Ночью все волки серы

Гуннар Столесен

Ночью все волки серы

1

Я познакомился с Ялмаром Нюмарком в том самом кафе, куда стал часто заглядывать в ту зиму, когда от меня ушла Сольвейг.

Я давно приметил его. У него было мужественное лицо, заостренный крючковатый нос, глубоко посаженные, живые темные глаза и волевой подбородок. На мой взгляд, ему можно было дать лет семьдесят. Волосы совсем седые, прямо зачесанные назад, так что проступали глубокие залысины. Обычно он сидел, держа в руках свернутую газету, но редко когда читал ее. Газета служила ему для того, чтобы, постучать ею по столу, подчеркнуть какую-либо мысль в разговоре.

Крепко сбитый, он казался коренастым при росте не менее метра восьмидесяти, и как подобает такому крепышу, на месте живота у него был не отвислый мешок, как у некоторых, а сплошные мускулы. Сидел он обычно за один-два столика от меня. Чаще всего в одиночестве, хотя иногда к нему подсаживался кто-нибудь еще. Случалось, что мы сталкивались с ним в дверях, и я видел, что он узнает меня. В глазах его вспыхивали озорные искорки, а однажды, когда я входил в дверь, он бросил мне вдогонку: «Ну что, опять пришли, в свое любимое местечко?» Я не успел ответить, как он уже скрылся.

Кафе располагалось неподалеку от моей конторы, и так уж сложилось, что три-пять вечеров в неделю я проводил там.

Уже у входа можно было заметить примечательную для этого кафе особенность любой выходивший из дверей редко твердо стоял на ногах. В таких случаях на помощь приходил швейцар, он указывал, где выход, а то и поддерживал посетителя, пока не подойдет такси. Большинство сами не в состоянии были добраться до дому.

Пивной дух и табачный дым придавали этому заведению характер места, куда женщины, как правило, не заходят. Здешние завсегдатаи целый вечер глушили пиво, часто внушительными дозами. На толстощеких физиономиях были видны следы пережитого и застарелые признаки алкоголизма. Здесь собирались старые докеры, чтобы вспомнить те времена, когда большая часть работ в порту выполнялась вручную. После закрытия рынков сюда захаживали торговцы, на чьих больших сморщенных ладонях запеклась в бороздках кожи рыбья кровь.

Здесь бывали и фабричные рабочие, вышедшие на пенсию, в спецовках одинакового цвета, наглухо застегнутых у самого ворота, они надрывно кашляли, сдувая пену с пива, потом опрокидывали кружку, стучали ею об стол и требовали еще. Какой-то конторский служащий, коротышка с редкими волосами, в белой рубашке и кроваво-красном галстуке аккуратно разворачивал вечернюю газету и прятался за пол-литровой кружкой — возвращение к благоверной откладывалось еще на полчаса. Молодые словоохотливые крестьянские парни, которые ввалились сюда поздно вечером, предварительно уже так набравшись, что их не пустили бы ни в какие другие заведения. Как исключения из правил, появлялись здесь и женщины, которым чаще всего было давно за пятьдесят. Они подсаживались к знакомым за столики, не снимая пальто, пили пиво из маленьких кружек, а разгорячившись, расстегивали на пальто пуговицы, выставляя на обозрение тяжелые груди, обтянутые голубыми мохеровыми свитерами, которые были в моде лет двадцать назад.

Из окон, выходящих на север, через пожелтевшие от дыма занавески струится вечерний свет, а в простенке между окнами висит коричневатое керамическое панно. В глубине зала, позади стойки — огромная картина в бледно-голубых, как будто выцветших тонах изображает кипучую жизнь в порту.

Скатерти здесь разноцветные, и когда попадаешь сюда с улицы, то в первый момент кажется, что их расцветка чередуется в соответствии с каким-то художественным замыслом, но стоит побыть здесь немного, как понимаешь, что тут властвует случай: скатерти меняют, когда на них прольют уж слишком много нива и насыплют чересчур много пепла.

Еда здесь простая и нехитрая, блюда всегда почти одни и те же, без затей, разве что пучок зелени иди свернутый на тарелке листик салата как украшение, но это добротная пища, она насыщает без малейшего вреда организму. Случалось и мне здесь обедать, но чаще всего я заглядывал, чтобы выпить кружку-другую пива. Обычно покупал пару дневных газет в киоске у входа, садился за столик где-нибудь сбоку и коротал время в одиночестве.

Так вот размеренно проходили здесь вечера, как будто гребля во время штиля. Минуты капают на водную гладь, и ты отдыхаешь на веслах только для того, чтобы ощутить ход времени, так и эти газетные заголовки перед тобой: вчерашние новости, уже ставшие историей.

Прошло несколько месяцев, и большинство завсегдатаев стали со мной здороваться, а однажды, в конце апреля, мы разговорились с Ялмаром Нюмарком.

2

В тот вечер когда мы впервые заговорили друг с другом, погода была холодной, шел дождь, маленькие серые облачка предвещали мокрый снег. Весна в том году наступила в конце марта. А потом времена года как будто снова пошли вспять, погода походила больше на ноябрьскую, нежели на апрельскую.

Целый день я писал почтовые открытки друзьям и знакомым. Одна из них адресовалась тому самому парню, который на законных основаниях носил мою фамилию, а жил теперь между Стеленом и Скансеном. Наверняка он будет рад получить от меня весточку. Потом я стал набирать номер автоответчика кинотеатра, чтобы послушать полуминутную информацию о текущем репертуаре. Набирал несколько раз, но все время было занято, и я решил, что продолжать бесполезно.

Накануне я прочел объявление: «ОТКРЫВАЕТСЯ КОНТОРА». Сыскное бюро Гарри Монсен открывает свое отделение в Бергене. Международные контакты, новейшее электронное оборудование. Охрана, слежка, все виды частных расследований. Первоклассные сотрудники, стопроцентная гарантия». Я перечитал объявление. Интересно, что подразумевается под «первоклассными сотрудниками» и «стопроцентной гарантией»? Наверно, надо позвонить и спросить или, быть может, пожелать успехов в работе. Номер телефона был указан в объявлении. Небось и автомобили у них с телефонами, не то что мой старенький мини-«моррис», сменить который мне не позволяли материальные возможности, хотя асфальтовые пространства уже давно доконали его. Вне всякого сомнения, впереди у меня были трудные времена.

В такой вечер так и тянет пропустить стаканчик-другой, и я ринулся навстречу дождю, поднял воротник плаща, натянул на лоб капюшон, и мелкой рысцой затрусил к кафе.

У этого кафе была еще одна особенность. Когда входишь, всегда кажется, что зал переполнен, но стоит приглядеться, и свободное местечко отыщется. В этот вечер ненастье, казалось, занесло сюда всех: гуляк и бродяг, и я примостился за маленьким столиком, на котором высилась стопка керамических пепельниц с рекламой итальянского вина.

Подошел Кельнер, убрал пепельницы и принял заказ. Я попросил большую кружку пива и китовый бифштекс, огляделся по сторонам. Все вокруг тонуло в клубах пара от промокшей одежды, дыма самокруток и трубок-носогреек.

В зал вошел Ялмар Нюмарк, отбросил назад мокрые пряди волос и стряхнул воду с пальто. Огляделся. Свободных столиков не нашел, но рядом со мной было одно местечко.

Он приблизился, остановился, дружелюбно кивнул и сказал:

— Что-то никого из своих приятелей не вижу. Можно мне здесь присесть?

— Пожалуйста, если вас теснота не смущает.

Я подвинул свой стул ближе к колонне, к которой был прижат столик. Потом поднялся, и мы пожали друг другу руки.

— Веум, Варг Веум.

Его рука оказалась совсем не такой большой и сильной, как можно было ожидать.

— А меня зовут Ялмар Нюмарк.

Он придвинул свободный стул и сел, повесив мокрое пальто на спинку. Заказав большую кружку пива и мясное рагу с картофелем, достал из кармана пальто сложенную газету и сжал ее в руке.

— Погода отвратительная. Я согласно кивнул.

— Говорят, летом будет еще холоднее.

— Радужная перспектива, — сказал я.

Он посмотрел на меня изучающе.

— А чем вы занимаетесь, Веум? Впрочем, погодите, я сам угадаю. Когда-то мне это хорошо удавалось.

— Что удавалось?

— Я был мастак определять, кто есть кто.

— Ну что же, отведите мне место на самой нижней полке.

— Там, где стоят самые ценные призы[1]? — усмехнулся он.

— Не уверен, что тяну на ценный приз, — сказал я, горько улыбнувшись, и провел рукой по волосам. Теперешняя седина не более, чем намек, но на исходе холодных 80-х снежная белизна навсегда покроет мою голову.

Его взгляд скользнул по моим волосам, бледному, как у Януса[2], лицу, расстегнутому вороту голубой джинсовой рубашки, слегка потертому пиджаку, синему джемперу под ним, коричневым вельветовым брюкам. И голос моего собеседника прозвучал одновременно сурово и доброжелательно:

— Судя по одежде, вы принадлежите к академической среде, но не занимаете высокого положения. Скажем, аспирант или сотрудник библиотеки.

— То есть впечатление чего-то запыленного?

— Ну, не то что бы вы совсем покрылись пылью или грязью, но вы не процветаете. Одеты без претензий на моду; одеваться модно, вероятно, средства не позволяют. Но вот… Что-то не сходится. Что-то в вашей внешности есть такое, что делает вас похожим на частного предпринимателя. Правда, дела, кажется, идут неважно.

— Точно.

— Но меня несколько смущает ваша зеленая шляпа, думаю, вы проводите много времени на свежем воздухе, как если бы вы были инженером. Или что-то в этом роде.

Нам принесли еду, и я обрадовался этой небольшой передышке. Надо, чтобы впечатления улеглись.

Ялмар Нюмарк крошил пальцами хрустящие хлебцы, Как будто делал облатки[3], только он не раздавал их, а макал в рагу и ел исключительно сам. При этом он не переставал говорить.

— Я легко могу представить вас владельцем, скажем, оптовой конторы скобяных изделий, вряд ли у вас есть возможность держать помощника, и я не думаю, чтобы заказов было много, хотя…

Я решил, что выслушал уже достаточно, и резко перебил его:

— Я детектив, частный сыщик.

На мгновенье он замер, глядя в тарелку. Потом проглотил то, что было во рту, схватил свернутую в трубочку газету и ударил ею по краю стола.

— Ну и дела! Черт побери!

— Что ж, можно и черта кликнуть. Он вроде всегда где-то поблизости, правда, когда надо, его не дозовешься.

Он развел руками.

— В таком случае, из нас двоих специалистом должны быть вы. Ну-ка, скажите, а чем занимаюсь я?

Я окинул его взглядом: белая рубашка с широким галстуком, коричневый костюм по моде 60-х годов, желтые от никотина пальцы с обкусанными ногтями.

— Вы — пенсионер, — изрек я.

— Правильно. А чем я занимался раньше?

— Если судить по вашей наблюдательности, вы работали в полиции, — сказал я.

— Верно.

— Таким образом, мы с вами в некотором роде оба специалисты.

— Да, так сказать, коллеги.

— Да, и притом я порядочный неудачник, а вы — давным-давно пенсионер.

Какое-то время мы ели молча. Потом я спросил:

— Сколько лет вы уже на пенсии?

— Десять. Я вышел на пенсию в семьдесят первом.

— И как коротаете время?

В его глазах вспыхнули искорки, и он посмотрел на меня с хитроватой усмешкой.

— Да ворошу потихоньку старые дела. Нераскрытые.

— Вы служили в уголовной полиции?

— Ага. — Он кивнул и продолжал есть. В тот день он больше ничего не рассказывал мне, а потом мы стали частенько встречаться за одним столиком.

3

Жизнь моя тогда шла размеренным ходом. Пять дней в неделю я проводил в конторе. Провернул несколько дел для страховой компании. Это дало мне возможность держаться на плаву, хотя плавал я по мелководью. Три-четыре раза в неделю я заглядывал в кафе, и мне часто доводилось беседовать с Ялмаром Нюмарком. В другие вечера занимался бегом на длинные дистанции, по гравию и асфальту, и в солнечные дни, и в дождь, и в слякоть. Дома, после пива, выпитого в кафе, меня так и тянуло глотнуть акевита[4], но изнурительные пробежки все же позволяли мне сохранять форму: если я и катился по наклонной плоскости, то все же достаточно медленно. Раз в месяц ко мне приезжал Томас, которому уже исполнилось десять лет, он смотрел на меня серьезными умными глазами и рассказывал о футбольных матчах, которые я не видел, и о книгах, которых я не читал. Моя жизнь с Беатой постепенно становилась для меня таким же далеким воспоминанием, как и те места, где я во времена детства проводил летние каникулы. Наиболее ярким событием в те дни, когда началось наше знакомство с Ялмаром Нюмарком, было появление в зубном кабинете, что рядом с моей конторой, новой ассистентки. Прошло совсем немного времени, и она мне уже улыбалась при встречах.

В начале мая неожиданно пришло настоящее лето. Внезапная жара совершенно сбила всех с толку. Люди ходили с красными, распаренными лицами и снова мечтали о прохладе. Их желание исполнилось. К 17 мая[5] лето кончилось, и вернулось ненастье. Через несколько дней стало казаться, что солнца никогда не было и никогда уже теперь не будет.

Однажды, в один из таких дней, когда город лежал за кутанный в небо, как в серое промокшее шерстяное одеяло, позвонил какой-то человек, не пожелавший назвать свое имя.

— Это вы беретесь за разного рода дела, Веум? — спросил он.

— Не за все подряд, — ответил я.

— А за какие именно дела вы не беретесь?

Разговор начинал действовать мне на нервы.

— Скажите лучше, чего вы хотите от меня?

— Мне кажется… У меня такое чувство… Что жена мне изменяет.

Я не ответил. На другой стороне Вогена стояла старая парусная шхуна «Министр Лемкулль», она кишела туристами. Шхуна походила на чучело лебедя, облепленное насекомыми.

— Мне, вероятно, понадобится… Мне бы хотелось убедиться, — продолжал голос в телефонной трубке.

— В чем? — спросил я рассеянно.

— В том, что она обманывает меня. Моя жена.

— За такие дела я не берусь.

На мгновенье стало тихо. А потом раздалось возмущенное:

— Какого же черта вы мне сразу не сказали?

Потом он опомнился и произнес несколько спокойнее:

— Это из-за принципов или из-за сложности?

Я не смог сдержать смеха:

— Будем считать, что и по той и по другой причине.

— Я буду вынужден позвонить в другое бюро, — пролаял он.

— Пожалуйста. Видимо, там-то это никого не остановит.

— Что не остановит?

— Принципы.

— Тьфу, — сказал он на прощанье и повесил трубку. А я остался наедине со своим телефонным аппаратом. Больше всего меня поразила угроза обратиться в другое бюро, ведь такого мне еще никогда не доводилось слышать.

В этот день я рано накрыл контору и направился прямо в кафе. Ялмар Нюмарк был уже там и, как только я вошел в вал, замахал мне рукой, приглашая к своему столику. Он сидел в одиночестве.

Прошло всего несколько недель со дня нашего знакомства, а нам уже стало казаться, что мы давние друзья. У нас было много общего, хотя душу мы друг другу не изливали.