Нетерпеливые

Со времени моей последней встречи с Салимом прошло четыре дня. Свидание, которое он мне назначил, покоилось во мне ничего не говорящей датой. У меня была неделя на то, чтобы решить, пойду я или нет. Она казалась мне вечностью, и каждая ее минута протекала в восхитительном волнении. Я не торопилась прийти к мигу решения.

Решение — шаг серьезный, говорила я себе с искренней убежденностью, пытаясь подвести под него какую-то мораль. Ведь если у меня и не было принципов, то как раз не из принципа, а потому, что до сих пор меня считали нужным учить лишь обычаям жизни, а не ее правилам.

В тот день, когда Лелла и Зинеб отправились на свадьбу, утром заявилась Мина. Она, как всегда, бегала по магазинам за бесчисленными покупками. Перед тем как вернуться домой, она заходила ко мне — с той скромной преданностью, какую выказывают, навещая затворников: мое сидение в четырех стенах во время каникул она считала возмутительным. В моем заточении она обвиняла моего брата, которого считала узколобым, мачеху, перед которой робела, и, наконец, мою собственную апатию, недостойную, по ее словам, передовой девушки, которой следовало бы сбросить это иго.

Я попросила ее остаться на весь день. Она согласилась. Я с удовольствием слушала ее болтовню. Мало-помалу и я, хоть и внешне, заразилась ее весельем. Мы включили приемник, потом поставили несколько арабских пластинок. Мне хотелось ритма, танца.

— Ну что ж, раз Лелла и Зинеб на свадьбе, мы тоже имеем право поразвлечься!

Мина принялась хлопать в ладоши, а я, выскочив на середину, пустилась танцевать. Возбуждение овладело мной; я пробегала комнату по всей длине, запрокинув голову и поводя плечами в сторону Мины — все эти нарочито бесстыдные фигуры я импровизировала на ходу.

Мина взирала на меня с удивлением.

— А я и не подозревала в тебе таких способностей.

Польщенная, я смеялась. Она все убыстряла и убыстряла темп. Лихорадочный ритм все больше взвинчивал меня. Поворачивая голову, я время от времени замечала в большом зеркале ускользающий силуэт джинна, снующее туда-сюда изгибающееся тело. Мне казалось, что, даже когда я остановлюсь, по ту сторону водной глади зеркала танец этого нового тела будет продолжаться. Всегда.

Наконец я рухнула наземь. Прижалась лбом к прохладным плиткам пола. Мина, присевшая подле меня, приговаривала:

— Как ты здорово танцуешь! Я бы ни за что так не смогла.

Я не слушала ее, на меня волнами накатывала усталость. Но тут Мина затормошила меня.

— Послушай, у меня есть идея! — воскликнула она, сверкая глазами. А что, если нам надеть вуали и отправиться на свадьбу, где сейчас Лелла и Зинеб? Поглазеем на празднество из дворика, вместе с другими «неприглашенными»…

Нет. Этого мне не хотелось. Напяливать вуаль в качестве маски — ведь в отличие от Леллы и Зинеб нам ее носить не обязательно — мне претило. И ни за что на свете я не желала влиться в толпу безымянных женщин, которые по традиции присутствуют на свадьбе стоя в патио и не открывая лица, потому что они не были приглашены. Однако хозяйка дома терпит незваных гостей и сама распахивает двери перед их готовым хлынуть с улицы потоком, поскольку в нерушимом церемониале празднества им отводится роль статисток, олицетворяющих злословие.

А Мина все ждала моего ответа.

— Ничего не получится, — сказала я. Фарид знает, что я никуда не иду. С минуты на минуту он может вернуться и, если не застанет меня дома…

Смирившись, Мина пожала плечами.

— Иди одна, если тебе так хочется, — добавила я.

Но тогда ей недоставало бы пряного привкуса заговора, совместной вылазки. Как раз этого ей больше от меня и не добиться.

* * *

Сумерки, беззвучной молнией прокравшиеся в притихшие дома — успели разве только расшириться зрачки у женщин, застали нас с Миной изнывающими от скуки и пустой болтовни.

Внизу швейная машинка тети Зухры уже не работала. Своими обычными суетливыми, мелкими движениями тетя собирала куски материи вплоть до мельчайшего обрезка. Потом она, отдуваясь, потащила машинку в глубь дома.

Сидя на краю веранды, у балюстрады, я смотрела вниз, во внутренний дворик, уже покинутый светом дня. Несколько запоздалых лучей бледного солнца утонули в воде бассейна. Струйка фонтана иссякла; ослабев, она снова упрямо вздымалась, чтобы тотчас же опасть, — казалось, она тоже страдает одышкой. Так бы сидеть и сидеть, прижавшись лицом к железным прутьям балюстрады и неотрывно созерцая в этом остановившемся времени еще светлый, еще полный отзвуками дня дом.

Раздался тягучий голос Си Абдерахмана — «Сиди», как мы его зовем:

— Тр-р-рек!

Так он требовал освободить проход. Клич этот разносился по дому четыре раза в день. Заслышав сигнал, все женщины спешили укрыться в своих комнатах. Ввиду долгой привычки страха они не испытывали и лишь недовольно ворчали. Ведь, что ни говори, а Сиди родственник… да и в таком уже возрасте! Он годился им в дедушки. Но Си Абдерахман был стоек в благочестии. Он объявлял: «Трек!..» — перед тем, как войти в свою комнату. Спустя четверть часа: «Трек!..» — перед тем, как войти на омовение в ванную; «Трек!»- когда возвращался в комнату на молитву…

На этот раз я не двинулась с места. У сидевшей рядом Мины на лице появилось выражение покорности, проникнутой вежливой понятливостью туристов. Она поднялась. Я насмешливо смотрела на нее.

— Нужно вернуться в комнату! — нерешительно сказала она.

— Иди, если хочешь. Я остаюсь здесь. В конце концов, я на втором этаже; ему достаточно не поднимать головы.

Исчерпав запасы доброй воли, она остановилась. Я проводила взглядом прямую фигуру Сиди, пересекшую дворик. Головы он не поднял, но я почувствовала, что он догадался о моем присутствии. Я поделилась с Миной:

— Ну и дьявольская же интуиция у такого старого, такого набожного человека!

— Ты слишком сурова! — отозвалась Мина, которая воспринимала эту до сих пор сохранившуюся в нашем доме традицию снисходительно. В ее семье все женщины жили свободно; тех из них, кто не сумел приспособиться, ссылали в берберское селение под Константиной, откуда родом была и Мина.

— Тебе это нравится? — поддразнила я ее.

— Ну… Она постаралась найти слова, чтобы объяснить, сколько трогательной поэзии в этих обычаях прошлого. — Думаю, ты изменила бы мнение, если слышала бы это его «Трек!» всякий раз, когда он выходит или возвращается к себе. Это не дом, а какой-то железнодорожный переезд…

— Тр-р-рек!

Переглянувшись, мы рассмеялись. Сам по себе этот человек был мне, в общем-то, безразличен. Не нравились мне те минуты, когда приход мужчины нарушал покой этих закупоренных домов. Тут уже все женщины просыпались и начинали суетиться. Торопились подать на стол, принести молитвенный коврик. Все, вплоть до престарелой жены Сиди, Фатмы, у которой начинали трястись руки и дрожать голос от страха, как бы Сиди не пришлось ждать. Вплоть до моей тети Зухры, старой девы, которая кидалась на кухню.

Целый день эти женщины жили независимо. Потом их внезапно сдувало с места. В этих хлопотах по хозяйству я угадывала их истинную природу. Когда они сгибались пополам, чтобы подать блюдо, я представляла их себе ночью, перед мужчиной, которого они получили, которого мечтали получить.

В этот час дом переставал быть тихой гаванью: по нему прокатывалась бушующая волна. Тогда я встречала ночь улыбкой, которая уже была мятежной.

* * *

В тот вечер, просто потому, что присутствие Мины возродило давние дружеские привычки, я разговорилась.

Я спросила у нее совета по поводу свидания, которое назначил мне Салим. На моем месте, сказала она, она бы пошла. Я вынуждена пойти: разве я уже дважды не допустила неосторожность? Если я теперь начну избегать Салима, он с досады может растрезвонить. Так что в любом случае, хочу ли я покончить с этим делом или дать ему продолжение, мне надо явиться. Так будет осмотрительней.

Осмотрительней! Я долго наблюдала на ее лице отзвук последнего слова. Потом вяло согласилась. «Похоже, ты права…» На самом деле меня мало трогало, что Салим заговорит обо мне, расскажет обо всем, вплоть до моих голых плеч. Ничто не уничтожит тогдашнее солнце, тогдашнее упоение, переполнявшее мою грудь, когда я была распростерта на спине, лицом к небу. И тот мужской взгляд, под которым я открыла глаза… все это я получила в дар, как кувшин ключевой воды. Остальное мне было безразлично.

Мина между тем продолжала. Теперь она решала, как все устроить. В назначенный день она придет с утра. Скажет Лелле, что у нас очередное собрание; мы выйдем вместе, а потом она оставит меня одну… Так что мне достаточно будет лишь не бродить по самым оживленным улицам. И держаться с Салимом начеку. Со своей стороны она проведет расследование, чтобы узнать, что он за человек. В общем, настоящая военная операция.

Я задумчиво смотрела на нее. Думала я о том, кого она называла Салимом; для меня он был всего лишь тенью, которая будет ждать меня в четверг на углу улицы.

И впрямь дело было важное. Теперь я знала, что в четверг войду во владения, которые будут прежде всего моими. Моими, и ничьими больше. Я проникну туда в одиночку, на цыпочках, молча.

Глава IV

Свидание было назначено на небольшой улочке, пересекающей главный проспект европейского квартала, в самом центре города. Совсем рядом расположен крупный кинотеатр, а из конца улицы видна часть порта. Несколько раз я бывала там с Леллой мы ходили по магазинам, — но не чувствовала себя уютно. Большую часть жизни я провела в запертых домах или в серых коробках интернатов таких же глубоких, наполненных гулким эхом. На улице зеркала витрин посылали мне отражение потерявшейся маленькой девочки, готовой убежать. То была я.

Я пришла загодя. У кинотеатра я запаниковала. Начала надеяться, что он не придет, что все это мне приснилось. Я уже представляла себе, как спокойно вернусь домой. Позади я оставила безмятежный порядок, радушный, как теплое море. Снова увидеть те же лица, услышать те же голоса, убедиться, что ничего не изменилось. Что нашло на меня в эти дни? Откуда эта враждебность к Лелле? Нет. Я вернусь к прежней жизни, и вернусь с радостью.

Я оглянулась, собираясь бежать. На противоположном тротуаре собралась у выхода из кинотеатра группа европеек — загорелых, с вызывающим декольте. Мне стало не по себе, как если бы они могли заметить мое смятение. К ним подошли несколько молодых людей, одетых с изысканной небрежностью. Я вдруг обнаружила, что завидую непринужденности этих женщин: они тараторили, смеялись, запрокидывая голову, а меня, поскольку я направлялась на тайное свидание, словно придавливала к земле серьезность подобного поступка.

Звонок возвестил конец сеанса; на улицу хлынул поток людей. В этот миг я увидела Салима: свернув с проспекта на улицу, он направлялся ко мне. Толпа мешала мне его видеть. Внезапно я повернулась к нему спиной и устремилась прочь.

Я пришла в себя на бульваре, идущем вдоль порта. Оказалось, с перепугу я стискивала зубы. Я привалилась к стене. Попыталась взять себя в руки, ругая себя дурой. Целую неделю я думала об этом свидании и наконец решилась пойти. Отступать было негоже. Но сейчас я не могла избавиться от ощущения, что вся эта история перестала меня интересовать. Ждавший меня незнакомец не имел ничего общего с моей мечтой. Зачем я пришла сюда? Возбуждение сменилось скукой. Тут в моей памяти в очередной раз всплыл образ Леллы, и ко мне вернулись подозрительность и неприязнь. Нет, не найду я в доме покоя; только ложь. Я решительно повернула назад.

Смутилась я только в тот миг, когда, оказавшись перед ним, протянула руку, не поднимая на него глаз, и пробормотала:

— Здравствуйте, мсье…

Это наполовину проглоченное «мсье» показалось мне чересчур официальным, однако ничего другого я сказать не могла. Но его теплый голос неожиданно вернул мне уверенность в себе.

— Здравствуйте… Вы опоздали на пять минут, — добродушно поддразнил меня он.

Я не ответила.

Мы шли бульваром, на котором я перед тем остановилась. Я привыкала к голосу Салима, к его присутствию. Он говорил, я отвечала, словно знала его всегда. Время от времени в разговоре возникали паузы; я не чувствовала себя обязанной нарушить молчание. Я созерцала море, которое в первый раз видела так близко, замершие у причалов корабли, портовую суету, весь этот незнакомый мир.

Салим снова принялся меня расспрашивать. Впервые я без смущения отвечала на вопросы о себе. Рассказала о брате, о покойном отце и даже о Лелле, но так же сдержанно, как в свое время говорила о ней Мине. О себе он ничего не сказал, лишь мельком упомянул о знакомой мне Дудже, от чего мы оба пришли в легкое замешательство, поскольку она имела прямое отношение к нашей предыдущей встрече, которую мы по молчаливому уговору решили забыть. Я отвернулась полюбоваться морем, чтобы побыстрее истекли эти томительные секунды. Общее смущение сблизило нас, и я улыбнулась Салиму.

Потом мы зашли в кафе, где была тень и прохлада. За стойкой скучали две толстухи. Кафе я посещала впервые; оно оказалось безлюдным. Сидя напротив Салима, я все еще не решалась поднять на него глаза; за его спиной сквозь матовое стекло виднелось солнце оно спускалось словно бы для того, чтобы заполнить зал. Перешептывание женщин не нарушало моего оцепенения. Мне было хорошо.

Вскоре я начала рассматривать обстановку, обращая внимание на самые незначительные детали. Изредка я бросала осторожный взгляд на Салима, замечая то его блестящие черные глаза, то две морщинки между бровями, то пожелтевшие пальцы. Когда он поднялся, чтобы расплатиться, я рассмотрела его хладнокровнее; я вдруг вспомнила, что едва его знаю. Я бестрепетно оценивала его приятную наружность, худощавую фигуру, элегантную одежду. Но тут он приблизился ко мне и, пропуская меня, слегка коснулся моей руки, и от этого я испытала ощущение безопасности, отделившее меня от всего окружающего.

Было еще рано; он предложил сходить в кино. Мне совершенно не хотелось. Я почувствовала: он предложил это, потому что иначе нам нечем было бы заполнить оставшиеся часы. По правде говоря, я с удовольствием гуляла бы вот так по набережной. Но по тому, как он произнес: «Вы не против того, чтобы сходить в кино?», я, кажется, догадалась о тайном подтексте этого приглашения. Он знал, что в глазах окружающих это обязывало меня куда больше, чем простые разговоры. И я ответила серьезным тоном, подчеркивающим мое к нему доверие:

— Да, если хотите.

Салим улыбнулся мне одними глазами. Я почувствовала себя счастливой, как с давнишним другом. Эта установившаяся между нами близость хрупкая, драгоценная длилась все то время, пока мы спешили на фильм; название картины я тотчас же забыла, до того меня переполняло какое-то звонкое безразличие. Помню, что, начиная с этой минуты, я стала краем глаза следить за нашими отражениями в витринах; мелькавшая в них картинка идущей парочки меня завораживала.

Перед кинотеатром, пока Салим брал билеты, какая-то девочка потянула меня за подол; то была нищенка лет восьми с зелеными глазами на чумазой рожице. Я смутилась, как и всегда при виде детства и нищеты. Вернулся Салим. Девочка обратилась к нам на ломаном французском:

— Мисью, мадам.

Она протягивала ладошку. Меня словно толкнуло в сердце — и от вида этого маленького оборвыша, и при мысли о том, что она первая приняла нас за чету. Я неловко положила руку ей на плечико. Салим протянул ей монету. Я ободряюще улыбнулась ей и тихонько шепнула по — арабски:

— Ну что же ты, бери…

При звуках родного языка глазенки ее округлились. Меня тронула лукавая улыбка на ее мордашке. Между тем Салим уже входил в зал. Я последовала за ним не сразу; трудно было расстаться с этим ребенком.

Картину я смотрела с равнодушием. Мне не удавалось заинтересоваться сюжетом, и я смотрела на экран, как на картинки из кошмара. Привыкнув к темноте, мои глаза начали различать очертания кое-каких предметов в зале; мне казалось, что я сижу в лодке посреди ночи, в гостеприимном аду, куда меня выбросило навеки. К Салиму я не повернулась ни разу, но ни на миг не забывала о том, что он рядом. Когда он положил руку на спинку моего кресла, я забыла обо всем: о кинотеатре, о картине, о зрителях. Оставались только мы, двое попутчиков в дальнем странствии по бездонным потемкам. Экран перед нами строил гримасы из раскрашенных лиц, диких пейзажей. Хорошо бы навсегда остаться в этих глубинах, подумала я.

Когда сеанс закончился, я поднялась как после долгого сна. На улице я ничего не говорила; я с трудом привыкала к вечернему свету, к первым неоновым огням, к мужчине, шедшему рядом. Я услышала, что надо бы встретиться еще раз, я знала, что он ждет, чтобы я согласилась, хотя бы кивнула; я подумала, что нужно ответить, чтобы не создавалось впечатления, будто я заставляю себя упрашивать. Но в тот миг меня ничто не интересовало. Я лишь старалась внушить себе, что странная дремота в кинозале — не более чем два или три часа самого банального зрелища; само слово «зрелище» меня удивляло.

Мы пересекли какую-то улицу; я немного отстала. От визга тормозов я вздрогнула: автомобиль остановился совсем близко от меня. Слегка смущенная, я догнала Салима, который ждал на тротуаре.

— Вы что, спите? Вас чуть не задавило, — сказал он.

Я улыбнулась ему. Я только что вновь обрела голос, имя, всю эту улицу. Выбравшись наконец из объятий сна, я слушала Салима, который готовился прощаться. Как он мог заметить, когда я пожимала ему руку, что я ее еле нашла?

Вечером, вернувшись домой, я солгала во второй раз. Лучше, чем в первый: я просто ничего не сказала. Правда, мне еще повезло, что Фарида не оказалось дома. Но главным было встретить вопрошающий взгляд Леллы и промолчать.

Начиная с этого дня я продолжала лгать, встречая на пороге все тот же взгляд. Она ничего не говорила, когда я возвращалась — молчаливая, с блестящими глазами, с радостным ощущением своего тела, всего своего существа. За столом я лгала снова. Если до сих пор я не произносила почти ни слова, то теперь болтала без умолку, краем глаза наблюдая за Леллой. Я рассказывала об этих девичьих собраниях, на которых обсуждалось столько животрепещущих вопросов, передавала содержание споров, разногласия, выводы относительно настоящего призвания современной мусульманской женщины. Я обнаруживала в себе душу убежденной феминистки. Это было нетрудно и весьма приятно.

Фарид, когда бывал за столом, фыркал, иронизировал, называл нас претенциозными болтушками. «Вот как они самовыражаются», — раздраженно бросал он, не представляя себе, какое наслаждение доставляет мне его мрачное брюзжание. Но я видела, что он прилагает усилия, чтобы критиковать объективно. Так, значит, и его мне удалось провести? Зинеб, та слушала меня с восхищением; она сгорала от желания расспрашивать меня еще и еще, но помалкивала из страха перед мужем. Как только он уходил, даже если разговор к этому времени иссякал, она его возобновляла. Что говорят Дуджа, Мина и остальные по поводу ношения вуали? Как решилось с организацией кружка чтения? Можно ли приводить на собрания родственниц?.. Я использовала те сведения о деятельности группы, которые сообщала мне Мина, или же просто не развивала тему. Зинеб требовала все новых подробностей; я с удивлением обнаруживала, что весьма ловко ухитряюсь удовлетворять ее любопытство, давая при этом такие ответы, на которых меня нельзя подловить. Я продолжала выдумывать, все более вдохновляясь и под конец приходя в настоящий азарт, который только и мог служить переходной ступенью между моментами неторопливого счастья, когда я бывала с Салимом, и чересчур обыденными, тусклыми часами, проводимыми дома.

Лелла слушала меня внимательно. Она никогда не задавала вопросов, разве что улыбалась изредка этакой снисходительной улыбкой, в которой и не разберешь, чего больше: насмешки или добродушия. Однажды Фарид произнес целую речь, в которой доказывал всю тщету нашей деятельности: дескать, главное для нас — это стать матерями семейств… К концу этой филиппики в его голосе звучал тот же пафос, с каким он, должно быть, привык выступать в суде с защитительными речами. Умолкнув, он обернулся к Лелле.

— О, лично мне их энтузиазм симпатичен, — ответила та на его немой вопрос. — У них еще будет время убедиться, что словами мало чего добьешься…

Я ничего не возразила. Игра — я принимала свою ложь за игру — вдруг стала опасной. Не знаю почему, но мне казалось, что если кто и Не поддастся на мои выдумки, так это только Лелла. Я догадывалась об этом, хоть и не имела никаких тому подтверждений. Зачем же ей понадобилось своим вмешательством облегчать мои отлучки?.. Да, она подозревала, что я ухожу куда-то в другое место, откуда приношу это многословие, этот румянец, эти чересчур блестящие глаза, все это необычное возбуждение. Когда она ночью возвращалась в нашу комнату, где я уже больше часа без сна лежала в темноте, у растворенного окна, погруженная в сладкие мечтания, то знала, что я вздрагиваю не только оттого, что зажегся свет. Но она говорила лишь:

— Ты спала?

Потом, не дожидаясь ответа, проходила в свой угол. Иногда, после того как она тушила свет, я, лишь угадывая в глубине длинной комнаты чужое дыхание, случалось, ненавидела эту одинокую, скрытную даже в ночной тьме женщину.

* * *

Уже много раз мы с Салимом ходили в одно почти безлюдное кафе. Погуляв немного по бульвару, идущему над портом, мы заходили туда, в зал на втором этаже, как если бы что-то нас там ожидало. У нас уже появлялись общие привычки.

Я держалась спокойно, даже несколько безразлично, болтливостью не отличалась. Он тоже заговаривал редко чаще всего для того, чтобы заполнить чересчур затянувшееся молчание. Садились мы за столик у окна, выходившего на узкую улочку. Я обычно долго созерцала уличную жизнь. Отворачиваясь от окна, я, случалось, ловила на себе взгляд Салима и всегда пугалась… О чем он думал в эти минуты? Но я выдерживала его взгляд и отвечала ему бесхитростной улыбкой. Мы обменивались несколькими банальными фразами. Сама их банальность вынуждала нас снова замолчать.

Друг о друге мы знали столько, что каких-то внешних подробностей, о которых стоило бы рассказать, уже не оставалось. Остального же мы не касались. Между нами воцарилось ожидание. Я не испытывала никакого нетерпения, только легкую скуку, которая меня успокаивала. С его же стороны молчание наверняка диктовалось осмотрительностью, было признаком уравновешенности, которая удерживала его от решительного натиска. Мысли об этом начинали беспокоить меня лишь после того, как я с ним расставалась. В его же присутствии мне казалось, что он, как и я, погружен в ленивую, почти животную умиротворенность.

Когда он был рядом, во мне открывалась огромная, прохладная пустота; что же до внешнего мира, то он словно обволакивал меня, и мое внимание привлекали самые незначительные его детали. Я не испытывала ощущения, что вожу Салима за нос. Равно как и того тягостного чувства, какое часто бывает у женщин, когда они пытаются подогнать свою мечту под вполне реального мужчину, который сближается с ними. Нет, никогда. Время от времени, узнавая о нем очередную крохотную подробность, я лишь отмечала ее, не задерживаясь на ней особо, чтобы уже потом непременно добавить ее к тому облику, который запечатлелся у меня в памяти. Постепенно я привыкала к Салиму.

Раньше я и не представляла себе, что смогу вести себя с мужчиной так раскованно. Я смеялась, поддразнивала Салима, молчала, когда не хотелось говорить. Впрочем, иногда самый искренний смех мне приходилось заканчивать вымученно, потому что я ловила на себе его молниеносный взгляд. Ищущий, зоркий. Меня словно толкало в сердце, я с волнением и опаской осознавала, что, несмотря на его внешнюю бесстрастность, от него не ускользает малейшее мое движение. Я отворачивалась, рассматривала улицу; я отгоняла все эти мысли.

И не потому, что его суждение меня мало трогало; совсем наоборот. Он наводил на меня страх. Мне никак не удавалось свыкнуться с мыслью, что меня могут оценивать, вместо того чтобы принимать меня такой, какая я есть, сама я именно так поступала в отношении других. Внутри у меня все леденело, как при зимнем шквале. Слепо, с зажмуренными глазами, я всплывала на поверхность, к наступающему мигу. Я улыбалась; я чувствовала, как его взгляд задерживается на моих волосах, руках — на том, что уже не вызывало у меня опасений. Потом я обо всем забывала.

* * *

Прошел месяц. Ничего не изменилось, разве что мой взгляд, когда я смотрела на Леллу. Быть может, в конце концов я бы и позабыла то перешептывание в полумраке и ожесточивший после этого Леллу страх, так убаюкивало меня тепло. Правда, по утрам мне нередко приходилось вздрагивать в полудреме от развязного голоса Тамани, но лень цепко держала меня, я лишь переворачивалась на другой бок, комкая влажные простыни, и тотчас проваливалась в трясину забытья.

К тому времени, когда я просыпалась, женщины во дворе уже умолкали. Близился час завтрака. Тамани, верно, перекочевывала в другой дом, чтобы там продолжать свое мушиное жужжание. Я еще долго лежала с открытыми глазами и пустой головой. Потом наконец вставала.

Перед зеркалом мне было стыдно за свое припухшее лицо. Новый день не предвещал ничего, кроме жары и скуки. Тамани была не более чем тенью из кошмара. А лицо Леллы с наступлением дня выглядело таким ясным, таким безмятежным, что казалось, будто все начинается сызнова. Даже образ Салима утрачивал во мне всякую реальность. Если по вечерам, на пороге прохладной ночи, он и оживал в моих мечтах, то, скорее всего, лишь по привычке. Ступив на сумрачные тропы моего первого романтического приключения, я вяло барахталась, не в силах выпутаться из этой паутины.

Я произносила: «Салим», и это слово, которое я желала бы видеть магическим, погружало меня в томление, которое поддерживала скука, доводя его чуть ли не до болезненного. Но среди всех обступавших меня воспоминаний на память никогда не приходила ни малейшая черточка лица Салима разве что призрак его голоса. Неотвязными были мысли о моем собственном смятении: те часы в кинозале, когда одного его присутствия хватило для того, чтобы привести меня в странное, какое-то раздвоенное, звонкое состояние; или в кафе, когда под действием нашего общего молчания меня в конце концов охватывало восхитительное оцепенение, превращая в отрешенного от времени наблюдателя, и грохот, катящих по улице переполненных трамваев достигал наших ушей как отдаленный рокот прибоя, последний знак из внешнего мира.

Под конец я стряхивала с себя воспоминания, поднималась, распахивала окно в ночь. Иногда, стоя посреди огромной комнаты, я ловила в зеркале свое отражение. Тогда я замирала, не осмеливаясь пошевелиться; в потемках узкий силуэт казался почти нереальным. От приливов беспричинного восторга на глаза у меня навертывались слезы. Чтобы умерить свой пыл, я заставляла себя спускаться в патио, забавляться игрой воды в бассейне, бродить по безлюдным комнатам. Уж и не знаю, что делало меня такой ранимой и такой счастливой — то ли ощущение своей молодости, то ли безмятежность этого часа.

Глава V

Сегодня к вечеру Лелла и Зинеб вернулись со свадьбы. За час до ужина Лелла, отдыхавшая в своей комнате, позвала меня. Я оставила Зинеб с ее болтовней и не спеша направилась к ней. Когда она заговорила, я не смогла унять охватившую меня дрожь; лицо ее скрывалось в тени, и лишь голос вынырнул на свет:

— С каких пор ты нам вот так лжешь?

Я не сочла нужным прятать ироническую улыбку. Ответила не сразу:

— Что ты хочешь этим сказать?

Я хочу сказать, что сегодня от Дуджи аль-Хадж узнала о том, что ты перестала ходить на эти знаменитые собрания, о которых прожужжала нам все уши. Она сама пришла ко мне узнать, что с тобой случилось… Я хочу знать, где ты проводила все это время.