Против ветра! Русские против янки

Неяркие зимние дни сменяются непроглядными ночами, над фарватером по утрам висит непроглядная мокрая пелена. Рай для блокадопрорывателей! Формально можно было бы снимать блокаду: вывезти испанского консула на внешний рейд, официально составить протокол о том, что кораблей блокады не видно в течение суток… Увы, речь идет уже не о блокаде: город официально осажден и бомбардируется. Взрывы гремят, как метроном. К ним привыкли, иные часы по разрывам бомб проверяют. И анекдоты рассказывают:

— Хорошие ли артиллеристы янки?

— Очень хорошие! Попасть в женщину или ребенка куда трудней, чем в верфь или завод…

Страх отступает перед смехом. Перед гневом. Перед заботами. Чарлстонцы не молятся, чтоб чаша миновала, только исполняют долг старательней, а живут — ярче. Балы, гремящие на улицах военные оркестры, обеды и ужины. Обычное гостеприимство превратилось в вызов врагу. На неприятельские снаряды Чарлстон отвечает ароматным дымком кухонь.

Но больше всех чадят броненосцы конфедеративного флота, «Палметто Стэйт» и «Чикора». Недавно мирно парившие на позициях, корабли словно с цепи сорвались. На внешнем рейде от темна до темна продолжается тяжеловесный таранный балет. Пожалуй, именно в эти дни вкус чарлстонцев поменялся бесповоротно. Их сердца изменили белокрылым парусникам, еще недавно — пока гавань не покинул последний русский клипер — казавшимся олицетворением удали и морского умения.

Теперь место парусов заняли чернильные плюмажи над трубами, скошенные вперед и вниз носы, заваленные внутрь стены казематов. На полном ходу корабли зарываются носами в волны, но вода бессильно стекает с выгнутых, как спина недовольного кота, палуб. Это вам не северные мониторы! Созданные на пределе возможностей государства, броненосцы Конфедерации действительно красивы — красотой, что порождает утилитарное стремление конструктора выжать до донышка каждую тонну водоизмещения, каждый дюйм брони или орудийного калибра, каждую лошадиную силу.

Броня тонковата? Что ж, на то есть рациональный наклон. Пусть круглые ядра дульнозарядных орудий рикошетят, словно бильярдные шары. Маловат калибр орудий? Зато они нарезаны и стянуты тремя стальными кожухами каждое. Снаряды невелики, но злы, да и стрелять можно так часто, как получится. За два года войны ни одну семидюймовку Уэрта еще не разорвало. Чего никак не скажешь об орудиях федеральных, с ними главный вопрос не в том, разорвет ли их, а в том, на котором выстреле. К сожалению, Северу не приходится экономить ни пушечный металл, ни-канониров.

Для ближнего боя у «Пальметто Стэйт» есть и главный калибр, снятый с потопленного в прошлый штурм монитора янки. Этот стреляет редко, но может неплохо предварить удар главным оружием близнецов: тараном.

В нанесении удара они и тренируются, кружа вокруг своей увеличенной копии. «Александр Невский» выполз из дока. Совершилось обратное превращение: бабочка стала гусеницей. Бывший фрегат не похож на отчаянную белоснежную птицу, что нанесла первый удар федеральному монитору. В обновленном корабле не осталось ничего хрупкого. Это больше не морской странник — это боец, что вправе поучать южных коллег. Он раз вступил в безнадежный бой — кровь текла по палубам, — но победил. Именно тараном.

Что чарлстонская эскадра склонна учиться на чужом опыте — честь и хвала. Так что стоило мистеру Алексееву помянуть читанные им в недавнем гардемаринстве «Несколько отрывков из опыта начальных оснований пароходной тактики» адмирала Бутакова, как он был немедленно допрошен. Имя героя Крымской войны, выигравшего первый в мире бой пароходов, оказалось известно. Слово за слово, и вот капитан Такер медленно тянет:

— Да, об этом мы и позабыли… Наверстаем! Вы не прочитаете ли нескольких лекций по русской теории пароходного боя?

Алексеев потирает глаза. Догадывается, что до своего обиталища опять не дойдет. Эх, не впервой! Вестовой привык: если командира к ночи нет на месте, значит, заснул у Пикенсов. Туда и следует явиться поутру… Взваливать на себя новую работу не хотелось. Все время уходило на корабль — и на дипломатию, без которой эскадра лежала бы на дне в виду форта Салливен, и вся история русского атлантического похода была бы завершена. Но то же искусство дипломатии сдержало отказ. Во-первых, союзники действительно нуждаются в помощи. Во-вторых, посланник Стекль давно уши прожужжал, что если дипломат говорит «нет», то он и не дипломат вовсе. Пришлось мыслить по-конфедеративному: как заменить одно другим, как убить одним выстрелом двух уток. Пусть и ледащих.

— Лекции тут не помогут, — заявил он, глядя в глаза союзнику самым честным взглядом, какой был припасен в арсенале, — нужны учения. Корпус, машина и пушки еще не всё. Помните историю «Атланты»?

Удар ниже пояса… Ничего. Союзнички заслужили. Пару месяцев назад в Саванне — городе и порте южней Чарлстона — завершили новый броненосец. И прямо со стапеля бросили в бой против блокадной эскадры. Надежда флота Конфедерации, красавица «Атланта» — что она смогла с неумелым экипажем? Два раза промахнуться по противнику, сдуру сесть на мель — в родных-то водах! Каземат перекосило, одни пушки смотрели в облака, другие — в воду… Ни стрелять, ни удрать. Спустили флаг. Даже корабль взорвать не озаботились. Теперь его осваивают янки.

— Учения? Во время войны?

— Да, разумеется. Мне все равно придется осваивать перестроенный корабль. А потому я был бы рад, если бы ваши броненосцы составили «Невскому» компанию. Настоящий соперник всегда предпочтительней воображаемого. А русские упражнения по групповому таранению совершенно безопасны…

Если верить адмиралу Бутакову, конечно. Чего не следует знать союзникам — так это того, что русский флот пока не провел ни одних учений по этой методике. За отсутствием таранных кораблей. Впрочем, система работает. А то, что среди маневрирующих кораблей то и дело поднимается бело-зеленый фонтан от двадцатидюймовой бомбы, — тоже хорошо. И обстановка ближе к боевой, и снаряд падает не на жилые кварталы. Среди ведущих эту войну не все джентльмены, но на федеральной батарее острова Моррис такой нашелся. Предпочел высокой вероятности убийства женщин и детей низкую — поражения военной цели. И это еще одна причина, почему каждое утро три броненосца обязаны начинать тяжеловесные игры, несмотря на то, что на русском корабле еще идет достройка каземата. Рабочие с верфи и матросы трудятся бок о бок, а командиру приходится чередовать команды военно-морские и строительные. И за «Самый полный!» следует «Вколачивайте гвозди номер пять!»

Рядом, неизменно — Адам Филиппович Мецишевский. В настоящем бою он уйдет из штурманской рубки в кормовую, чтобы корабль не потерял разом командира и старпома. Но здесь и сейчас — тоже учится. Он, пожалуй, единственный, кто понимает, насколько все происходящее внове для самого командира.

Вот по правой стороне вырос приземистый каземат «Чикоры». С учетом поправки — спасающей корабли от взаимоистребления — точно перед носом бывшего фрегата. Не уйдет! На этот раз. Впервые!

— Пятьдесят восьмая попытка — успех, — констатирует старший помощник, — занести в бортовой журнал: «В пятнадцать часов тридцать одну минуту условно уничтожен броненосец США „Чикора“».

— К чему так хвастаться, Адам Филиппович?

— А к тому, что нас они уничтожили семь раз. И не поленились внести в журналы. Я их видел.

— Ну и отлично. Во-первых, это им поднимает настроение. Во-вторых, еще раз доказывает, что адмирал Бутаков прав, и одиночный корабль, даже более быстрый, особых шансов на таранение подвижного и способного управляться неприятеля не имеет. В-третьих, наши южные друзья тоже не лыком шиты: эффективность их тактики показывает, что «Чикора» и «Пальметто Стэйт» теперь из отдельных кораблей превратились в сплаванную пару, наловчились создавать общие угрозы. Заметили — «Чикора» обычно действует как загонщик? Черт побери!

На этот раз разрыв пришелся почти вплотную к борту. Вода обрушилась на рубку.

— Спасибо янки, — Мецишевский приподнял уголки тонких губ, — охладили. А то мы поддались торжеству. Смотрите, при нынешнем курсе условно уцелевший броненосец условного противника создает угрозу. И дым валит жирный — значит, форсировали машины.

— Он теперь один. Попробуем пропустить торопыгу и поймать в борт, — склонился к переговорной трубе: — Николай Федорович, реверс не повредит машине?

Выслушал ответ из глубин.

— Значит, сегодня мы их не поймаем. Не стоит губить механизмы ради учений… Балтийского завода под рукой нет.

Значит — руль влево до упора. Широкая — увы — дуга циркуляции. Настоящей брони пока нет, и избавившийся от обузы мачт, рей и большей части надводного борта корабль чуть из воды не выпрыгивает. В машине свежая смена кочегаров, в топки летит лучший из местных сортов угля… Покатый нос вспарывает воду. Красота. И ход — как на мерной миле. Да, без парусов лучше!

Вечером, когда корабль ошвартуется у пирса, командир уйдет к себе в салон. Уронит голову на руки. Снова один! На службе — царь и бог. Да, его учат — трудно не заметить старательной опеки старшего помощника. Черная дуэнья при южной девице, ни дать ни взять! Да и не он один. Обижаться не на что — как «Невский» пока лишь заготовка для боевого корабля, так и он, мичман Алексеев, — лишь сырье для боевого капитана.

Пытался как-то поговорить с нижними чинами по-старому, накоротке, но без панибратства — как на ретирадной батарее. Так новый ее командир, из унтеров, отозвал в сторонку и объяснил, что — неуместно.

— Вам теперь надлежит разговаривать в одну сторону-с. Ни у кого даже мысли возникать не должно, что ваши слова можно оспорить. Можно допустить, редко, ответ на вопрос. И только, но и этим злоупотреблять не следует. Вы не подумайте, господин командир, что я ретроградствую. Парус или пар, всякий матрос и офицер должен быть в любую минуту готов исполнить ваш приказ. Не рассуждая-с. Может возникнуть такая необходимость — а для того, чтоб в решающий момент вам не приходилось объяснять, что да почему, в людях следует выработать привычку.

Пришлось согласиться. Морские обычаи продиктованы хрустом ломающихся шпангоутов, скрежетом киля по мели, шумом врывающейся в пробоины воды… шелестом волн над головами тех, кто никогда не вернется в порт.

Вот и еще один обычай, который господа офицеры не против нарушить… только не получается. Запрет капитану появляться в кают-компании. Офицеры, даже морские, — всего лишь люди. Им тоже хочется побыть, хоть недолго, без недреманного начальственного ока. Шутка в том, что кают-компания пока не доделана. А официально предложить командиру явиться на товарищеский ужин в местную ресторацию — можно. Увы, командир или занят так, что неловко отрывать, или спит.

Евгений попытался припомнить — приходилось ли ему когда-нибудь так работать? Скажем, перед экзаменами? Нет. Он ведь в году учился ровно. Одна из причин, почему кадета Алексеева отправляли в увольнение без сопровождения взрослых — редкая для Морского корпуса привилегия. Понятно, на счет чего ее относили прочие кадеты…

А он шел в оперу — за корпусом была постоянно абонирована ложа. Сидел в библиотеках. Что еще делать отпускному кадету с пустым карманом? Что бы ни говорили слухи, а все, что было у его семьи, — пенсия капитана 2-го ранга Ивана Максимовича Алексеева. Который, между прочим, небольшим ростом и курносостью весьма смахивал на императора Павла, — однако дурацких слухов, по счастью, не удостоился…

Пальцы на затылке пляшут, ерошат волосы. Сжимаются в кулаки, бьют по столу. Так — чуть легче? Ненамного. Зато — как пружина высвободилась. Мичман подошел к двери. Щелкнул замок. И — по лицу словно волна пробежала.

— Как я устал держать неподвижную морду! В гардемаринской каюте, право, было веселей. Что ж, ребята, вы ведь наверняка послеживаете сверху, как я тут справляюсь? Что ж, начнем нашу газету. Вот пан Адам любуется локоном невесты…

Лицо Алексеева исполнилось светлой печали и лучезарных мечтаний. Руки нежно держат на раскрытых ладонях невидимый медальон.

— …а вот он отчитывает бригаду, не успевающую к сроку. А вот он передает парусное хозяйство в порт…

Полсотни образов перетекают один в другой. Под занавес — сладкое: рожа временного командующего эскадрой капитан-лейтенанта Копытова, узнавшего, что брошенный на прикол до конца войны мальчишка выводит в океан корабль, несмотря на все потери ставший лишь сильней…

Снова щелкает замок. Гардемарин-пересмешник исчез, за столом сидит суровый молодой командир. Гора бумаг? Почти отдых. Почти сон. Стальное перо гладко бежит по исписанным листам, оставляя пометы. Отчет доктора. Сегодня в госпиталях никто не умер. Двое признаны ограниченно годными к службе. Кстати, не забыть вечером обойти, спросить, нет ли жалоб. А то к здоровым каждое утро, а пострадал человек за отечество — и нет его, выходит? Не годится. Отчет артиллериста… тоже недавний механик. Новая партия снарядов вызывает сомнение. Как нет поясков и поддонов? Опять?! После трех рекламаций, после обращений к Пикенсам, губернатору Бонэму и военно-морскому секретарю Мэллори?

Сон из головы словно вентилятором выдуло… Вот, кстати, еще одно нововведение: искусственная тяга. Нужно в обязательном порядке оборудовать топки. Иначе одно попадание в трубу — и прощай, скорость… Но это можно сделать спокойно. А вот интендантство, похоже, слов не понимает. Остается способ капитана Копытова. Раз уж в России, которую Европы изображают восточной сатрапией, решительная газетная кампания оказалась сильным средством проталкивания стратегического решения — бог велел проверить, насколько сильна власть писак в американской демократии.

Алексеев потер руки. Впереди маячила очередная полезная пакость. Он уже знает, с каким заголовком выйдет завтра «Чарлстонский вестник».

«„Атланта“ — предана и проклята». И ниже, шрифтом помельче: «Русский офицер заявляет: храбрый экипаж пошел в бой безоружным!» А ниже — красочные описания стрельб болванкой без поясков… да, в присутствии нашего корреспондента. Тот, что характерно, в сером, с сержантскими нашивками на рукаве. Сержант тяжелой артиллерии. Так у американцев называются гарнизонные части. Так что все, происходящее внутри и снаружи пушки, расписывает профессионал. Пришлось убить четверть часа — но из статьи удалось выкинуть все сложные слова, и насовать образы. Снаряд крутится в полете, как блохастая собака, и отпрыгивает от брони, как каучуковый мяч. А уж точность этого снаряда удалось сравнить и с играющим в дартс пьяницей, и со слепым стрелком, вздумавшим разрядить ружье, чтоб не тащить домой заряженное.

Вот так, мистеры поставщики негодных болванок. Теперь ваш ход… Если сможете придумать, как избежать суда Линча. Жаль, не удастся посмотреть, как людей, из-за которых в погребах больше половины боезапаса — «испорченно-практические», не годные даже для пристрелки, вываляют в смоле и перьях. Остальные снаряды — бесполезные против брони бомбы.

Есть еще последний запас, о нем и вспоминать не стоит, пока не будет решаться судьба корабля. Настоящие бронебойные, с завода Уэрты. По пять на ствол. Вместо положенных трехсот…

Стук двери.

— Вашбродие! Евгений Иваныч!

Вестовой привычно для беглой речи съедает в словах уставные длинноты.

— Что?

— Тут какой-то мериканец на железном бревне заявился. Говорит, потопил нас… Ну, ладно «Чикора» или «Пальма», эти, хоть и мелочь, боевые корабли. А этот… ну, безумец. А старший наш, Адам Филиппович, с ним по-доброму так беседует…

— Да, — решительно сказал Алексеев, потирая виски, — бревна, топящие корабли, — это слишком. Спасибо, что сообщил. Пойду посмотрю.

Первый же взгляд через ограждение крыши каземата совершенно проясняет ситуацию. Возле самого борта действительно пристроилось «железное бревно» — а вернее, бывший паровозный котел, ныне гордо именуемый подводной лодкой «Американский ныряльщик». Алексееву эту штуковину — совершенно, кстати, секретную — показали сразу по прибытии в Чарлстон. И сообщили, что лейтенант Пайн угробил в ныряющей бочке чертову дюжину человек. Больше желающих рискнуть нет… разве изобретатель явится сам и покажет, как с подлодкой обращаться — без утопленников в каждом выходе. И раз «бревно» на плаву, а из люка выглядывает украшенное шекспировской бородкой лицо под короткополой цивильной шляпой…

— Мистер Ханли, полагаю? Позвольте представиться: мичман русского флота Алексеев Евгений Иванович. Командир этого корабля… не капитан! Вы правда уверяете, что условно уничтожили мой корабль?

— Разумеется! Поднырнул — значит, мог нанести удар миной по днищу… Да, сэр, вы правы. Я Ханли, и перед вами — моя лодка. Отличная посудина, если обращаться с должной аккуратностью.

Старший помощник кивнул.

— Но если бы вы ударили миной по днищу… Возможно, вы и потопили бы корабль, но выбраться бы не смогли!

Изобретатель насупился.

— Возможно. Вы можете предложить лучший способ атаки?

— Да, — объявил Мецишевский, — ударить миной в борт. Ниже брони.

— Пробовали. И что? «Нью-Айронсайдз» до сих пор плавает.

— Значит, взяли слишком высоко. То есть ударили все-таки по броне.

— Я обдумаю ваши слова. А теперь…

Алексеев прервал разговор.

— А теперь не желаете ли подняться на борт, сэр? В конце концов, вы меня условно потопили — даже если условно погибли, будучи затянуты в пробоину.

— Разумеется, я нанесу вам визит. Но после того, как «Американский ныряльщик» будет вытащен на берег и как следует проверен…

Через час мистер Хорэйс Лоусон Ханли — черный цивильный костюм, трость, шляпа и энтузиазм — пил чай в капитанском салоне. И разъяснял, что случайные волны не опасны: распоряжение приварить к корпусу башенки высотой в фут и уже в них устроить люки.

— Фут — это маловато. Мы, например, куда большую волну поднимаем.

— Если я еще увеличу башенки, лодка перевернется. Лучше опасность, что можно предотвратить должной осмотрительностью, чем конструктивный риск: или погибнешь, или нет — но ничего, что зависело бы от тебя… Кстати, я собирался отработать погружение с дифферентом на нос, этакий клевок, но передумал. Если атака снизу слишком опасна, стоит попробовать ваш способ. Подкрасться и ударить в борт! Завтра попробую — на вас. Вместо боевого заряда снаряжу шестовую мину петардой…

Алексееву представилось, как «Невский» получает торпеду под бочок. Вдруг Ханли перепутает и вместо безобидной шутихи возьмет шестовую мину с настоящим зарядом? Этот может. Башенки же приделал после того, как восемь человек отправились на дно всего-то из-за того, что в половине кабельтова прошел нежданный блокадопрорыватель. Случайность, для Чарлстона обычная.

— Но почему нас? Неужели вам не проще проводить учения со своими?

— Боятся. Трусы! — Ханли вскочил и забегал от стены к стене. Стакан с чаем, разумеется, полетел на пол, только острые брызги разметались. — Но вы, русские, доказали свою храбрость.

Вот именно! Доказали! И теперь имеют право не участвовать в сомнительных опытах… Пока Алексеев пытается обойти вопрос. Вместо согласия посоветовал увеличить безопасность лодки, оснастив башенки иллюминаторами, а воздух забирать в высокую и узкую трубу. Можно даже сделать обмен воздуха принудительным — хоть и на ручном приводе…

Изобретатель не слушает, хрустит башмаками по стеклу.

— Итак, атака завтра, капитан?

Тут встал и Алексеев. Тяжело, словно прибавив три десятка лет, облокотился о стол.

— Я. Не. Капитан. — Слова падают важные, отдельные. — До капитана, сэр, мне служить и служить… Я мичман, энсин по-вашему, на которого свалилась ответственность за крупный боевой корабль. Возможно, я дую на воду… но если вы вздумаете пырнуть вверенный мне корабль бомбой, неважно, боевой или учебной, я открою по вашей лодке огонь. Вам — ясно?

— Вполне. Вот уж не думал, что русский окажется трусом!

Ханли повернулся на месте — заноженные стеклом каблуки сняли с дощатого пола стружку, — прошагал к выходу. И, уже отворив дверь, обернулся. В глазах сверкает озорная искра.

— В качестве постскриптума, сэр коммандер. А из чего вы собрались стрелять по моей лодке? Из винтовок? Пушки вы не сможете нацелить так низко!

Дверь тихонько скрипнула. Алексеев невесело улыбнулся. Вот, кажется, еще один недруг… И черт с ним! Но…

Он плюхнулся за стол.

— Действительно, чем остановить подводную лодку? — пробормотал. Рука раздумчиво ухватила подбородок. В голове крутятся беспокойные мысли. Отражение подводной атаки… пушки бессильны… Нужно новое оружие! А кто лучше всего разбирается в корабельном вооружении, как не капитан ла Уэрта?

Суровое лицо командира озаряет улыбка. Это, конечно, дурная работа, но визит к Уэрта означает действительную пользу. Шестовые атаки уже были, и верно — не из винтовок же их отбивать…

Парадный подъезд. Черный привратник.

— Масса Хорас ждет вас, сэр.

На самом деле ла Уэрта — Горацио. Он же испанец! На бумаге его имя отличается от имени изобретателя подводной лодки на целых две буквы. Но городскому говору не прикажешь, и для черных слуг что Хорэйс, что Горацио — все одно масса Хорас. Даже Хораас: это ведь Чарлстон. Здесь разговаривают не торопясь и к делу переходят не сразу. Вот и капитан ла Уэрта сперва представил гостя жене — «а с моими детьми вы ведь знакомы!».

Точно. Один в гавани норовит пырнуть в бок тараном, другая забрала сорок пушек, а вернула шесть. Правда, больших.

Может быть, из-за этого куда-то ушли светские искристые слова. Только «рад снова вас видеть, мисс Берта». И:

— Отчего вы не покинули город? «Болотный черт»…

— Он мне совсем не мешает.

— Но вы ведь боитесь крови.

— Крови — да. А смерти — нет!

Неодобрительный взгляд из-под густых ресниц.

Неужели — правда? Хотя… девушка, наверное, еще не понимает, что такое — смерть. Как и гардемарин Алексеев какой-то месяц назад…

А потом он произнес волшебные слова: «Мне нужно совершенно особое оружие», — и вот за ужином, под снисходительными взглядами дам, рисует наброски орудий и странное существо: Змей Горыныч наоборот. Головы словно срослись над исчерканной чернилами бумагой — зато туловищ целых три.

— Это, скорее, крепостное ружье…