Против ветра! Русские против янки

Лоцман морщится, но бросает в трубу машины:

— Полный вперед.

Это броненосец мог бы себе позволить пройти под огнем медленно. Да и в нынешнем виде наполовину переоборудованный фрегат в состоянии перенести не один десяток попаданий малокалиберных ядер этой батареи. Но на палубе, плечо к плечу, грудь к спине — как сельдь в бочке — сводный батальон десанта. Все — уроженцы Чарлстона. Все — добровольцы. Им первым врываться на берег, сквозь огонь и воду.

Янки стреляют вяло, не стараются. Хорошо… Видимо, приняли за настоящий броненосец: форма корпуса уже та. Значит, считают, что их ядра не смогут причинить вреда… Еще три минуты в зоне обстрела. Две. Одна…

Удара он не почувствовал — слишком несолидно пудовое ядро по сравнению с четырьмя тысячами тонн корабля. Но стоит повернуть голову — и взгляд ловит разлетающуюся щепу, разбросанное прикрытие… Руки за спину!

— Повреждения?

Да, именно в такой последовательности должен спрашивать капитан.

— Только один баркас.

— Ясно. Потери?

Число — американцев. И два русских имени. Не насмерть. Слава богу, не насмерть… Впереди форт Вагнер. Молчит. Северяне не ждали атаки с востока, со стороны моря. Теперь — увалиться к краю фарватера, чтобы десанту грести поменьше. Лоцман командует: «Средний ход». «Малый». «Самый малый»… Все. Больше ни фута. Дно, конечно, мягкое, в прилив можно будет сняться… если застрявший корабль доживет до прилива. Поворот — лагом к острову. Грохот падающих вниз якорных цепей. И сразу:

— Принимаю командование кораблем на себя. Десанту — начать высадку!

Хлопок валится на скошенные дубовые борта — и вслед за ним в воду срываются шлюпки. Началось.

Ждать… Вот чего Пьер Густав Тутан Борегар совершенно не переносит! Даже когда командуешь нормальным сражением, и ровные ряды полков, увенчанные яркими полотнищами знамен, перед тобой как на ладони — все равно хочется вылететь вперед и раздавать команды, летать вдоль строя, слушать музыку боя и исправлять его рисунок — на месте, в огне. А стоять в тылу, и выслушивать гонцов, и пытаться понять, что же впереди происходит, по шуму стрельбы… Хуже не придумаешь. А сегодня светит именно это: командование вслепую.

Лезть в заросли с первой волной высадки — потерять управление. Поэтому, когда десантная флотилия спустила шлюпки, он остался на корабле — выбрав союзнический. «Невский» больше, и командующий береговой обороной Чарлстона не стеснит русских моряков. Опять же, как бы ни натянуты были отношения с Алексеевым — это лучше, чем стоять на посудине Такера! По крайней мере, если в кабаке встречаются солдаты и матросы Конфедерации, нередко доходит до кулаков. Но если в тот же кабак заглядывают русские — никаких ссор! Хотя бы потому, что они равно пьют со всеми… и бьют исключительно зачинщиков. А потом следят, чтобы те попали на гауптвахту по принадлежности. К своим. Те накажут не за то, что дрались, а за то, что затеяли свару при русских.

Нет, он не опустился до того, чтобы самому вращать рукоятку, засыпать в бункер патроны или наводить на врага изрыгающую пламя шестерку стволов. Встал рядом с митральезой и принялся отдавать команды:

— Прошерсти кусты справа. Теперь возьми левее, они носы повысовывали…

Знание русского не нужно — наводчик из испытательной команды завода Уэрты. Первые распоряжения были — со скучающим видом. Генерал облокотился на хлопковое прикрытие, прищурившись, проследил, как пули выбивают фонтанчики из песчаных брустверов янки. Почти как залп… только чуть растянутый во времени. И послушный.

Дружные щелчки по толстому дереву, глухие удары о тюки хлопка. Долгий визг рикошетящей пули. К кому-то зовут врача. Но шестихоботное рыло — без команды — ведет вдоль ветвей облако из щепок, листьев и росы. Вот вниз упало тяжелое. Снайпер? Неважно. С берега снова летят пули, но свинцовый ливень он встречает под крышей.

— Кажется, скорострелки перехвалили.

Борегар обернулся. Русский коммандер. Руки заложены за спину. Лицо каменное. Почему все моряки старательно копируют манеру Джона Буля? Мальчишка впервые ведет корабль в сражение. С чего бы ему оставаться и внешне бесстрастным? Есть вполне уместные в бою чувства — ярость, азарт, гордость. И у мистера Алексеева внутри наверняка кипит. Иначе не задавал бы глупых вопросов.

— Ваше превосходительство, не желаете подняться в штурманскую рубку? Обзор лучше, а амбразура не столь широка. А эту мы закроем… Потери при картечницах достигли шести человек.

— Этого делать нельзя. Выстрелы придают бодрости десанту.

— Ясно. Тогда я прикажу открыть огонь и из орудий.

Раньше не мог? Нет. Это следовало обговорить на берегу. Увы, армия и флот готовили высадку практически по отдельности. Зря. За соперничество — вовсе не глупое, оно заставляет людей быть лучше — придется платить жизнями солдат и моряков.

— Отлично. Сделайте это, сэр!

Долго ждать не пришлось: сначала корабль легонько тряхнуло от залпа, потом — от упавших на время перезарядки боевых ставней. Пока не броневых, но неплохо держащих пули. Адскому косильщику на мгновение сбило прицел, но он продолжил тяжкий труд, взбивая брустверы янки попышней, словно заботливая мать — подушки отходящих ко сну чад.

Наконец там, у песчаного пляжа, десант посыпался со шлюпок в воду. Последние шаги… Поверх голов, густо-пули поддержки. Еще выше — «практические» болванки из четырех пушек Уэрты, выпущенные с высоким прицелом. Их судьба, никого не сразив, тускло хлюпнуть, на мгновение взбаламутив тину притаившегося за песчаной полосой и редким кустарником болота… Все ради того, чтобы рвущиеся к берегу артиллеристы слышали за спиной знакомые голоса. Чтоб им было чуточку веселей.

Зато работу скорострелок — пусть и настолько же бесполезную, только треск да щепки от невысоких деревьев — они видят. Что еще важней, этот треск слышат и янки. Прямо над головами. Пока под ногами хлюпает, десант идет молча. Но вот промокшие ботинки ступили на сухой песок — и начинается настоящая атака. Офицеры и знамена вперед! Знаменитый «клич мятежников» из тысячи глоток.

Теперь — не попасть в своих. Голос Алексеева:

— Орудия — дробь!

Митральеза продолжает заливаться. Верно, она же не пушка…

— Прекратить огонь, — распорядился Борегар, довольный, что последняя команда досталась ему. Все-таки картечница — чудо. Батальон стрелков она, конечно, не заменит — хотя бы потому, что не в состоянии пойти в штыки и выкурить врага из заболоченного леса. Зато ни одна рота, как ни учи, не сможет мгновенно переносить огонь, следуя за указующим перстом офицера.

Генерал дотронулся до стволов. Готов отдернуть руку от жара, но ладонь ощущает лишь нежное тепло. Машина смерти ластится, как кошка, словно догадывается, что рядом — один из людей, от которого зависит ее судьба. Командир расчета, инженер-оружейник, пусть и в мундире капрала — разочарован.

— Всего толку вышло, что руки погреть. Ну, еще, кажется, снайпер. Но патронов извели… И времени. Столько мучились с ограничителем!

— Ограничитель — это что?

— Вот, — ловкие руки поворачивают митральезу, звонко щелкает металл, и на ладонь Борегару ложится тяжелая штуковина из стального кружева, — моя работа. Патент взял, хотя и пополам с Уэртой. Его общая идея, моя разработка. Между прочим, если б нам станки из Балтимора не поставили…

— То что?

— То этой штучки бы не было, и эту леди — хлопок по казенной части картечницы — заклинило бы на пятом десятке выстрелов. В среднем. Кстати, и теперь иногда патроны заедает. Но какая разница? Стреляли здорово, а результат — зря лес изуродовали. Если у янки кого и убило, то на их стрельбу это не повлияло никак.

Борегар упрямо склонил голову. В такие минуты он становился похож на маршала Пеллисье. Не столько «бородкой крестоносца», сколько способностью выслушать приказ — хоть императора Наполеона, хоть президента Дэвиса — и поступить по-своему. За это и не любим в Ричмонде.

— Повлияло, разумеется. Они стреляли, да… вопрос — куда?

— По нам.

— Верно. А не будь нас, били бы по лодкам, по бредущим к берегу солдатам — а здесь подлое дно, за башмаки хватает. Мы не убивали янки, мы спасали жизни наших ребят. Так что картечницы я у вас возьму. Все, что изготовите.

Поймал недоуменный взгляд. И — делать все равно нечего — снизошел до объяснения:

— Это не просто хорошее в инженерном смысле, эффективное оружие. Не знаю, как у вас вышло, но впервые с тех времен, как неизвестный оружейник выковал первую шпагу, я вижу перед собой не просто новейшее средство истребления себе подобных, но оружие джентльмена…

Чем больше говорил, тем больше уверялся в своей правоте. Действительно, что такое митральеза Уэрты? Кофемолка, да — но кофемолка-леди, капризная и нежная. В руках джентльмена — страшное оружие, в руках дикаря — бесполезная обуза, заевшая на первых выстрелах. То, что для боя нужен расчет из двух человек — не страшно. Благородные воины былых времен, взять хоть Роланда, а хоть и Сида Кампеадора, не обходились без оруженосцев. Зато, располагая такой малой помощью, успешно сражались против многих.

Митральеза отлично ложится на характер южанина. В начале войны многие записывались в полки рядовыми лишь потому, что джентльмену неловко командовать другими джентльменами. Иные до сих пор крутят носами, не желая принять хотя бы взвод. Зато от скорострелки откажутся вряд ли. Тем более, у нее искренний и благородный характер. Стреляет прямо — не умеет выковыривать из нор тех, кто зарылся в землю, но если враг осмелится подняться в атаку — поможет остановить. Итак, это оружие сдерживания, а не убийства. Защиты, а в старые времена фехтование именовалось «искусством защиты» именно из стремления облагородить науку о протыкании, разрезании и нарубании ближнего в лапшу…

Через минуты, что кажутся часами, от берега приходит лодка с первыми докладами — и с ранеными. «Наступление развивается». Тех, кому не судьба шагать по дрожащей под башмаками земле вперед, тащат вниз — лазарет ниже ватерлинии, там безопасно. Снова лязгают якорные цепи. Небронированному кораблю следует отойти за спины более защищенных товарищей, потом за мыс. Поддержать атаку батареи Грегга, занятие позиции «Болотного черта»…

Тех же, кто остался на берегу, ждет новая работа. Нужно устроить батареи прежде, чем явятся бронированные чудовища северян. К острову идут новые лодки — и на этот раз среди серых мундиров гарнизонных солдат белеют пятна русских рубах. Команда, что поможет с пушками. Следует признать — не вслух — новые орудия те освоили с удивительной легкостью. Может быть, оттого, что капитан заставил их вызубрить составленные конструктором наставления наизусть?

Глаз краем задел угловатый силуэт. «Пальметто Стэйт» и «Чикора» сидят в засаде — точно за разнесенным в щебень фортом Самтер. С батарей янки их видят прекрасно — но дострелить ничем не могут. А вот флот заметит не вдруг… Над трубами — малозаметный дымок. Котлы прогреты, но давление до полного не поднято. Зря, что ли, две недели танцевали с «Невским» по внешнему рейду, причем русский корабль изображал противника? Что ж, остается надеяться, что «безопасные упражнения в навыке таранения», разработанные русским адмиралом по фамилии Бутаков, пошли флотским на пользу. «Невский» поспешно уходит внутрь, в гавань. Успеет? Его толстая деревянная обшивка не рассчитана на близкое знакомство с мониторами. Но это не означает, что он не примет участия в предстоящем бою. Если все пойдет по плану, янки скоро получат еще один сюрприз, тоже русский. Вот он! С берега замерцала яркая звездочка. Гелиограф.

Над «Чикорой» взлетел красный вымпел. Видят врага. Карты сданы… и на этот раз они краплены Югом!

Прапорщик по адмиралтейству Гришин бой принял на берегу. Да, почти Севастополь. Только землица другая, скорей, похожая на чухонскую — дряблая, чавкающая под ногами. И все-таки возвышенное местечко нашлось: сложенный из бревен и мешков с песком рукотворный холм, некогда служивший корректировочным постом при осаде форта Вагнер.

Он идею-то и подал — припомнил, как запертые в гавани парусные корабли били через холмы и курганы вперекидку. Так что, едва десант сорвал изорванное пулями звездно-полосатое знамя со стен форта Вагнер, на одном из земляных бастионов немедленно развернулся русский корректировочный пост. А дальше, на мысе Каммингс Пойнт, поспешно готовится к бою главный аргумент, который должен решить исход дня. Так что следовало просто продержаться. Двум небольшим броненосным таранам и одному здоровенному, но пока не броненосному придется отразить атаку полноценной северной эскадры из шести мониторов и одного большого броненосца. «Нью-Айронсайдз» снова показал неуязвимые железные бока!

Ход и исход последовавшего сражения предопределили не флотоводцы, а инженеры. Расчет на малые дистанции боя сыграл с американскими кораблестроителями дурную шутку. Мониторы не были рассчитаны на падение снарядов сверху. Ну а вторую часть шутки придумал сам адмирал Далгрен, разработав гладкоствольное орудие, способное одинаково хорошо стрелять при любом угле возвышения.

Его южный соперник, ла Уэрта, получил готовые болванки — и высверлил их по-своему, уменьшив калибр, зато снабдив нарезами внутри и кольцевыми стяжками снаружи. А еще он поменял снаряд. Вместо хрупкого чугуна — липкое железо.

Амбразуры в скошенных бортах броненосцев конфедеративного типа нисколько не мешают задрать ствол орудия хоть в зенит. Станки и крепления тоже рассчитали на подобное художество. И вот теперь спрятавшийся за островом русский корабль безнаказанно изображает гаубичную батарею. Которая, против всех довоенных рассуждений, с восьмого залпа достигла накрытия — и больше не выпускала головной монитор из рощи фонтанов.

Если бы у снарядов были пояски… И неважно, произошло ли вредительство из жажды наживы, сочувствия делу Севера, простой нехватки сырья или было попыткой упростить технологию в надежде дать больше снарядов измученному неравной борьбой флоту. Важно одно: накрытия никак не переходили в попадания. Рассеивание оказалось просто чудовищным! А случайный снаряд, удар которого должен был оказаться для монитора тяжелым или фатальным, не преодолел слабую броню — ни палубную, ни на крыше башни.

После боя адмирал Далгрен осмотрит вмятину. И задаст загадавшему очередную загадку миру вопрос:

— Чем они стреляли?

Вмятина окажется продолговатой. Бракованный снаряд ударился о броню плашмя! Но интересно Далгрену станет после боя. Теперь же он отдает приказ запутавшемуся в облаке разрывов «Монтоку» немного отвернуть… Увы, головной монитор не разглядел сигналы флагмана.

Кораблю ничего не угрожало, но стофунтовая болванка вызвала град из заклепок, что ранили несколько человек и повредили точную механику механизмов наведения. Всего одна заклепка — и напротив громадной пятнадцатидюймовки заела броневая ставня, лишив корабль самого мощного и совершенно исправного орудия.

Увы, с болотистого берега внутрь надвигающихся железных коробок не заглянуть, а потому Гришину ничего не остается, кроме как корректировать недолеты и перелеты, фиксировать накрытия и попадания. На душе скребут кошки от осознания, что вся русская стрельба для толстокожих янки — что горох об стену.

А потому, когда монитор выстрелил по вышедшей на перехват «Чикоре», Гришин ожидал лохм пробитой брони, пожара… Ничего! Одиннадцати дюймов оказалось недостаточно. Ядро помяло железные полосы, некоторые сорвало — и тяжело соскочило вниз. Этого не должно было быть… но случилось. Экипаж монитора боялся своих пушек, а не врага. Потому орудия зарядили всего лишь десятой частью номинального заряда.

Итак, монитор сделал ход — броневая ставня опущена, единственное орудие заряжают. Очередь «Чикоры». Залп! Точно такие же одиннадцатидюймовки, только схваченные поверх стальными обручами. Полный заряд! Вот только броня в башне монитора не чета конфедеративной. Железо то же, но никаких полосок. Сплошное — и вдвое толще.

Результат — вмятина.

У обеих сторон есть три-четыре минуты. На «Монтоке» пытаются привести в порядок главный калибр. Чтобы устранить заклинивание, нужно — всего ничего — выйти из-под толстой брони. И, не обращая внимания на душ с осколками, выбить вредоносный кусок железа. Такое делали, и не раз… И даже обходилось без убитых. Статистика: пушка Уэрты в самых умелых руках стреляет раз в две минуты. Орудие Далгрена — раз в три-четыре. Несколько матросов во главе с лейтенантом сунулись было на палубу… им позволили выйти. А потом из штурманской рубки «Чикоры» хлестнули очереди.

Когда упал последний из храбрых янки, капитан конфедеративного броненосца снял фуражку. После чего сообщил в воздух:

— С абордажами покончено, джентльмены…

В башне «Монтока» теоретическими измышлениями не баловались. Просто увеличили заряд последней рабочей пушки до половины штатного… Теперь следовало лишь ожидать, который из кораблей успеет выстрелить первым. Лучшей оказалась выучка у команды монитора. В каземате «Чикоры» образовалась неаккуратная дыра. Сколько орудий ответят? Одно — и мимо! Что ж, пушки свое дело сделали — пришла пора наносить таранные удары. И уворачиваться…

Суровый Джек Такер, оправдывая прозвище, поднял сигнал: «Ринуться на врага и потопить его». И броненосцы ринулись — бросая в топки ветошь, заливая подшипники ледяным маслом, удалось поднять ход аж до шести узлов. В первой атаке им не получилось ударить ни один из мониторов, куда более коротких, чем русский фрегат, но кораблям северян пришлось уворачиваться, и вместо ровной линии образовалась куча. Теперь численный перевес означал всего лишь вероятность, что из дыма выглянет свой. И, того и гляди, получит «дружественное» ядро…

Спустя два часа гелиограф промерцал: «Броненосцы отходят». Если бы… Пылающий остов «Пальметто Стэйт» едва успел приткнуться к берегу, над развороченным казематом вился сигнал об общем отступлении флота. «Чикора» потеряла руль и, хотя еще держится на плаву, отойти сможет разве с поверхности на дно. Так что сигнал предназначается «Невскому»… а тот уперся рогом и запрашивает лишь поправки!

Гришин трижды передавал приказ об отходе, и трижды ответом становился залп из болванок — в дым, наугад — и требование поправок. Пришлось передать патетическое, из головы:

«Флотилия Чарлстона уничтожена. „Невскому“ отходить. Отомстите за нас!»

Прапорщик если и преувеличил, то ненамного — «Чикора» начала садиться носом, из носового порта выкинули белое полотнище. Шлюпки? Были. Спущенные с северных кораблей. На маленьком броненосце целых не осталось…

У северян потери не меньше, но размазаны по многим кораблям. Долго не покажутся в море «Монток», «Нэхэнт» и «Вихокен». Первый избит «Чикорой», у второго разорвало пятнадцатидюймовку, третий получил удар тараном — по касательной, но клепаные швы разошлись и фильтруют воду. Помпы справляются, но и этот монитор идет чиниться. Впрочем, с острова видно лишь то, что сравнительно целые корабли отворачивают в море.

«Невский» наконец снялся с якоря, но уйти не успевает. Расстрела в упор не будет — но ему и с десятка кабельтовых не выдержать. А вдоль фарватера торопится «Нью-Айронсайдз», и — вот беда — в состоянии работать всем бортом. Пока стальная гора молчит. Не желает попусту тратить ядра на то, что кажется другим броненосцем того же размера. В американском флоте привыкли пробивать броню в упор. Идет осторожно, по середине фарватера — у янки лоцмана нет, приходится пользоваться картами.

Вот броненосец поравнялся с фортом Самтер. Там, в руинах, сидит человек — как сидел и в прошлый штурм. Перед ним — рукоять подрывного устройства. Провода уходят в воду. Там, на самой большой в гавани Чарлстона глубине, затоплен паровозный котел, очень похожий на лодку Ханли. Заполнены водой балластные цистерны, и герметичная емкость дремлет на дне. У нее ни винтов, ни храброго экипажа — зато в объемном чреве прячутся двадцать тонн лучшего пироксилина, смешанного для пущей мощности с селитрой.

В августе большая мина не сработала: человек у рукоятки решил, что топить янки миной слишком подло. Теперь, в декабре, при адской машине состоит человек, что неделю назад вместо дома обнаружил воронку. Он ждет. Вот над русским кораблем опадает и вновь взлетает сигнальный флаг. Пора. Рукоять переброшена. Контакт замкнут. Долгое мгновение — и посередине «Нью-Айронсайдз» встает столб из воды и песка. Выше борта, выше коротких мачт — да чуть не выше солнца. Корпус броненосца взгорбился, как у сердитого кота, и осел в воду вместе с поднятой взрывом водой. Корабли, построенные без водонепроницаемых переборок, случись им разломиться пополам, умирают быстро.

Не спасся ни один человек. На глубине семи морских саженей упокоились матрос Джон П. Бобб из Нью-Гэмпшира, которому три дня оставалось до истечения срока службы; сразу четыре моряка, носящих фамилию Браун; негр Джеймс Ф. Коллинз, капитанский повар; канонир Джекоб Эдж, на год опередив судьбу, определившую бы ему при ином развитии событий смерть от сердечного заболевания; и даже первый, возможно, в истории ВМФ США моряк-филиппинец Джозеф Астор, завербовавшийся во флот всего-то полтора месяца назад… И еще 440 человек.

Вместе с ними на дно легли две стопятидесятифунтовые нарезные пушки Пэррота, четырнадцать гладкоствольных одиннадцатидюймовок — и тысяча тонн брони. Трудная работа для водолазных команд, но вполне выполнимая. Жаль, для того, чтобы одеть в броню «Александра Невского», и этого металла недостаточно.

Эскадра Далгрена упрямо идет вперед. Янки — такие. Упертые! И хорошо понимают — случись флоту отступить, кампанию на острове Моррис придется начинать сначала.

— Сигнал, немедля! — лицо Алексеева словно мрамор, но пальцы сложенных за спиной рук сжимаются и разжимаются, точно щупальца кальмара. — «Подводной лодке: спасибо!».

Борегар кивает. Разумно. Есть в молодом человеке чувство слова, и слова своевременного.

Северяне разваливают строй. Гремят огромные орудия — но не по «Невскому», по волнам. Среди невысоких грив мелькает похожий на бревно объект с двумя смотровыми башенками. Ханли упрямо ползет в атаку на двух узлах мускульного привода. И все еще могучая эскадра северян дает задний ход… Кончено. Еще гремят пушки «Невского», посылая вдогонку все те же «испорченно-практические». Но — сражение окончено. Победа. Которой не случилось бы, не вложи в нее каждый все — и без оглядки.

— Как вам понравился морской бой? — тон Алексеева делано-безразличен. Внутри-то наверняка клокочет. Следует сказать что-нибудь историческое, но чувство слова подвело, и Густав Тутан Борегар всего лишь повторяет старое изречение Веллингтона:

— Пронесло, а могло быть и хуже…

— Точнее не скажешь, — соглашается молодой нахал. После чего крестится — широко и не в ту сторону, как все схизматики. Впрочем, какая разница? Кто сказал, что Господь не мятежник? Или — не русский…

Остатки северных полков стоят на голом островке среди болота, плечо к плечу. Первый Южной Каролины и аж Пятьдесят четвертый Массачусетский. Штыки в ножнах у пояса. Приклады ружей — у правого башмака. Над головой — звезды и полосы, иссеченные пулями.

Они слышат голоса тяжелых морских орудий — и не теряют надежды. Несмотря на совершенно безнадежное положение, в которое загнали себя сами. Теперь им кажется, что правильней было бы держаться за траншеи, до половины залитые солоноватой водой, и за стены фортов, неплохо разрушенные федеральной артиллерией в прошлом месяце. Пусть серый прибой захлестнул стены и брустверы — примкнуть штыки и продать шкуру подороже ничто не мешало. Кроме страха перед слитным, ни на что не похожим воплем, перед солнечным огнем на остриях штыков. Но среди замешательства твердо звучали голоса офицеров:

— Назад! Равняйся! — и снова: — Все назад!

Они так и отходили: ровными рядами, отстреливаясь. Потом сзади, словно сбитый с ног, но не успокоившийся драчун, под колени подкатилось болото. За месяцы осады в нем довелось пересчитать каждую кочку — и надо же, внезапность! Линии развалились, полки превратились даже не в стада — у стада хоть вожак имеется — в неуправляемые скопища людей, пытающихся вылезти на сухое место.

Место нашлось. И топи вокруг — вполне проходимы. Вот только пока офицеры навели порядок, полки оказались в окружении. Жиденьком… Но вы попробуйте прожить четыреста шагов по пояс в трясине под метким огнем!

Вот и остается стоять. В подсумках по три десятка бумажных патронов. Ружья — не брошены. Стрелять — без толку. Четыреста шагов трясины для старых бельгийских ружей — преграда не хуже каменной стены. Винтовки конфедератов бьют куда дальше. Положение — гаже не выдумаешь, но от моря разносятся глухие раскаты, и полки не спешат складывать знамена к сапогам победителей. Стоят. Ждут. Умирают.

Угрозы со стороны изолированных на болоте частей нет. Так рассудил командующий высадкой. Генерал Вильям Бут Талиаферро, что еще полгода назад форт Вагнер защищал, теперь взял свое обратно, и, будьте покойны, так просто назад не отдаст. Но раз угрозы нет, к чему переводить патроны? Оставленные для наблюдения за забравшимся в ловушку противником роты даже не получили приказ вести огонь. Стоят, перешучиваются. Кто-то нашел время сменить промоченные при высадке носки на сухие. Это башмаков у Конфедерации не хватает. Обувь — забота правительственная, вот с ней и обстоит, как с прочими правительственными делами. Носками занимаются женщины — и уж они для своих мужчин расстарались. У иных солдат по десять пар…