преимущество Отца. Сын совершен и вседостаточен (άπροσδεής) и сравнительно с Отцом Ему недостает только нерожденности (μόνω τω άγεννήτω λειπόμενον έκείνου).

Существенное отношение между Отцом и Сыном Александр представляет так. «Когда Господь говорит «Я и Отец — одно» (Ин. Х, 30), Он не называет Себя Отцом и не объявляет за одну две ипостасные природы (ου Πατέρα έαυτόν άναγορεύων, ουδέ τάς τή υποστάσει δύο φύσεις μίαν είναι σαφηνίζων); Он говорит это лишь в том смысле, что Он имеет точное сходство с Отцом (άλλ’ ότι τήν πατρικήν έμφέρειαν ακριβώς πέφυκε σώζειν ό Υίος του Πατρός), от природы представляет вылитое Его подобие во всем (τήν κατά πάντα ομοιότητα αυτου έκ φύσεως άπομαξάμενος), как непреложный Образ Отца (καί απαράλλακτος εικων του Πατρός τυγχάνων)».

Таким образом, на самом рубеже эпохи, открываемой Никейским собором, главный противник арианства выражает православное учение, пользуясь лишь средствами старой богословской школы: мы еще не встречаем здесь ни έκ της ούσίας, ни όμοούσιος. Отец и Сын мыслятся еще как две природы по ипостаси, а не одна (άλλήλων αχώριστα πράγματα δύο), и Их теснейшее единение выражается термином ή κατά πάντα ομοιάτης, подобие во всем, — которым пользовались впоследствии и умеренные ариане.

Философской схемы догмата Александр держится весьма твердо. «Отец всегда совершен и обладает всеми высочайшими свойствами без недостатка (αει δέ παρόντος αυτω του Υίου, άεί έστιν ό Πατήρ τέλειος, ανελλιπής τυγχάνων εν τω καλω), так как всегда соприсущ Ему Сын. Не во времени (ου χρονικώς), не спустя некоторый мысленный период (ουδέ έκ δίαστήματος) и не из не-сущих родил Он единородного Сына. Ужели после этого не беззаконие (ούκ άνόσιον) утверждать, что некогда не было Премудрости, которая Сама говорит: «Аз бех, о ней же радовашеся» (Притч. VIII, 30), некогда не было Силы Его, недоставало Слова Его (ή τον λόγον αυτου ήκρωτηριάσθαι ποτέ) и всего другого, из чего Сын познавается и Отец характеризуется (ή τά άλλα εξ ών ό Υιός γνωρίζεται [= из {стр. 10} чего слагается догматическое понятие О Сыне] καί ό Πατήρ χαρακτηρίζεται [и чем, как сущность, определяется существо Отца])? Но ведь говорить, что не было Сияния славы, значить отрицать вместе с этим и бытие первоначального света, которому это сияние принадлежит (το γάρ απαύγασμα τής δόξης μή είναι λέγειν, συναναιρει καί το πρωτότυπον φως, ου έστιν απαύγασμα — άλλα καί τώ μή είναι τόν τής ύποστάσεως τοδ Θεου χαρακτήρα, σοναναιρειται κάκεΐνος ό πάντως παρ’ αύτου χαρακτηριζόμενος)». Словом для Александра не подлежало сомнению, что сказать, что некогда не было Сына, значит то же, что признать, что Бог некогда был άλογο; и άσοφος.

С особенною силою Александр раскрывал учение о совечности Сына Отцу, и этот пункт в его догматике и послужил для Ария точкою отправления в раскрытии своей системы. Арий излагает учение Александра так: «Всегда (αεί) Отец, всегда и Сын, вместе (άμα, simul, вдруг) Отец, вместе и Сын. Сын сосуществует Богу нерожденно (άγεννήτως, — неверная прибавка); Он всегда рождается (άειγεννής έστιν); ни на одно даже мысленно только представимое мгновение Отец не предваряет Сына: всегда Бог, всегда и Сын. Сын из Самого Бога».

В этом воззрении Арию показались подозрительными две мысли: 1) Сын сосуществует Отцу от вечности или — что то же — безначально, и 2) Сын — из Самого Бога, т. е., как совершенно правильно понял Арий, Сын рождается из существа Отца.

В первом отношении Арий опирался на то, что все ученые и церковные светила востока утверждают, что Отец безначально предшествует Сыну. Арий полагал, что нельзя приписать Сыну безначальности во временном смысле (вечности), не приписав безначальности и в смысле причинном (нерожденности). Выходило одно из двух: или Александр признает двух нерожденных — и тогда он отвергает монархию, или же он не придает реального значения факту рождения Сына и отождествляет Его с нерожденным Отцом — и тогда Александр монархианин, скрытый савеллианин. Исход из этой дилеммы Арий находил лишь в том, что признавал мысленно временный промежуток между бытием Отца и Сына, полагая, что было такое довременное мгновение, когда не было Сына (ην ποτε οτε ούκ ήν), что Он поэтому не вечен и небезначален.

{стр. 11}

Столь же подозрительно Арий относился и к мысли о рождении из существа. Не кроется ли здесь представление о материальном процессе, о дроблении вещества, о выделении нового существа из бытия прежде данного? Во всяком случае, если Сын из существа Отца, то Он не в предведении только, а и реально существовал до Своего рождения; а это не согласно с установленным первым положением: ουκ ην πριν γεννηθη. Александр, правда, решительно заверял, что рождение из существа он представляет вовсе не эманатически, но вероятно Арий думал, что если не понимать рождение в этом смысле, то от этой догматической идеи не останется ничего, никакого определенного представления.

Вероятно, отношение двух противников к этому вопросу можно пояснить таким примером: один ставил своею темою цифру пять (5), но давал ее в такой формуле, что в результате нужно было из 5 вычесть 3; не будет ли проще, казалось другому, поставить 0 и к нему прибавить 2 (Александр: 5–3 = 2; Арий: 0 + 2 = 2). Арий полагал, что лучше заменить идею рождения из существа понятием творения волею, которое удовлетворительно выражает бесстрастный характер приведения в бытие Сына. При этом забыта особенность, в арифметическом смысле безразличная, что в догматической конструкции важен не только результат, но и метод, которым мы дошли до него, что заключение выясняется в связи с предшествующими посылками (так как ограниченный ум человека может лишь приблизительно выражать истину и из посылок не может извлечь всех нужных ему элементов и вместить их в свое заключение); было забыто, что для богослова не безразлично, от чего мы отправляемся: от пяти, или от нуля? от Бога, или мира? В первом случае («от Бога») получается понятие о рожденном Сыне, присном Отцу, а во втором только о Сыне усыновленном.

Арий так излагал свое учение. Отец один есть Бог нерожденный; Сын — от Отца имеет свое бытие; таков основной смысл его формулы: ήν ποτε ότε ουκ ήν. Полагая, что Сын есть творение, Арий хотел отклонить гностические воззрения на рождение из существа Отца. Из соединения этих двух положений вытекает центральная мысль его доктрины: Сын произошел из не-сущих, έξ ουκ οντων. Для Ария до рождения Сына существовал только Бог и то абсо{стр. 12}лютное ничто, из которого создан мир. И если Сын не произошел ни из вечной материи (ее не было), ни из существа Отца, то Он получил бытие из не-сущего. Был момент, когда Сын не существовал, и таким образом ясно, что Бог произвел Его не существующего. «Сотворил Бог Сына сущего или не сущего?», спрашивали ариане даже малых детей. Если сущего, то не для чего было и творить Его; ясно, что Он произвел Его не сущего, а если так, возможно ли, чтобы Сын был из существа Отца, не сущий из сущего Бога? Таким образом, έξ оυκ όντων отрицает с одной стороны то, что Сын из существа, с другой стороны то, что Он каким либо образом существовал до Своего рождения. Рождение или творение есть абсолютно первичный момент бытия Сына, момент, в который Он основан. В этом — весь секрет арианской догматики и её полнейшая историческая новость.

Мысль, что Сын не из существа Отца, имела свои прецеденты и в предшествующем периоде; и тогда некоторые полагали, что Сын рожден по воле Отца. С другой стороны, древние апологеты рождение Сына ставили в связь с творением мира, a Тертуллиан даже сказал: «было время (tempus), когда не было Сына, когда и Бог не был Отцом» (между тем как Арий выражался более тонко: ήν ποτε, но не χρόνος). Дионисий александрийский также признавал, что Сына не было, пока Он не родился. И, однако, догматические воззрения всех их были православны, а доктрина Ария — еретическая. Разность между ними в том, что Сын, по воззрениям древних писателей, произошел εξ όντων, а по Арию — εξ ουκ όντων. По мнению тех, в самом существе Отца дана необходимость бытия Сына; в бытии разумного и премудрого личного Бога implicite дано бытие Слова; для тех немыслимо представление Бога без Сына. Для Ария, напротив, это вполне мыслимо, так как он учил, что в Боге есть своя премудрость, неипостасная. Он отрезывал, таким образом, нити для установления отношений между Отцом и Сыном.

Если нужно для богословия Ария искать прототипа в системах других, то окажется, что Бог Ария определяется теми же самими чертами, что и Бог Павла Самосатского. В этом пункте можно находить влияние на него антиохийских воззрений. Особенность арианской системы здесь со{стр. 13}прикасается с антиохийскою экзегетикою; приемы Ария — антиохийские. Для Александра, представителя александрийского направления, не могло подлежать никакому сомнению то, что, если в Писании говорится о премудрости и слове, то без сомнения говорится как об ипостасном Слове и ипостасной Премудрости; если упоминается о происхождении и рождении Его, то несомненно из существа Отца; он в словах Писания: «Сын Мой еси Ты, Аз днесь родих Тя» (Пс. II, 7), видел совершенно ясное указание на предвечное рождение Сына от Отца. Арий между тем старался отклонить все эти места, как ничего не доказывающие. Против мысли, что где говорится о рождении Сына, там говорится о рождении из существа Отца, он приводил места Писания, в роде выражения: «сыны родих и возвысих» (Иса. I, 2), в которых и речи нет о предвечном рождении существа единосущного Отцу. Это учение он противополагал и своим православным противникам. Такая аргументация набрасывала на доктрину Ария в глазах его противников весьма мрачную окраску, так как они эти отводы понимали, как постулаты арианской системы.

Удар, наносимый Арием александрийской теории, приходился не против церковных и библейских, а против её философских элементов. Косвенное подтверждение такого взгляда находим в том важном факте, что на Никейском соборе, когда рассуждали о средствах борьбы с арианством, его выражениям были противопоставлены слова, заимствованные из языка философского — όμοούσιος и ούσία — слова, не данные буквально в Св. Писании нигде. Начертывая эти слова на знамени православия, церковь выразила свою великую веру в полноту сил, дарованных ей Св. Духом. В виду того, что разность была в самой философской подкладке, в тех точках зрения, на которых стояли Александр и Арий, смысл их разногласия определился не сразу. Трудность оценки воззрения Ария, зависевшая от того, что оно переменяло все поле зрения, была причиной того, что Александр александрийский не мог скоро ориентироваться в системе своего противника, не мог понять, как можно заблуждаться относительно таких ясных догматических положений, которые столь прямо даны в Св. Писании: «В начале бе Слово и Слово бе к Богу» (Иоан. I, 1); «отрыгну сердце Мое слово благо» (Пс. XLIV, 1), как можно не {стр. 14} признавать всего того, чем Отец определяется и Сын характеризуется. Он не мог понять той особой точки зрения, с которой Арий утверждал, что эти и все другие места Св. Писания о Премудрости и Слове ничего для него не доказывают.

Но несомненно, что в состав арианского учения вошли не одни только антиохийские элементы. Между взглядом Ария и учением Павла Самосатского замечается довольно определенное различие. Павел отвергал учение о второй Ипостаси Св. Троицы; у него существуют Бог и человек Иисус. Арий принимал и ипостасного Сына, следовательно, он соединял учение Павла Самосатского о Боге с церковным учением о Λόγος'е. Но так как связи между Отцом и Сыном были порваны, то у Ария вместо ипостасного Сына, присного Богу, явилось творение, только посредник меньший Бога. Следовательно, Арий придавал Λόγος’у только космологическое значение. Он полагал, что Бог, одаренный премудростью и словом и, следовательно, всесовершеннейший и тогда, когда у Него не было Сына, когда Он был μονώτατος, почувствовал нужду в нем лишь при сотворении мира, ибо мир не мог выдержать непосредственного прикосновения руки Божией. Поэтому Он творит единый единого, которого и называет Премудростью и Словом; посредством Его Он творит мир низших существ, по отношению к которым Он Сам, созданный, стоит как Создатель.

По вопросу о том, как мыслить этого второго Бога, он колеблется. Этот Бог — «превосходнейшее ποίημα», творение, отличавшееся от всех других («творение, но не как одно из творений»). Как непосредственное творение Самого Бога и довременное, стоящее выше остальных тварей, созданных во времени, оно рассматривается Арием, как избраннейшее из творений. Но раз допустив родовое тождество их, Арий подорвал почву для этого выделения Сына из ряда творений и кончил признанием, что Сын есть «творение, как одно из творений».

Определяя далее качества этого второго Бога, Арий первоначально признавал за Ним неизменность божеских совершенств. Но это воззрение совсем не философское, так как с философской точки зрения самое творение есть переход из небытия в бытие и, следовательно, величайшее из изменений. Поэтому-то Арий делает уступку, что Сын подлежит {стр. 15} перемене, что неизменяемость Его лежит не в Его существе, а в настроении Его воли. A последнюю он характеризует чертами опять напоминающими учение Павла Самосатского. Он говорит, что если бы Сын не подлежал перемене, то не имел бы высокого совершенства, или нравственного достоинства. Таким образом, получается воззрение, что Сын обожествляется в силу своего нравственного преуспеяния.

Так как это преуспеяние Христос проявил по воплощении, то является вопрос: почему же это преимущество выпало на долю Сына, а не на долю другой твари? Арий находит ответ в предведении Бога, который знал, как Сын Его будет прекрасен по воплощении, и потому еще при творении Его сообщил Ему божественные свойства; таким образом, с самым творением Сына он соединял мысль о необходимости Его вочеловечения для нравственного оправдания божественного предведения. Поэтому Арий говорит, что если бы Петр или Павел оказались в земной жизни столь высокими и совершенными, как Иисус Христос, то они были бы сынами Бога, а не единородный Сын Его. Таким образом, вводится идея заслуги, как необходимое определение Самого Сына, как Бога.