Миры Роберта Хайнлайна. Книга 11

— Ах так?.. Ладно, я ему тоже передаю привет. Я и передал. Пат хмыкнул.

«Поцелуй ее за меня».

Этого я делать не стал. Ни за него, ни за себя.

Но я позвонил ей на следующий день, и после этого мы с ней гуляли ежедневно. Отношения с Моди развивались в высшей степени удовлетворительно… настолько удовлетворительно, что я начал даже подумывать о том, что студенты колледжей нередко женятся и что я вполне могу себе это позволить, если все и дальше так пойдет. О! Я вовсе не был уверен на все сто, что захочу стреножить себя в столь юные годы, но так тяжко быть одному, если ты привык быть постоянно рядом с кем-то другим.

А потом Пата доставили к нам на носилках.

На самом-то деле это был специально зафрахтованный санитарный самолет. Наш болван тайком сбежал из общежития и попробовал покататься на лыжах, о которых знал столько же, сколько я о нырянии за жемчугом. И падение-то было не такое уж ужасное — Пат просто запутался в собственных ногах. И вот, пожалуйста, его притаскивают домой на носилках, полностью парализованного ниже пояса, с бездействующими ногами. Конечно, его следовало бы сразу положить в больницу, но он попросился домой, и ма тоже хотела, чтобы он был дома, так что па не оставалось ничего другого, как настоять, чтоб это было исполнено. Пата положили в комнату, освободившуюся с отъездом Фейт, а я стал снова спать на диванчике. Все домашние были прямо-таки убиты и при этом куда больше, чем когда Пат уезжал в Швейцарию. Па почти что вытолкал Фрэнка Дюбуа в шею, когда Фрэнк сказал, что теперь, раз эта дурацкая бредятина насчет космических полетов кончилась, он все еще готов предоставить Пату работу, если тот сейчас же начнет изучать счетоводство, так как счетовод может работать и в инвалидной коляске. Не знаю, может быть, у Фрэнка были самые лучшие намерения, но иногда мне кажется, что в некоторых случаях «добрые намерения» следует квалифицировать как серьезное преступление.

Но вот что меня страшно поразило, так это поведение ма. Она была переполнена слезами и сочувствием и не могла оторваться от Пата — часами массировала ему ноги, пока сама чуть не валилась с ног от усталости. Но я видел (не знаю, обратил ли на это внимание па), что она была счастлива почти до неприличия — ее «бэби» вернулся к ней. Нет, слезы ма вовсе не были притворными… но, видно, женщины могут одновременно и лить слезы и трепетать от счастья.

Все мы знали, что «космическая бредятина» уплыла, так сказать, из наших рук навсегда, но не обсуждали этого — даже мы с Патом и то молчали. Пока он беспомощно и неподвижно лежал на спине и, ясное дело, чувствовал себя немного хуже, чем я сам, было, разумеется, не время ругать его за то, что он сначала сгреб все под себя, а затем навсегда погубил наши шансы. Возможно, я был зол на него, но сейчас вряд ли можно было вымещать на нем свои чувства. Я с горечью ожидал, что вскоре жирные чеки от ФППИ перестанут появляться в нашем доме и снова в семье станет плохо с деньгами, и случится это как раз тогда, когда они так необходимы; я отчаянно ругал себя за покупку дорогих часов и за то, что так швырялся деньгами, водя Моди в такие места, которые раньше нам были не по карману; но чаще я старался не думать об этом — что толку горевать о пролитом молоке? А вот о чем приходилось думать — так это о том, где я буду работать, раз не попаду в колледж.

Поэтому визит к нам мистера Говарда застал меня врасплох — все-таки в глубине души я надеялся, что ФППИ подержит нас в своей платежной ведомости, хотя бы до тех пор пока Пата не прооперируют, несмотря на то что несчастный случай произошел не по их вине, а был следствием нарушения Патом хорошо известных порядков и распоряжений. Однако, учитывая колоссальное богатство Фонда, я полагал, что они могут позволить себе проявить щедрость.

Но мистер Говард даже не думал поднимать вопрос о том, платить или не платить Фонду за увечье Пата; он просто хотел знать, как скоро я могу явиться в Тренировочный центр.

Я ничего не понимал, ма ударилась в истерику, а па дико разозлился, но мистер Говард был непоколебим. Послушать его, так можно было подумать, что вообще ничего не случилось. Во всяком случае, ничего такого, что давало бы хоть малейшее основание думать, будто мы свободны от нашего контракта. «Вторая сторона» и «третья сторона» соглашения были взаимозаменяемы; поскольку Пат лететь не мог, естественно, лететь должен я. Ничего не произошло такого, что могло помешать нам выполнить роль коммуникационной пары. Просто нам предоставили несколько дней, чтобы успокоиться после печального инцидента, но не могу ли я немедленно прибыть на работу? Время подпирает.

Па побагровел и потерял контроль над собой. Неужели им мало того, что они сделали с его семьей? У них что, совести нет, что ли? Неужели они не понимают?..

В разгар этой суматохи, пока я пытался вникнуть в новую ситуацию и при этом никак не мог сообразить, как же мне на нее реагировать, Пат послал мне телепатический сигнал;

«Том, немедленно гони сюда!»

Я извинился и рванул к нему. Мы с Патом, можно сказать, почти не общались телепатически с тех пор, как с ним произошло несчастье. Несколько раз он звал меня ночью подать ему воды или что-то в том же роде, но по-настоящему мы вообще не разговаривали ни вслух, ни с помощью телепатии. Он был погружен в черное унылое безмолвие, которым отгородился от меня, Я просто не знал, как с этим бороться; ведь впервые один из нас болел, а другой был совершенно здоров.

Но когда он позвал, я опрометью бросился к нему.

— Закрой дверь.

Я закрыл. Он мрачно поглядел на меня.

— Я успел ухватить тебя до того, как ты на что-то согласился, верно?

— Ага.

— Иди к ним и скажи па, что я хочу видеть его немедленно. А ма передай, что я очень ее прошу перестать лить слезы, так как это действует мне на нервы. — Он сардонически улыбнулся. — Скажи мистеру Говарду, что мне надо поговорить с родителями наедине. А потом дуй отсюда.

— Чего?

— Уходи из дома, не прощайся и не говори, куда идешь… Когда ты мне понадобишься, я дам знать. Если ты будешь тут болтаться, ма возьмется за тебя и заставит надавать кучу обещаний. — Он холодно поглядел на меня. — А у тебя не было и нет никакой силы воли.

Я проглотил эту шпильку — он ведь все же был болен.

— Слушай, Пат, учти, что комбинация исключительно сложная. Мать собирается во что бы то ни стало настоять на своем, а па так разозлился, что я удивляюсь, как это он удержался и не выдал мистеру Говарду пару хороших оплеух.

— С ма я справлюсь; с па — тоже. А Говарду лучше вообще не соваться в это дело. Валяй сматывайся. Гони их сюда, а потом исчезни.

— Ладно, — произнес я смущенно, — хм… слушай, Пат, я тебе очень благодарен.

Он посмотрел на меня, и его губы скривились в усмешке.

— Думаешь, я ради тебя стараюсь?

— Ну, я думал…

— А ты думать-то не умеешь… Я же все эти дни ничем, кроме этого, не занимался. Если мне предстоит оставаться калекой, то уж не воображаешь ли ты, что я собираюсь провести всю жизнь в каком-нибудь инвалидном доме? Или тут рядом с ма, которая будет дрожать надо мной, и с па, которому придется рассчитывать каждый пенни, и с девчонками, которым тошно на меня смотреть? Нет уж, такое не для Патрика! Если мне выпал этакий жребий, то я хочу иметь все самое лучшее… Сиделок, что будут вскакивать, как только я пошевелю пальцем; танцовщиц, чтоб плясали да ублажали меня… И тебе надлежит позаботиться, чтоб ФППИ платил за это. Мы можем выполнять условия контракта, и мы будем их выполнять! О, я знаю, у тебя вовсе нет охоты лететь, но уж теперь хочешь не хочешь, а придется.

— Это я-то не хочу?! У тебя все в котелке перемешалось! Ты меня обошел по кривой! Ты…

— Ладно. Забудь. Вижу, ты так и рвешься в бой. — Он вытянул руку, ткнул меня пальцем под ребро, а потом улыбнулся до ушей. — Значит, мы оба полетим. Ты потащишь меня на себе всю дорогу, ни на шаг не отойдешь. А теперь исчезни и принимайся за дело.

Я уехал ровно через два дня. Когда Пат обрушил на ма свои рвущие душу аргументы, она даже сопротивляться не стала. Раз для того чтобы добыть денег ее болящему дитяти на необходимое ему лечение и все прочее, надо отправить меня в космос, что ж, это, конечно, ужасно, но ничего не поделаешь. Она сказала мне, что ее сердце разрывается из-за моего отъезда, но я-то понимал, что она не так уж и огорчена. А вот я огорчался и еще как… ибо меня грызло любопытство, каков был бы расклад, если б на месте Пата оказался я. Неужели ма отправила бы Пата так же легко, как меня, ради того, чтоб я получил все, чего мне захочется? А потом я решил не ломать из-за этого голову; видно, родители сами не знают, есть ли у них любимчики… не знают даже в том случае, если таковые бесспорно существуют.

Перед самым моим отъездом па вызвал меня для мужского разговора наедине. Он долго откашливался и заикался, и рассыпался в извинениях, что не смог обсудить со мной эти вещи гораздо раньше, и казался куда более смущенным, чем я сам, а уж я-то чувствовал себя жутко неловко. Когда же па окончательно запутался, я намекнул ему, что в одном из наших школьных курсов освещались почти все проблемы, о которых он пытался мне поведать. (Я даже словечка не проронил, что этим курсом было просто половое созревание.) Па тут же просветлел и радостно сказал:

— Ладно, сынок. Твоя мать и я всегда старались научить тебя тому, что такое хорошо и что такое плохо. Помни только, что ты Барлетт, и тогда вряд ли наделаешь много ошибок. Что же касается этой конкретной проблемы, то всегда спрашивай себя, того ли сорта эта девица и испытаешь ли ты чувство гордости, если приведешь ее домой и познакомишь со своей матерью; меня такое поведение вполне удовлетворит.

Я пообещал; мне пришло в голову, что вряд ли у меня будут большие шансы попасть в дурную компанию, особенно если учесть, что психологи чуть ли не потрошили каждого, кто собирался принять участие в проекте «Лебенсраум». Так что была почти полная гарантия, что в наш бочонок ни одного гнилого яблока не попадет.

Когда я вижу, насколько наивны родители, я всегда удивляюсь, как это человеческому роду удается воспроизводить себя. Тем не менее все вышло очень трогательно, и я высоко оценил те усилия, которые затратил па, чтобы вправить мне мозги; па всегда был хорошим парнем и всегда хотел, чтобы было как лучше.

Я назначил Моди прощальное свидание, но его трудно было назвать особо удачным: мы провели его у постели Пата. Она поцеловала меня на прощание — по просьбе самого Пата… а, да ладно, что уж там!

Глава 6

Космический ракетный корабль «Льюис и Кларк»

В Швейцарии я пробыл всего лишь два дня. Еле успел глянуть краешком глаза на озеро возле Цюриха, вот и все; время было спрессовано в попытке быстренько протащить меня сквозь все то, на изучение чего Пату потребовались недели. Это, конечно, было невозможно, а потому мне выдали кучу миникассет, которые я должен был изучить уже после старта корабля.

У меня было одно преимущество: «Вспомогательный язык Планетарной Лиги» считался в нашей школе обязательным предметом; этот жаргон был рабочим языком проекта «Лебенсраум». Не могу похвастаться, что я на нем болтал свободно, когда попал в Проект, но освоить это дело трудностей не представляло. Конечно, кажется странным коверкать знакомые слова на новый лад, но к этому быстро привыкаешь, а кроме того почти вся техническая терминология, как правило, заимствовалась из словаря, разработанного Международным женевским бюро, — его словарным запасом уже давно пользуются повсеместно. Фактически, как сказал мне руководитель Тренировочного центра профессор Брюнн, связисту-телепату не так уж много надо знать, перед тем как он явится на борт корабля; главная цель Тренировочного центра — собрать в одном месте все команды и дать им возможность вместе есть и спать, чтобы психологи могли выявить личностные особенности, которые не удалось уловить в процессе тестирования.

— В отношении тебя, сынок, никаких сомнений нет. У нас есть данные о твоем братишке, а нам прекрасно известно, что твои показатели почти полностью совпадают с показателями Пата. Вы — телепаты — должны уж очень отклоняться от общепринятых стандартов поведения, чтобы нам пришлось дисквалифицировать кого-нибудь из вас.

— Сэр?

— Не понимаешь? Мы можем отклонить кандидатуру капитана корабля только из-за того, что пониженное содержание сахара в крови перед завтраком вызывает у него латентную склонность раздражаться, пока ему не подадут его утреннюю миску с овсянкой. У нас есть возможность иметь по двадцать кандидатов на каждую должность и перетасовывать их до тех пор, пока команда не станет работать так же чисто, как работает труппа партерных акробатов. Вы же — дело совсем другое. Вас так мало, что нам приходится смотреть сквозь пальцы на любые ваши эксцентричные выходки, если только они не подвергают опасности весь корабль. Я лично, например, не стал бы возражать против тебя на том основании, что ты веришь в астрологию. Хотя, надо полагать, ты в нее не веришь? Верно?

— Господи, конечно, нет! — ответил я, ужасно шокированный.

— Вот видишь! Ты нормальный интеллигентный мальчик; ты годишься. Бог мой, да мы бы взяли даже твоего близнеца вместе с его носилками, если бы у нас не было другого выхода.

Когда я прилетел в Цюрих, там оставались одни телепаты. Капитаны, расчеты астрогаторов и ракетчиков были отправлены на корабли первыми, за ними последовали ученые специалисты и штабной состав. Все «лодыри», кроме нас, уже были на борту. А у меня не хватило времени даже на то, чтобы как следует познакомиться с моими коллегами — мыслечитчиками.

Это была поистине странная компания, и я начал понимать, что имел в виду профессор Брюнн, говоря, что нам — «выродкам» — делаются немалые скидки. Нас было двенадцать мыслечитчиков — я хочу сказать — двенадцать только для «Льюиса и Кларка»; всего же для эскадры из двенадцати кораблей их было свыше полутора сотен, то есть здесь были собраны половинки всех телепатических пар, с которыми ФППИ удалось подписать контракт. Я спросил одного из них — Бернарда ван Хоутена, почему каждый корабль берет с собой такую тьму телепатов.

Он с жалостью поглядел на меня.

— Попробуй-ка поработать головой, Том. Если в приемнике перегорит сопротивление, что надо делать?

— Как что? Заменить его.

— Вот тебе и ответ. Мы — запасные части. Если какой-то конец телепары помрет или еще что, этот «передатчик» перегорит и уже навсегда. Тогда они включат другую пару. Надо быть уверенными, что у них к концу полета останется хоть одна работающая телепара… Во всяком случае, они на это надеются.

Я еле-еле успел ко времени отлета из Цюриха запомнить имена наших мыслечитчиков. Там были: я, Бернард ван Хоутен, Анна Хорошен, полукитаянка-полуперуанка по имени Мей-Линг Джонс (она произносила свою фамилию как «Хонс»), Руперт Хауптман, Глория Мария Антонита Докампо, Сэм Рохас и Пруденс Мэтьюз. Все они были примерно моих лет; еще значился некий Дасти Родс, выглядевший лет на двенадцать и уверявший, что ему четырнадцать. Я никак не мог понять, как ФППИ удалось уговорить родителей отпустить в полет такого ребенка. Может, они терпеть его не могли? Вообще-то говоря, представить себе такую ситуацию было совсем нетрудно.

Затем в нашу семью входили трое значительно более пожилых — мисс Гамма Фортни, Кас Уорнер и Альфред Макнейл. Мисс Гамма была существо фантастическое — что-то вроде старой девы, которая твердо решила не переступать порог тридцатилетия; она была членом тройни. ФППИ наскреб четыре тройни близнецов-мыслечитчиков, которых удалось уговорить лететь. Их намеревались использовать для связи между кораблями, разбив последние на четыре группы по три, причем каждая группа из трех связывалась с другой близнецами-двойняшками. Поскольку тройни встречаются в восемьдесят шесть раз реже, чем двойни, приходится удивляться, что среди них удалось найти столько телепатов и уговорить их лететь; надо думать, что при этом пришлось закрыть глаза на вопрос — нормальны ли они или не так чтобы очень. Полагаю, что мисс Альфу, мисс Бету и мисс Гамму больше всего привлекал эйнштейновский эффект времени: они могли расквитаться со всеми мужчинами, которые некогда не пожелали на них жениться, тем, что сами остались бы молоды, в то время как бывшие поклонники уже отдали бы концы от старости.

Мы были «угловым» кораблем, а Кас Уорнер — нашим связным, замыкавшим нас на своего близнеца на «Васко да Гаме», что связывало между собой две группы кораблей по три в каждой. Другие пары близнецов соединяли остальные «углы». Те мыслечитчики, которые работали, обеспечивая связь между кораблями, не обязательно должны были быть молоды, так как их двойняшки или тройняшки не оставались на Земле и, следовательно, не рисковали состариться, пока их братья или сестры сохраняли бы свою молодость, согласно законам относительности. Касу Уорнеру исполнилось сорок пять — это был славный спокойный мужчина, которому очень нравилось сидеть за одним столом с нами — мелюзгой.

Двенадцатым был мистер («зови меня дядюшка Альфред») Макнейл — неописуемо милый старикан. Это был негр в возрасте не меньше шестидесяти пяти (точнее сказать не берусь), обладавший той праведностью, которой обзаводятся некоторые старики, если только им удается избежать превращения в зануд и эгоистов… Стоило только поглядеть на него, чтобы сразу биться об заклад на любую сумму, что дядюшка Альфред в своей церкви служит диаконом.

Я сошелся с ним потому, что невыносимо затосковал по дому в ту первую ночь, когда оказался один в Цюрихе. Дядюшка Альфред почувствовал это, пригласил меня после ужина в свою комнату и как-то очень быстро успокоил. Я принял было его за одного из психиатров Фонда, вроде профессора Брюнна, но нет — он оказался половинкой телепары и даже не из пары однояйцовых близнецов. Его партнер оставался на Земле.

Я не мог в это поверить, пока дядюшка Альфред не показал мне вторую половинку своей телепары — это была девчушка со смеющимися глазками и множеством «поросячьих хвостиков» — туго заплетенных коротеньких косичек. Только тогда я усек своей тупой башкой, что встретился с величайшей редкостью — телепатической парой, составленной не из близнецов. Она звалась Селестина Регина Джонсон и приходилась Макнейлу внучатой племянницей; он же называл ее Конфеткой, что я узнал, когда дядюшка представил меня ее фотографии и объяснил девочке, кто я такой.

Тут мне пришлось сделать небольшую паузу, чтобы рассказать об этом деле Пату, совсем забыв, что он с ними обоими познакомился гораздо раньше меня.

Дядюшка Альфред уже был на пенсии и оказался главным товарищем игр своей крохотной внучатой племянницы, так как жил вместе с племянницей и ее мужем. Он сам учил малютку говорить. Когда ее родители погибли в дорожной катастрофе, ему пришлось вернуться на работу, ибо он решил не отдавать девчурку на удочерение.

— Я понял, что могу следить за Конфеткой, даже когда не вижу ее. Она была расчудесным ребенком, и это означало, что я могу нянчить ее даже в то время, когда приходится быть вне дома. Я понял, что обладаю особым даром, что Господь в своем бесконечном милосердии даровал мне то, в чем я нуждался больше всего, чтобы заботиться о моей малютке. Единственно, что беспокоило дядюшку Альфреда, так это мысль, что он может не прожить так долго, или, что еще хуже, не сможет работать столько, сколько необходимо, чтобы вырастить Конфетку и дать ей хороший старт в жизни. Но потом появился проект «Лебенсраум», который и решил все. Нет, он нисколько не боялся покинуть Конфетку, ибо в действительности разлуки не было, ведь каждую минуту суток они были вместе. У меня создалось впечатление, что фактически он даже видел ее, но расспрашивать о деталях было неловко. В любом случае для него даже каменные стены не могли стать тюрьмой, а световые годы не означали разлуки. Дядюшка Альфред твердо знал, что бесконечная милость Господня, которая так долго позволяла им быть неразлучными, продлится столько, сколько надо, для того чтобы он мог завершить свою миссию. А что случится после этого — в руках Господа.

Я никогда не встречал никого, кто был бы так тихо и безоблачно счастлив. Я забыл о своей тоске по дому, пока не ушел от него и не лег в постель. Тогда я позвал Пата и рассказал ему о том, что подружился с дядюшкой Альфредом. Пат ответил, что точно — дядя Альф славный чудак, а теперь не угодно ли мне заткнуться и посопеть в две дырочки, поскольку завтра нам предстоит очень тяжелый день.

А затем нас срочно перебросили в южную часть Тихого океана, и мы провели одну ночь на атолле Кантон, прежде чем отправиться на борт корабля. В лагуне нам поплавать не разрешили, хотя Сэм и подбил меня, Мей-Линг и Глорию устроить пикничок; купание сочли делом потенциально опасным. Вместо него мы отправились пораньше спать и были разбужены за два часа до восхода солнца — отвратное время суток, особенно если учесть, что ощущение времени полностью нарушено из-за того, что за короткий промежуток пересекаешь чертову уйму часовых поясов. Я даже как-то перестал соображать, зачем тут оказался, и вообще, к чему это все.

Космический корабль «Льюис и Кларк» находился в нескольких сотнях миль к востоку от атолла, в самой пустынной части океана. Я и не подозревал, что на свете может быть столько воды, пока не глянул на нее с высоты, а ведь и оттуда видна всего лишь крохотная частичка колоссальной водной поверхности. Если бы придумать, как получше использовать эти бесконечные акры воды, ну хоть бы так же продуктивно, как используется долина Миссисипи, то никакие новые планеты нам не понадобились бы.

С этой высоты «Льюис и Кларк» гляделся на манер баскетбольного мяча, частично погруженного в воду; то, что он формой напоминал скорее турнепс, не было видно. Он плавал дюзами вниз; полусферическая верхняя часть — вот и все, что открывалось взгляду. Я мельком увидел ее, окруженную глубоко сидящими грузовыми судами, казавшимися рядом с «Льюисом и Кларком» совсем крошечными, а затем воздушный автобус завис над полусферой, и нам велели, соблюдая все предосторожности, спуститься по лестнице, а главное — ничего не забыть в автобусе. Я подумал, что если бы чего и забыли, то уж обращаться в бюро потерянных вещей нам не пришлось бы. От этой мысли повеяло холодком… Полагаю, я все еще тосковал по дому, хотя сейчас и находился в перевозбужденном состоянии.

Несколько раз я умудрился заблудиться, пока наконец разыскал свою каюту, что произошло в тот самый момент, когда система оповещения загремела: «Команде приготовиться к ускорению. Всем свободным от вахт привязаться к койкам. Ракетным постам рапортовать в порядке очередности. Готовность минус четырнадцать минут». Голос говорящего звучал так обыденно, будто он сообщал, что «Местные пассажиры выходят для пересадки в Бирмингаме».

Каюта была достаточно велика, она вмещала двустворчатый шкаф, письменный стол со встроенной в него видеоаппаратурой и магнитофоном, небольшой умывальник и две опускающиеся койки. Сейчас они были опущены, что существенно уменьшало жизненное пространство. Так как в каюте никого не было, я выбрал себе койку, лег поудобнее и затянул три пояса безопасности. Только я успел это сделать, как в каюту просунул голову этот шибздик Дасти Родс.

— Эй! Ты занял мою койку!

Я хотел было послать его подальше, но потом решил, что предпусковое время не так уж годится для ссоры.

— Валяй укладывайся, — ответил я, расстегнул пояса, залез в другую койку и снова затянул ремни.

Дасти был явно разочарован; полагаю, он уже настроился на скандал. Вместо того чтобы лечь на освободившуюся койку, он высунул голову в коридор и принялся водить ею из стороны в сторону. Я посоветовал:

— Лучше б ты пристегнулся. Команда уже была.

— Ерунда! — ответил он, не оборачиваясь. — Времени еще сколько угодно. Еще успею заглянуть на пару минут в рубку управления…

Я хотел было предложить ему прошвырнуться заодно и наружу, если у него такой настрой, но тут появился корабельный офицер, проверявший каюты.

— А ну-ка в койку, сынок, — сказал он спокойно тем не признающим возражений тоном, каким обращаются к собаке, отдавая ей команду «К ноге!». Дасти открыл рот, закрыл его и полез в койку. Офицер закрепил на нем ремни, спеленав его, как малого ребенка, и постаравшись, чтобы, лежа на койке, нельзя было дотянуться до пряжек. Грудной ремень он вообще затянул поверх рук Дасти.

Потом он проверил мои ремни. Руки у меня были свободны, но все, что он сказал, было:

— Руки во время взлета держи на матрасе. И вышел.

Раздался женский голос:

— Всем связистам специального назначения связаться со своими телепартнерами.

С Патом я был в перманентной связи уже с того момента, как проснулся, успел описать ему «Льюиса и Кларка», увидев корабль впервые, а потом и то, что видел внутри корабля. Тем не менее я окликнул его.

«Ты тут, Пат?»

«Естественно. И вообще никуда не собираюсь уходить. Как идут делишки?»

«Старт через десять минут. Нам только что приказали установить связь с партнерами на время взлета».

«Да уж, пожалуйста, оставайся на связи, а то я тебе все уши оборву! Не хочу пропустить ни единой мелочи!»

«О'кей, о'кей! Не стоит так дергаться. Пат? Все это мало походит на то, чего я ждал».

«Вот как! А почему?»

«Не знаю. Вероятно, я ожидал, что будут духовые оркестры, речи и все прочее. В конце-то концов, это же великий день. Но если не считать того, что нас сфотографировали вчера вечером на атолле Кантон, то даже проводы в скаутский лагерь у нас, пожалуй, проходили торжественнее».

Пат хмыкнул.

«Знаешь, оркестровые трубы у вас, пожалуй, заржавели бы при всплеске, не говоря уж о том, что музыканты могли бы схватить приличную порцию нейтронов».

«Верно. Верно».

Меня не надо было убеждать, что ракетному кораблю необходимо обширное свободное пространство для взлета. Даже сейчас, когда методика старта была усовершенствована, что позволило использовать в качестве стартовой площадки поверхность океана, а не космическую станцию, для этого все же требовалось не меньше нескольких тысяч квадратных миль водной глади. И то пришлось выслушать немало невежественной болтовни о том, что волны, вызванные ударом из дюз, изменят климат и что правительство обязано вмешаться в это дело.

«Зато у нас тут хватает и оркестров и речей. Как раз сейчас мы наслаждаемся разглагольствованиями некоего достопочтенного Дж. Лиллберри Эггхеда… Хочешь послушать?»

«Нет. Не стоит беспокоиться. А кто такие "вы"?»

«Да вся наша семья. Только что заявились Фейт и Фрэнк».

Я хотел спросить насчет Моди, но в эту минуту по системе оповещения прозвучал новый голос:

— Приветствую вас на борту, друзья. Говорит капитан корабля. Мы оторвемся от Земли с небольшим ускорением всего лишь в три «g»; тем не менее хочу напомнить, что руки надо держать внутри коек. Тройная сила тяжести будет сохраняться лишь на протяжении шести минут, после чего вы сможете встать. Стартуем мы вторым номером — сразу же за «Генри Гудзоном».