Помоги проекту - поделись книгой:
– Она умерла? – спросила Мари.
– Она умерла, – сказал Бенуа.
– Но не здесь?
Мари бы не хотелось, чтобы Кейтлин увидела труп.
– В доме престарелых. Они хотят, чтобы я связался с ними и сказал, что делать с телом. Они меня ждали.
Софи в вязаном кардигане снова стала говорить что-то по-французски, отчаянно жестикулируя. Ее голос становился все громче и громче. Вдруг она обняла Бенуа – он заплакал.
– Папочка плачет? – спросила Кейтлин.
– Он писатель, – ответила Мари. – Он очень чувствительный. Все в порядке, Кит Кат. Все в порядке.
Людивин подошла к ним и опять принялась мяукать. Бенуа, растрогавшись, опустился на колени и принялся ее гладить.
– Pauvre chat, [32] – сказал он.
Бенуа Донель не знал, что ему делать дальше.
Мари это понимала. Ему нужна женщина, которая будет руководить им, говорить ему, как поступить. Но Мари не считала, что должна это делать. Он привез ее в Париж. Это его город. Предполагалось, что он отвечает за их благополучие – Мари и Кейтлин. Француженка продолжала говорить, показывая Бенуа какие-то бумаги. Она не осознавала, что он совершенно беспомощен.
– Мне нужно будет заплатить за кремацию, – сказал Бенуа, поглаживая кошку. – И позаботиться об этой квартире. Еще нужно оплатить счета и избавиться от вещей. Я остался один. Еще одно тело, Мари, о котором мне придется позаботиться. Я не думаю, что у меня хватит сил.
Зазвонил телефон. Он звонил и звонил не переставая.
– Я остался один, – повторил Бенуа.
Мари ему не сочувствовала. А она? А Кейтлин?
Он был не один. Хотя, может быть, он понимал, что Мари не может смотреть на него, так он ее злит. Мари надеялась, что это пройдет. Но это Софи, а не она положила руку на плечо Бенуа и сказала ему что-то ласковое, утешительное. По-французски, разумеется. Что Мари было совершенно безразлично. Она на это не подписывалась. На ложь, на измену и, уж конечно, на этот эмоциональный кризис.
Телефон все еще звонил.
– Réponds au téléphone? [33] – спросила потрепанная француженка. По голосу Мари поняла, что она волнуется. Ее саму звонящий телефон тоже тревожил. Она как будто чувствовала напряжение на том конце провода, чувствовала, как нервничает звонящий.
– Не отвечай, – сказала Мари. И удивилась, что это инстинктивное желание – защитить Бенуа, защитить себя – еще присутствует в ней.
Бенуа прошел в другую комнату.
– Oui? – сказал он в трубку.
И замолчал. Воцарилась долгая гнетущая тишина, которую нарушали только крики Людивин. Мари услышала, как Бенуа Донель повесил трубку. Через секунду он появился в коридоре. Вид у него был донельзя удрученный.
– Эллен, – сказал он, обращаясь к Мари. – Это была Эллен.
Софи быстро проговорила что-то по-французски.
Бенуа вскинул руку, как будто хотел оттолкнуть ее.
Сердце Мари бешено забилось. Она невольно отошла от входной двери, словно Эллен могла в любой момент ворваться в квартиру. Что она сказала? Где она? В Париже? В Нью-Йорке? Что она сказала? Что она собирается делать?
– Что она сказала? – спросила Мари.
Лицо Бенуа приняло какой-то серый оттенок. Волосы прилипли к взмокшему лбу. Не отвечая Мари, он подхватил Кейтлин на руки и ринулся к двери.
– Вниз, – потребовала Кейтлин.
Бенуа не опустил ее.
– Возьми кошку, – велел он Мари.
– Нет, – сказала Мари.
Бенуа поднял кошку.
– Моя золотая рыбка, – напомнила Кейтлин. – Пэрис.
– Чертова рыбка, – огрызнулся Бенуа. – Ладно.
Он протиснулся мимо Мари и француженки, держа одной рукой Кейтлин, а другой кошку. Каким-то образом он умудрился прихватить еще и аквариум с золотой рыбкой с кухонного стола и направился к двери.
– Пошли, – велел он Мари.
– Что она сказала? – повторила Мари. Бенуа Донель уже спускался по ступенькам, перепрыгивая сразу через две.
– Нам нужно идти, – объяснила Мари толстоватой француженке. Та наконец-то замолчала; рот ее был широко раскрыт от удивления. По крайней мере, Мари еще могла сказать «мы».
Мари вышла из квартиры покойной бабушки. Бенуа Донель мчался вниз по лестнице. В середине первого марша он выронил кошку, но Кейтлин и золотую рыбку держал крепко. Людивин пробежала несколько метров вперед и остановилась, чтобы подождать их. Мари стала медленно спускаться. Шесть лестничных маршей. Ступенька за ступенькой.
Людивин описывала круги вокруг такси и истошно мяукала. Таксист выругался на Бенуа, и Бенуа выругался в ответ. Обмен любезностями происходил на французском, так что Мари могла отключиться от разговора, а Кейтлин не могла повторить услышанное. Пока еще не могла. Бенуа никак не удавалось поймать чокнутую кошку. В какой-то момент он все же схватил ее, но Людивин выпустила когти и оставила длинную кровавую полосу на его щеке.
– Твою мать! – выкрикнул Бенуа, перейдя на английский.
– Папочка ругается, – сказала Кейтлин.
– Зачем ты ее взял? – спросила Мари. – Мы сами о себе не можем позаботиться.
Как все эти чемоданы, которые пересекли вместе с ними Атлантический океан. Бенуа понятия не имел, что нужно взять с собой, а что оставить в прежней жизни. Он не знал, как начать новую жизнь. Он уже вернулся к ошибке прошлого, к французской актрисе, Лили Годе. Людивин была противная и уродливая.
Кейтлин, к счастью, думала, что все это игра. Она ожидала, что в конце этого длинного дня мама, вернувшись с работы, подоткнет ей одеяло. Она не понимала, что ее жизнь кардинально изменилась. Кейтлин сидела на коленях у Мари. Никакого детского сиденья – оно осталось в Нью-Йорке, в доме из коричневого кирпича. В такси даже не было ремней безопасности, но в этот раз Кейтлин ничего не спросила.
– Кис-кис-кис, – смеялась она. – Киса бегает.
Мари в ярости наблюдала за Бенуа Донелем.
Она злилась не из-за французской актрисы, не из-за украденной книги, а из-за теперешней дурацкой ситуации. Из-за данной конкретной минуты. Она злилась на покойную бабушку, на то, что Бенуа на общественном транспорте притащил их в эту жуткую квартиру, что не предоставил обед в ту же секунду, как Мари захотелось есть. За то, что их местонахождение было уже раскрыто. Эллен уже вычислила, что они в Париже, в квартире бабушки. И кто знает, что еще ей было известно.
Похоже, Эллен знала о своем муже такие вещи, которых не знала Мари. Было время, когда они делились секретами, вместе готовились к контрольным, пекли шоколадное печенье.
– Я позабочусь о нас, – сказал Бенуа Донель.
Он дышал часто и тяжело, как будто у него вот-вот случится сердечный приступ. Глаза у него были испуганные, взгляд дикий. Он бездумно смотрел, как Людивин мечется по машине. Потом поднял руку и вытер кровь со щеки. Мари сжала его ладонь в своей.
– Merci, [34] – сказал Бенуа.
Мари не выпустила его руку.
Возвращение в город заняло гораздо меньше времени, чем утренняя поездка. Кошка постепенно успокоилась и принялась расхаживать туда-сюда.
Мари показалось, что она узнает улицы, по которым они проезжали. Когда такси остановилось, она увидела, что они снова находятся возле дома Лили Годе.
– Нет! – воскликнула Мари.
– Мы поедем в отель, – сказал Бенуа. – Эллен позвонит в банк и найдет нас. Voilà. Fini. [35] Все кончено. Наша grande [36] история любви. Un désastre. Merde, merde, merde. C’est tout. [37]
Даже Бенуа Донель теперь заговорил по-французски, хотя никакой нужды в этом не было. Он говорил с ней, Мари.
– Она нашла тебя в квартире твоей бабушки, – заметила Мари. – Почему она не может найти тебя у Лили?
– Она ничего не знает о Лили.
Это было уже кое-что. Но все равно мало. К тому же Бенуа был недостаточно умен, чтобы перехитрить свою жену. Плюс у него не было собственных денег.
– Что такое merde? – спросила Кейтлин.
Мари улыбнулась. Ребенок схватывал французские ругательства на лету. Умная девочка. Вундеркинд.
– У меня есть деньги, – сказала она. – Наличные. Доллары. Я заплачу за отель. Сама. Мы можем поселиться в отеле. И принять ванну.
Бенуа наконец-то посмотрел на Мари с неподдельным интересом.
– Может быть, – сказал он. – Peut-être. [38] Отель. У тебя есть деньги? Сколько? – Не дожидаясь ответа, он вытащил из кармана горсть скомканных купюр. – Но сначала я должен выпить.
Он заплатил таксисту, и они вышли на вымощенную булыжником улицу. Бенуа держал уродливую, измотанную кошку, Мари держала за руку Кейтлин. Во всяком случае, они вернулись в настоящий Париж; выбрались с этого ужасного социального дна. Такси рвануло с места с такой скоростью, что Мари вздрогнула. У нее все еще была Кейтлин, они все еще крепко держались за руки. И у нее еще оставался рюкзак. Где-то они потеряли дорожную сумку Кейтлин, Мари не знала где. В кафе. На лодке. В метро.
– Пэрис! – закричала вдруг Кейтлин. Ни Мари, ни Бенуа не поняли, о чем она. – Пэрис.
Ее глаза стали быстро наполняться слезами. Просто удивительно, что до сих пор она ни разу не заплакала, подумала Мари.
– Что такое? – спросила Мари. – Что такое, Фасолинка? Мы в Париже. Ты хочешь есть? Ты устала?
– Моя рыбка. Пэрис.
Рыбку они тоже потеряли. Бенуа нес ее вниз, все шесть лестничных маршей, но, должно быть, оставил на тротуаре, когда они садились в такси.
– Эта золотая рыбка, – в сердцах сказал Бенуа, когда Кейтлин заревела по-настоящему, – моя самая худшая идея.
– Я могу назвать парочку еще хуже, – съязвила Мари.
– Не будь такой жестокой.
– Нет, – усмехнулась Мари. Только сейчас она заметила, что на руке у нее тоже длинная кровавая царапина – сувенир от Людивин. – Я никогда не буду жестокой. Только не с тобой.
Бенуа присел на корточки перед Кейтлин и заглянул ей в лицо.
– Все хорошо, ma petite. Теперь у нас есть кошка. Это даже лучше. Она может быть твоей. Хорошо? Хочешь иметь свою собственную кошку?
Он протянул Кейтлин Людивин. На спине у кошки были залысины, один глаз залеплен гноем. Мари не хотела, чтобы Кейтлин прикасалась к ней. Она покачала головой, и Кейтлин отдернула руку.
– Тебе не нравится кошка? – спросил Бенуа.
Кейтлин покачала головой.
– Ладно, – сказал Бенуа. – Не трогай ее, если не хочешь. Давайте чего-нибудь выпьем. Попьем. Хочешь молока?
– Да.
Кейтлин всегда хотела молока.
– Мы закажем тебе макароны с сыром, – сказала Мари, хотя знала, что, возможно, и не сможет выполнить это обещание.
Они отправились в тот же самый ресторан, где ужинали накануне. Бенуа сразу заказал пиво, потом взял у официанта меню. Он не спросил Мари, что она будет.
– Мне тоже, – сказала Мари. – Пиво. И молоко. – Она показала на Кейтлин. – Пожалуйста.
Официант бросил на нее недовольный взгляд. Они что, полагают, что Мари, находясь в кризисной ситуации, будет еще и делать вид, что знает французский? Вставит парочку merci? Еще чего.
Он прекрасно понимает ее и без этого. Официант сказал что-то Бенуа, упомянув le chat, и между ними завязался спор. Официант говорил громко и показывал на дверь.
Мари увидела, что к ним направляется менеджер. Во всяком случае, мужчина, очень похожий на менеджера.
– Мне нужна твоя сумка, – сказал ей Бенуа.
– Зачем? В рюкзаке Мари находилось все ее имущество.
Кроме того, что там лежало, у нее не было ничего. Но Бенуа схватил его, расстегнул молнию и начал вываливать личные вещи Мари прямо на стол. Ресторан был простой, но элегантный, с полированной барной стойкой, зеркалами, деревянными столами и огромным зеркальным окном.
– Не надо, – сказала Мари.
Куча вещей на столе продолжала расти. Ее любимые джинсы, простое белое хлопковое белье, несколько пар аккуратно свернутых полосатых носков, мятое шелковое кимоно Эллен, «Вирджини на море», драгоценная книжка Мари, оставшаяся со времен тюрьмы; она все еще была реальна, она существовала, несмотря на правду, которую недавно узнала о ней Мари. Книга скрылась под другими вещами. Красное платье, пара футболок, тоненькая пачка писем, перехваченная резинкой. Письма были от Хуана Хосе, всего три, единственные письма, полученные ею в тюрьме. Ни в одном из них не было и тени намека на то, что он собирается покончить с собой.
Еще белье, бутылка кокосового шампуня. Зубная щетка и паста в прозрачном пластиковом футляре. Три серебряных браслета. Вся жизнь Мари была здесь, на столе во французском ресторане, выставленная на всеобщее обозрение. Маленькая и грустная коллекция, свидетельство ее существования.Мари было стыдно и неловко смотреть на свои вещи, выброшенные из рюкзака, словно ненужный мусор. Тридцать лет жизни.
Бенуа Донель взял Людивин и запихнул ее в пустой рюкзак. Мари тут же вспомнила, как кошку стошнило рядом с миской свежего корма. И что из глаз у нее сочится гной. Бенуа застегнул молнию. Кошка уныло закричала, но сопротивляться не стала. Может быть, она возьмет и просто умрет? Должно быть, все силы она истратила на борьбу в такси. Красивые французские посетители ресторана пялились на них, все разговоры за столиками смолкли, но официант, в конце концов, согласился с решением проблемы, которое предложил Бенуа: кошка в рюкзаке. Он отошел от столика и вскоре вернулся, неся пиво и молоко для Кейтлин.
Бенуа заказал еще бокал пива, пока официант осторожно ставил напитки на стол, на самый край, подальше от кучи.
– Merci beaucoup, [39] – сказал Бенуа.
Когда они были в Мексике, Мари нравилось слушать, как Хуан Хосе говорит по-испански. Ее восхищала эта сторона жизни человека, которого она пока не знала. Но каждое новое открытие, касающееся Бенуа Донеля, было неприятнее предыдущего.
Они молча сидели за столом, втроем, и молча пили. Сказать было нечего. Пиво было холодное и превосходное, лучше, чем любое другое, какое приходилось пробовать Мари. Даже лучше, чем в Мексике. Может быть, ей казалось так из-за бокала – из такого Мари скорее пила бы шампанское. Отличное пиво. Мари даже пожалела, что вчера вечером пила вино. Кейтлин тоже нравилось ее молоко. Видимо, оно тоже было вкуснее. Видимо, Европа вообще была гораздо лучше; жаль только, что ситуация Мари была так безнадежна.
Вещи все еще лежали на столе. Пиво ничего не изменило. Мари хотела бы убрать их, но не знала куда. Надо будет избавиться от кошки. Она мечтала избавиться от кошки.
– Кто ты? – спросил Бенуа.
Мари почти забыла о том, что Бенуа Донель тоже был тут. Что с ним надо разговаривать. Она думала о Мексике, о том, как просто там было. Никаких денег не требовалось, чтобы жить в маленькой деревушке на берегу океана, хотя у Хуана Хосе как раз был полный чемодан этого добра.
Мари раздраженно посмотрела на Бенуа Донеля:
– Что ты сказал?
– Прошу прощения, – сказал он. – Я понятия не имею, кто ты такая. Половина твоих вещей украдена у моей жены. У тебя на коленях сидит моя дочь. Кажется, она любит тебя. А моя жизнь разрушена. И я даже не знаю, как это случилось. Потому что ты влюбилась в книгу моей сестры.
Мари кивнула.
Он не знал, кто
Ее бокал опустел, и она взяла его пиво. Она не знала, что ей на это ответить. Они с Хуаном Хосе никогда не ссорились. С Эллен – да, ссорились, в детстве, но это были короткие яростные стычки. Они пихались и толкались, а один раз – Мари никогда не давали этого забыть – она укусила Эллен. За руку. До крови. Мари не помнила почему. Тогда она победила, но чувства торжества не испытала.
Эллен убежала домой, а мать Мари заставила ее извиняться. А потом прочитала Мари лекцию о том, что необходимо сдерживать свой темперамент. Никто и не подумал, что у Мари могли быть причины, чтобы укусить подругу.
Мари не могла ругаться с Бенуа Донелем в этом чудесном ресторане. Она могла укусить его за руку, даже до крови, но она все равно не победила бы. Мари уже проиграла. Она больше не любила Бенуа, во всяком случае, не так, как любила за день до этого. Не так, как любила его образ, представление о нем, когда он был всего лишь черно-белой фотографией на книжной обложке.
Он не понимал, как грустно ей было от этого. От той перемены, что произошла в их отношениях.
Бенуа взял со стола три серебряных браслета и надел их на свою руку.
– Эти браслеты, – сказал он, – принадлежали Натали. Ты знала? – Мари покачала головой. Она не знала. Но хотела их. Браслеты Натали. Она хотела их обратно. – Я подарил их своей жене. Своей жене.
Мари отхлебнула пива.
– Надо заказать еще, – сказала она. – И для меня тоже, пожалуйста.
Она посмотрела на браслеты на руке Бенуа, зная, что никогда не получит их назад. Они принадлежали Натали. Бенуа не должен был отдавать их Эллен. Они были предназначены для Мари.
Людивин жалобно мяукала под столом, и Мари вдруг почувствовала, что ее сейчас стошнит. С трудом она проглотила подступивший к горлу комок. Привкус во рту был отвратительный. Она отпила еще пива из бокала Бенуа. Потом еще и еще, пока высокий бокал не опустел.
– Нам нужно поесть, – прошептала она. – И воды.
В той, другой жизни Хуан Хосе привез Мари домой, к своей матери. В ее честь зарезали цыпленка и приготовили из него вкуснейшее рагу. Его семья отвела ее в свою церковь. Она приняли ее, как родную, как свое собственное дитя. И ничего от нее не ожидали, разве что быть красивой, сделать счастливым Хуана Хосе. Мари закрыла глаза. Что бы сделала Руби Харт? Если бы они сейчас были в прачечной, складывали простыни, загружали стиральные машины, болтали, что бы она сказала об этом худосочном маленьком французе, который сидит рядом и обвиняет ее во всех своих проблемах? Руби сказала бы Мари все как есть. Всю правду.
И еще она посоветовала бы Мари отказаться от девочки. От Кейтлин. И от мечты о счастливой жизни, украденной у другой женщины.
Мари увидела, что к столику приближается официант, и положила руку на локоть Бенуа.
– Пожалуйста, закажи нам что-нибудь.
Ей не хотелось ни о чем его просить, вообще ни о чем и никогда, но еще меньше хотелось разговаривать с этим ужасным человеком, официантом. Он обладал абсолютной властью: мог принести ей еду, а мог и не принести.
– Не указывай мне, что делать, – сказал Бенуа.
Но подозвал официанта. И заказал еще два пива и, не заглядывая в меню, еду для всех троих. Мари благодарно улыбнулась ему, но тут же пожалела об этом. Бенуа вытянул из кучи кимоно и прижал шелк к щеке.
– Ты и вправду воровка, – пробормотал он.
Мари казалось, что взять с собой кимоно было вполне естественно. Из всех ее вещей, которые Бенуа вытащил из рюкзака, эта была самой любимой. Она привыкла считать кимоно своим. Всегда надевала его после ванны, перед тем как заняться любовью с Бенуа. Он развязывал пояс, распахивал кимоно и почти благоговейно смотрел, как шелк соскальзывает с ее тела на пол.
– Мне нужно кремировать тело бабушки, – сказал Бенуа. – Нужно убрать в ее квартире. Оплатить счет за дом престарелых. Моя жена знает, где я. Она едет во Францию. Уже едет. Я бросил Лили. Опять. После того как занимался с ней любовью. Второй раз в жизни я ее бросил. Я не знаю, простит ли она меня на этот раз.
Мари безучастно посмотрела на Бенуа Донеля, плагиатора.
Он беспокоился об Эллен, своей жене.
Он беспокоился о Лили. Он беспокоился о Лили, своей бывшей любовнице. Бывшей и нынешней. Он только что сам в этом признался.
Мари не существовало.
Людивин в рюкзаке снова замяукала. Их могут арестовать за жестокое обращение с животными. Ее крики становились все реже и слабее. Эта кошка может издохнуть прямо здесь, во французском ресторане. И Мари придется таскать ее с собой всю оставшуюся жизнь.
Мари выпила еще пива.
Это было хоть какое-то занятие.
Пиво уже становилось теплым. Нужно пить быстрее.
– Что тебе рассказала Эллен? – спросила Мари. – В Нью-Йорке? Что она тебе рассказывала обо мне?
– Кто ты? – снова спросил Бенуа. У него было такое лицо, словно он собирался плюнуть в Мари. – Преступница. Тебя только что выпустили из тюрьмы. О чем я думал? – Он с отвращением покачал головой. – Ты очень хорошенькая, знаешь. У тебя большие сиськи.
Мари почувствовала, что глаза наполняются слезами, словно ее ударили. Она отвернулась от Бенуа и посмотрела на Кейтлин. Кейтлин не любила, когда кто-то плакал.
– Привет, Кит Кат.
Глупое прозвище, учитывая Людивин, которая задыхалась там, под столом.
– Ты плачешь? – спросила Кейтлин.
Мари покачала головой:
– Я? Никогда. Только не я. Я крутая, закоренелая преступница.
Кейтлин поднялась на стуле, потянулась к Мари и вытерла слезу с ее щеки.
– Сейчас принесут твою еду, – сообщила ей Мари. – Что-то очень хорошее. Что-нибудь французское и вкусное. Что ты ей заказал? – спросила она у Бенуа. – Ей это понравится?
Бенуа Донель пожал плечами.
– Что-то очень вкусное, – повторила Мари Кейтлин. – Сама увидишь. Лучше, чем макароны с сыром.
Кейтлин вытерла еще одну слезу.
Поделиться книгой: