Год последнего орла

— Не знаю, чего тебе больше захочется — пирога с клубничным вареньем или оладьев. Я заказал и то и другое, — сказал Джо, облизываясь. — Между прочим, я заказывал на твою карточку: она вдвое больше моей. Может быть, хочешь меду, старина? Эрзац, но неплохой.

Раньше, на спутнике, я временами начинал побаиваться, не атрофируются ли у меня вкусовые сосочки на языке. Но тут я понял, что мои страхи были напрасны.

— А где твой кислородный ранец? — спросил Джо.

— А что, я его обязан носить?

— Вообще-то нет. Но лучше делать, как все. Я вижу, ты вообще пока не очень приспособился. Уж очень многое тебе не нравится. Смотри, привыкай поскорее.

— Зачем? — зло спросил я.

— Как зачем? Иначе тебя поставят на фобоучет.

Все удовольствие от завтрака было испорчено. Мне словно сунули за шиворот сосульку.

— А что это за фобоучет?

— На эту тему мне с тобой говорить не велено. — Джо опустил глаза.

— Но ты уже начал.

— Ну, ладно, — со вздохом согласился Джо. — Будем говорить начистоту. Я сам фоб.

— Так что же это такое? Что, у тебя припадки бывают?

Он обиженно взглянул на меня.

— Восемьдесят процентов американцев — точнее, восемьдесят один и две десятых процента. Ничего постыдного в этом нет. Разных фобий сейчас сотни две. Собакофобия, кошкофобия, наукофобия, клаустрофобия, дверефобия, агорафобия…

— А можно узнать, какая у тебя?

— Погоди, дай кончить. Экскрефобия, планктонофобия, огнефобия, сексофобия, амбулафобия, рыбофобия…

— Я уже все понял!

— Так вот, из-за всех этих фобий пришлось организовать Институт фобофобической панофобии. Ты идешь туда, тебя обследуют, назначают лечение и ставят на фобоучет. То есть дают испытательный срок.

— Ясно. Но скажи на милость, старина, у тебя-то какая фобия? усмехнулся я. Джо покраснел, но взял себя в руки.

— У меня очень хитрая фобия, такая бывает только у интеллигентов. У меня фобофобия.

На его лице было написано глубокое страдание.

— Большей частью человек начинает с какой-то одной крохотной фобии, а потом понемногу превращается в панофоба — всего боится. Это общая тенденция. А вот фобофобы боятся не чего-нибудь определенного — они выше этого. Самая высшая форма фобии — боязнь боязни, это совершенно абстрактное понятие. Не каждому такое дается.

И тут я заметил, что вилка дрожит в его руке. Вид у него был жалкий. Он поднял голову — в глазах у него стояли слезы. Это было так не похоже на Джо…

— Давление среды, — пробормотал он. — Люди сигают из окон по десять человек в день. На всех новых зданиях пришлось над первым этажом ставить предохранительные сети для самоубийц.

— Да ну? — удивился я.

— От рек отказались отчасти и потому, что в них легко утопиться. Ну и, конечно, после Великой Зеленой Чумы 1983 года.

— Понятно, — заметил я, радуясь, что он сменил тему.

— Ты же знаешь, какая пакость эти реки, — и чем дальше, тем грязнее. Вода в них стала такая густая, что даже не течет. В ней развелась тьма инфекций — больше четырех тысяч видов.

Мне опять вспомнилось прошлое — лунные блики на воде, бегущие по реке суда, гудки…

— И как же вы разделались с этой грязью?

— Это оказалось не так уж сложно, как только всем стало ясно, что нужны решительные меры. В Великую Зеленую Чуму за две недели сожгли пятьдесят тысяч трупов, и сантименты быстро отбросили. Все было сделано очень просто — взяли и отвели воду из притоков. Поверь, это оказалось дешевле опреснения. Но крупные реки, конечно, пересохли.

— Здорово придумано, — кивнул я. — А куда деваются стоки? И чем пополняются океаны?

— Чем пополняются? Конечно, стоками, как и раньше. Но теперь стоки не разбавляют чистой водой, и их можно отводить по трубам. Такие трубы тянутся через всю страну. А часть стоков сначала используют для удобрения.

— Разумно, — сказал я. — В Азии так делали испокон веку.

— Ну что ж, пойдем, старина, — вздохнул Джо.

Джо опустил мою продовольственную карточку в щель автомата, подождал, пока на ней не будет сделана нужная отметка, и повел меня к выходу.

Кто-то громко окликнул меня. Сквозь толпу ко мне продирался профессор Стэдмен — милый старый профессор биологии из Стэнфорда. Он был сперва моим кумиром, а потом — близким другом и оставался им на протяжении всех восьми лет, пока я учился на старших курсах, в аспирантуре и когда я уже преподавал сам. Именно со Стэдменом мы с горечью пришли к выводу, что наша профессия становится никому не нужной. Птиц с каждым годом оставалось все меньше. Их чириканье все реже слышалось в лесах и полях. Целый класс животного мира исчезал с лица земли. Экскурсии со студентами на лоно природы превращались в какие-то заупокойные службы. И моя прекрасная, жизнерадостная работа все больше и больше сводилась к одному лишь чтению лекций в музее с показом цветных диапозитивов…

— Поехали ко мне, — сказал Стэдмен. — У меня заоблачная квартира в университетском общежитии, а Кобу приготовит нам настоящее японское жаркое — он это сделает за десять минут. Кроме того, он выращивает у нас на окне клубнику — большую, как яблоки, ну, может быть, чуть меньше.

Джо поднял руки.

— Сдаюсь. Сегодня в столовых только суп из простейших да кукурузные оладьи. А кстати, где вы достаете мясо? Ваше жаркое, случаем, не из лягушек с мышами? Мне всегда внушает недоверие биолог, который угощает мясом…

Из окон квартиры профессора — она находилась на восемьдесят первом этаже — открывался чудесный вид. Он был бы еще краше, не будь вокруг столько смога.

Русло Бывшего Гудзона было залито асфальтом и выкрашено в приятный зеленый цвет. С такой высоты, глядя сквозь желтый туман, зеленый асфальт можно было принять за воду. Мне вспомнились далекие свистки барж, еще более далекий низкий гудок прибывающего парохода… Она и тогда была грязной, эта река, но она все-таки текла здесь…

Теперь на смену лодкам и яхтам пришли скиммеры, микроскутеры, минибусы и субурбанеты. Река превратилась в гоночный трек. Но этот прогресс меня почему-то не радовал, меня почему-то охватывала тоска. Неужели я превращаюсь в строптивого дряхлого упрямца, в древнюю развалину? Надо смириться, как советовал Джо. Прошлого не вернешь.

Профессор приволок из кабинета громадный фолиант. Это было последнее роскошное издание «Исчезнувших птиц Америки».

— Взгляни на эти фотографии, — сказал он и принялся листать красочные страницы. — Помнишь зимородков над ручьем? А помнишь, как мы выслеживали зеленых славок и всегда оставались в дураках? А кардиналов на снегу помнишь? Они уже четыре года как вымерли.

Профессор листал книгу, а я смотрел через его плечо, пока с одной из страниц на нас не уставился своими хищными немигающими глазами белоголовый орел.

— А как Американский Орел попал в эту книгу? — мрачно спросил я.

— В качестве предостережения, — ответил профессор. — Их осталось ровно тринадцать: восемь на Аляске и пять во Флоридаполисе.

— Откуда это так точно известно? — удивился я.

— Из последнего отчета Департамента исчезающих видов.

— Но почему до сих пор ничего не сделали для их спасения?

— Как не сделали? Сделали очень много, мой друг! Провели 62 исследовательские работы, написали 469 исчерпывающих докладов, предложили 3450 рекомендаций. Еще израсходовали девяносто восемь миллионов долларов.

— А отравлять их перестали?

— Да, но препараты из семейства ДДТ продолжали накапливаться в пище и после того, как их запретили.

— Исследования… отчеты… да мы уже пятьдесят лет знаем, от чего они гибнут!

Профессор невесело усмехнулся.

— Это уже политика!.. И вот начинается вся эта национальная шумиха, называемая Двухсотлетием Конституции. А где наш гордый символ Америки? Дышит на ладан? Позор! А какое недоброе предзнаменование! Да к тому же, того и гляди, об этом пронюхают русские. Какой ужас! Необходимо что-то предпринять, чтобы спасти хотя бы этих последних тринадцать. Что-нибудь отчаянное.

Вскоре я узнал, сколько горькой правды скрывалось в его словах…

На следующий день Джо разбудил меня отчаянным стуком в дверь.

Утро было прескверное. На ясный солнечный день я и не надеялся — такие дни ушли вместе с моим детством. Десять лет назад, когда я улетал на свой спутник, солнце уже было неярким и бледным — на него можно было глядеть без всяких темных очков, но его, по крайней мере, хоть было видно. Однако с тех пор как я вернулся, я лишь несколько раз видел на небе желтое смазанное пятно, задернутое тяжелыми облаками.

Ушел в прошлое и старый добрый дождик, который когда-то шумел за окном или капал за шиворот. Погода стояла теперь какая-то никакая — туманная, сухая, пыльная тоска. Застегивая рубашку, я выглянул в окно:

— Мерзкий день. Что, в августе всегда так?

— Всегда — летом, зимой, весной и осенью. Но иногда выдается несколько солнечных дней вроде вчерашнего.

Я уставился на него.

— Да, неужели ты не заметил, что небо в одном месте пожелтело? По сообщению Атмосферного Центра, вчера стоял солнечный день.

— Боже мой! — воскликнул я. — Что мы сделали?

— Это не мы — все было сделано уже до нас. Теперь, после этих массовых заморов семидесятых годов, все газовые выбросы очищаются. Конечно, кроме самолетных выхлопов, — в стратосфере это просто невозможно. Но мы сделали, что могли. Знаешь, во сколько это обошлось? Мы, дорогой мой, старались вовсю!

— Знаю, знаю.

— Мы много чего сделали! Мы принесли огромные жертвы! Весь наш транспорт пошел насмарку. Автогонкам пришел конец. В городе пошли в ход чуть ли не детские коляски, а по нашим замечательным автострадам ездят паровые машины образца 1910 года…

От прежнего спокойствия Джо не осталось и следа.

— Это не наша вина, — выкрикнул он и проглотил несколько успокаивающих таблеток. — Пойми ты, было уже поздно! Нам сказали, что если мы перейдем на двигатели внешнего сгорания, вся эта мразь, которой мы пытаемся дышать, развеется, улетучится или что-то в этом роде.

— Но этого не случилось?

— Теперь нам говорят — уже задним числом, после того, как мы все сделали, — что над океаном не хватает чистого воздуха, чтобы разогнать туман. Короче, над океаном тоже смог.

Тут и я уже не выдержал.

— Брось, Джо, — сказал я. — Ты меня разыгрываешь.

И тут же я подумал о непрерывных звуковых ударах взлетавших самолетов, которые так действовали на мои расстроенные нервы.

— А, черт, ведь вся стратосфера, наверное, загажена выхлопными газами: им там просто некуда деться — новая дымовая завеса, а мы еще со старой не разделались.

…В эту минуту под дверь кто-то подсунул пакет. В нем оказалось письмо из Космоцентра.

«Дорогой мистер Фитцсиммонс, добро пожаловать на Землю! Хотя мы пристально следили за Вашим недавним перелетом со спутника и радовались Вашему благополучному возвращению, мы не стали беспокоить Вас до окончания первой стадии акклиматизации. Однако сложившаяся ситуация не позволяет больше медлить.

Как известно, до 16 сентября — Дня Провозглашения Конституции США и празднования Двухсотлетия нашей нации — осталось менее месяца. Эта дата является также днем официального утверждения национальной эмблемы Американского Белоголового Орла.

Недавно стало известно, что наблюдается некоторое сокращение численности орлов…».

— Ничего себе сокращение, — горько усмехнулся я.

«…Я уверен, что все патриоты Америки разделяют мои чувства по отношению к этому высокому символу блистательного величия, в течение стольких лет воодушевлявшему наш народ…»

— Красиво шпарит! — восхищенно пробормотал Джо.

«…Подыскивая человека, достаточно компетентного, чтобы принять на себя заботу о сохранении нашей Национальной Эмблемы (по крайней мере до дня празднования), я счел, что Ваши научные познания в орнитологии в совокупности с беззаветным служением на поприще космических исследований позволят Президентскому Совету единодушно принять Вашу кандидатуру.

Поскольку ценность царственной птицы — как с точки зрения психологии, так и из соображений пропаганды — далеко превосходит любую мыслимую сумму денег, в отношении расходов вам предоставляются неограниченные полномочия».

— Ого! — прошептал Джо. — Открытый счет!

«Поэтому я имею честь назначить Вас Председателем Временного Комитета по Защите, Сохранению, Размножению и Прославлению Великого Американского Белоголового Орла. Я назначил также комитет из пяти видных специалистов для проведения Ваших директив в жизнь.

Искренне Ваш, Б.-Н.БОННЕТ, Генеральный Космический Директор».

Внизу была приписка:

«Заседание Национального Юбилейного Комитета по празднованию Двухсотлетия состоится в Пятидесятизвездном Зале Космоцентра в Вашингтоне в 10 часов 24 августа. Ждем Вас. Б.-Н.».

— Смотри-ка! — охнул Джо. — Сам Бенедикт-Наполеон? Они, видно, считают тебя и в самом деле важной птицей!..

— Да, я действительно был слегка разочарован тем, как меня встретили, с достоинством сказал я, — но теперь я вижу, что меня просто решили поберечь.

Я понесся к профессору поделиться этим неожиданным известием.

— Ты понимаешь, что это значит? — спокойно спросил Стэдмен.

— Ну, не совсем. Потому-то я и пришел к вам.

— Это самый большой скандал в нашей истории. Фотографии Американского Орла развешаны по всем столбам и кислородным киоскам. Ведь двести лет исполняется и Эмблеме тоже. — Он тяжело вздохнул. — А теперь осталось тринадцать замученных, полудохлых птиц, И отвечаешь за них ты!

У меня пошел мороз по коже.

— Подумай об охотниках за сувенирами, — продолжал он, — ведь каждому понадобится по перу из орлиного хвоста! А представители музеев, которые понаедут за экспонатами! А любители фейерверков! А эти идиоты с ружьями, которые на все пойдут, лишь бы пальнуть в орла! А шутники! А просто любопытные невежды с прожекторами! Я уж не говорю о жуликах, спекулянтах и психах!..

— Может быть, вам лучше не ввязываться, — произнес я, глядя в сторону.

— Мой мальчик, — усмехнулся профессор Стэдмен, взяв меня под руку, — я пойду за тобой всюду и сам буду сидеть в засаде с пулеметом или дезинтегратором, где ты только скажешь.