Братья крови

Проснулся я на следующую ночь, когда бледный ломтик луны озарил обступивший замок ельник.

Пан Мжислав сидел на низком табурете в ногах моего ложа. За его спиной, прислонившись плечом к стене, стоял фон Раабе.

– Приветствую тебя, – усмехнулся Ястжембицкий. – Теперь ты – один из нас, Птенец.

Ощущая совсем по-иному все мышцы и связки, я потянулся. Спустил ноги на пол, смущенно пробормотав:

– Наверное, я должен поблагодарить вас, пан Мжислав, пан Ладвиг?

– Было бы неплохо не забывать правила приличия, – кивнул фон Раабе.

– Тем более что ты теперь мой Птенец, Анджей, – веско произнес хозяин замка. – Мы связаны узами крови. Можешь обращаться ко мне – Мастер.

Так начались дни – а вернее, ночи – моей учебы и становления.

Молодой вампир, предоставленный сам себе, вряд ли выживет в мире, враждебном ему по сути. Сколько таких погибло в незапамятно древние времена, когда не подчинявшиеся закону кровные братья зачастую обращали людей из прихоти, повинуясь мимолетному желанию, и не брали на себя ответственность за воспитание Гнезда. Кто-то замешкался и попал под действие солнечных лучей, кто-то столкнулся с охотниками, которые – уж я-то знаю – прекрасно научились выслеживать вампиров-одиночек, кто-то сгинул от рук людской толпы, мстящей за погибших собратьев, а были такие, кто достался колдунам или повстречался c лешим, водяным или русалкой.

Пан Мжислав, мой Мастер, учил меня избегать опасностей, не допускать оплошностей, проявлять разумную осторожность, а когда нужно – здоровую наглость. Ведь без наглости нам тоже нельзя. Учил скрадывать добычу, нападать и уходить незамеченным. Объяснял, как держать себя в руках, чтобы не убивать людей, но получать достаточно крови для поддержания собственных сил. Под его мудрым руководством я впервые выбрал жертву. И впервые убил человека не оружием, а с помощью клыков. Как сейчас помню, мы расправились с шайкой разбойников, одолевавших окрестных крестьян. Ястжембицкий не любил напрасных убийств, но знал, что его птенцам нужно как можно быстрее набирать силу, чтобы успешно противостоять кровным братьям из соседних гнезд. Но, отличаясь практическим складом ума, он желал убивать тех людей, чье пребывание на этом свете считал бессмысленным и вредным.

Кроме того, пан Мжислав старался, чтобы его ученики выгодно отличались от прочих изысканностью манер и образованностью. Мы изучали греческий и латынь, пытались читать по-арамейски. Знакомились с трудами философов и теологов. Постигали основы астрологии и алхимии. Заглядывавший в гости пан Ладвиг учил всех желающих фехтованию. Только почему-то так вышло, что лет через десять на утоптанный двор под свет луны выходил с ним один лишь я. Остальные птенцы предпочитали оттачивать вампирские навыки – гипнотическое воздействие на жертву, скорость бросков, левитацию.

Прошло тридцать семь лет, прежде чем пан Мжислав решил, что меня можно представить вампирскому сообществу. Меня и Чеслава, молоденького парня, обращенного тремя годами позже. Он учился в Праге на факультете медицины, тайно изучал анатомию на выкопанных трупах и едва не угодил в лапы Sanctum Officium[23]. Бежал, заблудился в лесу и совершенно случайно повстречался с одним из птенцов пана Мжислава – Генриком. Тот отнесся к Чеславу как к обыкновенной пище, но после не сумел отвязаться от настойчивых расспросов и счел наименьшим из всех зол привести его в замок Ястжембицких.

Вчетвером – я, Чеслав, пан Мжислав и пан Ладвиг – мы отправились в Краков.

Очень давно я мечтал посмотреть на город, вознесший башни на холме, где, по легенде, жил кровожадный дракон, хитростью изведенный князем Краком. Да только ночь, когда мы на вороных, черных, как сама тьма, конях приблизились к городу, выдалась облачной. Тучи скрыли желтый лик луны. Все, что я разглядел, так это Ратушная башня, возвышавшаяся даже над городскими стенами.

У самой стены мы спешились, передали поводья слугам и пошли за паном Мжиславом в заросшую терновником лощину у подножия вала. Помнится, я все размышлял – как это мы сможем проникнуть через городскую стену? Ведь с наступлением ночи городская стража никого не пропустит через ворота, а левитировать вчетвером, конечно, можно, но обязательно кто-то заметит, пойдут слухи, пересуды, а там и охотников недолго дожидаться.

Все оказалось гораздо проще. Ястжембицкий сунул руку в переплетение колючих ветвей, что-то потянул. Должно быть, рычаг, приводящий в действие хитроумный механизм. Часть склона будто бы провалилась, открывая проход, достаточный, чтобы идти не нагибаясь.

Шагали мы долго. Преимущества вампира еще и в «ночном зрении». Мы отлично видим в кромешной тьме. Правда, для этого не должно быть ни малейшего света. Один-единственный лучик делает наши глаза ничуть не лучше самых обычных людских – поэтому помехой может служить пламя свечи или едва-едва проглядывающая из-за облаков луна.

По дороге пан Мжислав давал пояснения:

– Прошли крепостную стену. Приближаемся к Ратуше. А теперь мы под Сукенницами. Рыночная площадь.

Мастер остановился, протянул руку и нажал на выступающий из стены гладко отесанный камень – наш ход давно перестал быть просто норой. Открылась дверь. Я вынужденно прищурился. Здесь горели факелы, бросая багровые блики на стены обширной залы с теряющимся в темноте потолком и на лица собравшихся людей. То есть не людей, а кровных братьев.

Они стояли по двое или по трое вдоль стен, украшенных богатыми драпировками, картинами в позолоченных рамах, искусно выкованными доспехами и оружием. Меня сразу заинтересовал миланский доспех с насечкой и шлемом гранд-бацинет, рядом с которым стояли три алебарды, а Чеслав тут же зашептал мне на ухо, что по его мнению во-он та картина, ну где изображен мужчина в алом плаще с грустным выражением длинного лица, ну очень похожа на кисть ван Эйка[24]. Я только отмахнулся – в те годы оружие увлекало меня гораздо сильнее, чем искусство.

А еще в глаза сразу бросились пятеро вампиров, стоявших посередине зала. Двое из них, несмотря на обычную для кровных братьев моложавость, выглядели суровыми воинами – настоящие рыцари, прошедшие сотни битв. Хотя с обращением человека уходят седина и морщины, свидетельствующие о старости и перенесенных невзгодах, нахмуренные брови и тяжелые взгляды выдавали долгие прожитые годы. Двое других казались по сравнению с ними едва ли не юнцами, хотя я сразу понял – только что оперившимся птенцами, таким как мне и Чеславу например, вряд ли позволили бы поддерживать беседу со старшими. А пятая… Пятой была самая прекрасная женщина, какую когда-то видели мои глаза. Вернее, вампирка. Или еще правильнее, вампиресса, ибо у меня ни малейших сомнений не возникло по поводу ее благородного происхождения и высокого положения среди нашего сообщества.

Локоны цвета спелой пшеницы волнами рассыпались по плечам. От падения на лоб их удерживала золотая диадема с крупным аквамарином, который замечательно оттенял глаза, напоминающие летнее небо, сколь кощунственным не звучало бы подобное сравнение для уха любого вампира. Бледная кожа и пухлые губы, будто сложенные для поцелуя. Я понял, что погиб…

Пан Мжислав, не обращая внимания на мое замешательство, направился к предводителям. Они заметили его, прервали беседу, нацепив на лица вежливые улыбки.

– Рад видеть тебя, старый друг! – пророкотал низким голосом один из старших. Тот, что был ниже ростом и пошире в плечах. Он отличался от прочих длинными усами и почти белыми волосами. Не седыми, а очень-очень светлыми.

– И я несказанно рад встрече, пан Лешко, – Ястжембицкий приложил ладонь к груди, кланяясь не слишком низко, но достаточно, чтобы я заподозрил в белоголовом краковского князя, о котором довольно много слышал за время учебы.

Лешко Белый, внук Болеслава Кривоустого, потомственный Пяст, Князь мазовецкий и куявский, сандомирский и краковский. Столь прославленные воины попадались нечасто в истории моей родины. Рыцарь без страха и упрека, он, если дружил, то от всей души, если враждовал, то до гроба. Историками считалось, что он погиб под городом Гонсавой, куда явился на переговоры с вероломным князем Владиславом Одоничем и его союзником, Святополком Поморским. Пронзен мечом и истек кровью. Но они и не догадывались, что свиту, везущую умирающего князя домой, повстречал старый вампир, Одальберт, помнивший еще орды гуннов, прокатившиеся, будто лавина, по Европе, становление империи Карла Великого, видел самых первых викингов, чьи драконоголовые корабли ринулись подобно коршунам на берега Франции, Британии, Фландрии. Лешко очень не хотел умирать, не отомстив врагам, и Одальберт предложил ему простой и весьма действенный способ. Как говорили, лет на семьсот позже, сделал предложение, от которого нельзя отказаться. Вот так и вышло, что в Краковском Кафедральном соборе похоронили неудачливого слугу, а Князь Лешко стал одним из нас. Он очень быстро набирал силу, став главой всех вампиров Малой Польши и князем Кракова.

– Знаком ли ты с паном Збигневом, пан Мжислав? – Белый указал на своего темноволосого собеседника.

– Мы очень долго живем, – усмехнулся тот, но его улыбка показалась мне злобной, будто волчий оскал. И вообще, лицо этого вампира внушало какие угодно чувства, кроме симпатии. Тяжелый подбородок, крупный нос, мохнатые брови, сросшиеся на переносице. – Такие старые кровососы, как мы с тобой, наверняка встречались. Не так ли, пан Мжислав?

– Да, – кивнул Ястжембицкий. – Встречались. Кажется, вскоре после смерти Генриха Благочестивого?

– Точно! – Збигнев звучно хлопнул кулаком о ладонь. – Пан Ладвиг тоже там был, если мне не изменяет память?

– Истинно так, ваша милость, – отвесил изысканный поклон фон Раабе. – Я рад, что вы помните.

– Еще бы не помнить! Мы все, по мере сил, боролись за Легницу. А твой поединок с татарским кровососом, пан Ладвиг…

– О, только не это, ваша милость! – притворно сдаваясь, поднял руки силезец. – Он не стоит воспоминаний. Мелочь…

Наконец-то я узнал по описаниям властного густобрового вампира. Передо мной стоял сам Збигнев Владиславич, Князь Вроцлава, а здешний хозяин, Лешко Белый, по человеческим меркам, приходился ему внучатым племянником. В свое время Збигнев, еще не будучи обращенным, немало подпортил крови отцу, Владиславу Первому, и брату, Болеславу Кривоустому, пока в одна тысяча сто одиннадцатом году от Рождества Христова, в возрасте сорока двух лет, не был ослеплен по приказу последнего. И снова в легендах всплывало имя Одальберта, которого по праву можно именовать «делателем польских князей-вампиров».

Очевидно, старик передавал своим птенцам немалую часть силы, позволявшую им пойти очень далеко. Кстати, те же легенды умалчивают, куда подевался сам Одальберт. Последние упоминания о нем относились ко временам Владислава Локотка[25]. Именно тогда его птенцы «разлетелись» по уделам – Краков, Плоцк, Вроцлав, Данциг. Кто знает, может быть, кто-то из учеников подстроил Одальберту «несчастный случай»? Например, подкупили людей, которые вытащили спящего Мастера на солнце или забили осиновый кол в сердце.

– Позвольте вам представить моих гостей, – заговорил тем временем Лешко. – Они прибыли издалека. Принц города Йорка и Нортумбрии, сэр Патрик! – Стройный юноша, выглядевший лет на восемнадцать, русоволосый и кареглазый, приложил ладонь к сердцу, но голову склонил вряд ли больше, чем на полпальца. – Принцесса Карлайла и Кумбрии, леди Агнесса. – Кивок золотоволосой вампирессы был еще менее заметен.

Но я не мог оторвать от нее взгляд. За одну улыбку Агнессы я мог бы выбежать в полдень на солнце или взяться двумя руками за серебряное распятие.

– Счастлив видеть столь знатных особ из британских земель, – поклонился пан Мжислав.

Збигнев повернулся к гостям, сказал, переходя на латынь-вульгату, которую вампиры всего мира с успехом использовали для общения:

– Позвольте, сиятельные господа, представить вам пана Мжислава Яна Ястжембицкого и пана Ладвига фон Раабе. Это наши с паном Лешком верные вассалы и добрые друзья.

– Меня больше интересуют эти юноши, – промурлыкала вампиресса. – По-моему, они вознамерились просверлить во мне дырки глазами.

При этих ее словах Патрик, и прежде выглядевший неласково, закаменел лицом.

Ладвиг оглянулся на меня, сделав круглые глаза. Исподтишка показал кулак.

– Это мои птенцы, – ответил пан Мжислав. – Прошу прощения, если они чем-то оскорбили ваше сиятельство. Кто из нас не был молод? Должно быть, ваша несказанная красота настолько покорила их, что юнцы позабыли о правилах приличия. Обещаю, что строго накажу их по возвращении в замок.

Агнесса улыбнулась, на миг показав белоснежные зубки, взяла под руку Патрика.

– Благодарю вас, сэр Мжислав, но в этом нет необходимости. Они довольно милы. Возможно, я найду время поболтать с кем-нибудь из них.

– Не пора ли перейти к делу? – грубо спросил принц Йорка. – Не для того мы неслись через полмира, чтобы обсуждать поступки хамовитых птенцов.

– Вы правы, господин Патрик, – Збигнев расправил усы. – Пускай молодежь развлекается. Нам же предстоит обсудить дела весьма серьезные и не терпящие отлагательства.

Мжислав знаком отпустил нас с Чеславом, а пан Ладвиг, придержав меня за рукав, шепнул на ухо:

– Будь осторожнее, Анджей. Не стоит перебегать дорогу одному из самых влиятельных вампиров Европы. Ведь меня может и не оказаться рядом, чтобы прикрыть тебе спину.

– Но какая же она красавица, – только и сумел пролепетать я.

– Красавица не красавица, а меньше пялься! – чуть резче, чем следовало, буркнул фон Раабе.

– А кто пятый? – вмешался Чеслав. – Его не представляли…

– Пятый? – Ладвиг обернулся. – А! Этот… Посол киевского князя Святополка. Зовут его Амвросием. Поговаривают, что до обращения он был охотником на нас. Но сейчас он вполне может служить образцом поведения для таких молодых олухов, как вы. За каких-то сто лет достиг высокого положения.

Я внимательно посмотрел на киевского вампира. Ничего примечательного. Ан нет! Шрам на щеке. Бугристый и неровный, очертаниями напоминающий крест. Разве у кровного брата может оставаться шрам?

– Распятие приложили, – догадался о моем невысказанном вопросе пан Ладвиг. – От серебра даже у нас остаются шрамы, птенец. А теперь – живо к таким же, как вы!

Пока мы болтали, князья и Мжислав, а с ними и киевский посланник, добрались до выхода из зала. Ладвигу пришлось догонять их едва ли не бегом.

– Интересно, что у них за дела? – задумчиво проговорил Чеслав.

– Да какая разница, – вздохнул я. – Мне бы повидать пани Агнешку еще раз. Выпадет ли случай?

Забегая вперед, должен заметить, что случай все-таки выпал. Но об этом позже.

Глава восьмая

Охота Амвросия

Князь Киева ждал меня в своих апартаментах на Беличах, где он жил еще со времен князя Олелько[26]. С небольшими перерывами – иногда религиозные фанатики и охотники на нечисть брали верх, заставляя Амвросия уходить «в подполье». Да после октябрьского переворота и воцарения в городе большевиков он был вынужден скрываться от обысков и реквизиций, вернувшись лишь в разгар хрущевской оттепели. Но, пожалуй, ни один вампир в мире не мог так прятаться в случае необходимости, как мой старый друг и нынешний сюзерен. Из любой передряги выходил он целым и невредимым, сохраняя не только птенцов, влияние в гнездах Киева и всей Малороссии, но и немалое богатство, терпеливо накопленное и успешно приумноженное. Титул князя он носил почти пять веков и не собирался ни с кем делиться властью.

Этот дом, даже сейчас похожий не на дворец, а, скорее, на маленькую крепость, в древние времена мог выглядеть и как боярский терем, и как избушка простолюдина. Очень простое убранство напоминало келью монаха – ни для кого не секрет, что Амвросий до обращения был иноком и сохранил тягу к аскетизму на долгие годы. Его охраняли пятеро верных птенцов – отменные бойцы, прошедшие горнило множества смут, видевшие и татарских баскаков, и польских панов, и царских жандармов, и синие околыши НКВД. Каждый из них готов был перегрызть глотку за Мастера. И в прямом, и в переносном смысле. Но меня они знали давно. Знали и доверяли, хотя по привычке следили за каждым движением, но без той пугающей сосредоточенности, которая предшествует смертельной атаке отлично вышколенного вампира-убийцы.

– Заходи, Анджей, – кивнул стоящий перед входом в покои князя охранник по имени Селиван.

Невысокий, кряжистый, словно дубовый пень, в драке он поражал подвижностью, а к тому же владел практически любым видом холодного оружия и не чурался огнестрельного, успев повоевать в хоругвях гетмана Сагайдачного. Брил голову наголо, за исключением пряди волос на темени, которую отпустил такой длины, что закладывал за ухо. Еще двадцать лет назад внешность Селивана могла показаться весьма экстравагантной и закрыть ему дорогу в «светское» общество Киева, но сейчас его принимали, что называется, «на ура». Во время «оранжевой революции» он едва не сорвался, пристрастившись охотиться по ночам на окружающих Крещатик и площадь Независимости улицах, нападая на поборников молодой украинской демократии, которые, не подозревая подвоха, радостно принимали вампира за своего единомышленника. Амвросию пришлось очень строго поговорить со своим птенцом.

Я подмигнул Селивану:

– Как там на майдане?[27]

– Тихо, Анджей. Скучно, – ответил он с легкой улыбкой. – Заходи, его светлость ждет тебя.

Киевский Князь сидел на узкой и жесткой кушетке, вплотную приставленной к стене из «дикого» камня. Мне даже показалось, что на серой поверхности базальтовых обломков собрались капли воды. Ну подобное вряд ли позволит себе даже такой стоик, как мой давний друг.

– Ну что, побывал в Белокаменной? – Князь поднялся мне навстречу, раскрывая объятия. Мы с ним так давно знали друг друга и так часто прикрывали спины – он мне, а я ему, – что необходимость в церемониях отпадала сама собой. – Стоит Третий Рим или рассыпался, в грехе погрязши?

– Стоит Третий Рим, а четвертому не бывать, как бы некоторым не хотелось того! – в тон ему ответил я, похлопывая князя по спине.

– Присаживайся, Андрий, – он указал на деревянный табурет рядом со столом, заваленным бумагами. – Разговор есть. Серьезный. Печаль гнетет меня.

Когда Амвросий начинал говорить старинным велеречивым слогом, словно герой дешевого исторического романа, я сразу понимал – что-то в Киеве не так.

– Что случилось?

– Да вот, похоже, снова зверье повадилось охотиться.

Князь нахмурился. Будучи до обращения охотником, он сохранил непримиримость к бесконтрольному утолению жажды кровными братьями.

– Так ли, княже? – Слова Амвросия озадачили меня не на шутку. – Может, людишки шалят? Маньяк какой-нибудь завелся?

– Обижаешь, Андрий, – Амвросий грустно покачал головой. – Людишки не ведут себя так. Понимаю, сатанисты всяческие да идолопоклонники плодятся нынче, что грибы под теплым дождиком. Только зверье ни с чем не перепутаешь. Я Семену поручил проверить все дотошно. Он скоро уж как седмицу их выслеживает.

Тут я кивнул. Если киевский Князь поручает что-либо Семену, дело серьезное – дальше некуда. Бывший казак-пластун, инициированный во время Крымской войны, принадлежал к числу птенцов Амвросия, но жил особняком – на Троещине. В прочих районах Киева, смеялся он, слишком скучно и благолепно. И лишь благодаря ему, а вовсе не доблестной столичной милиции, в этой части города установилось какое-то подобие порядка, поутихла преступность. Семен разбирался с бандами разнузданных отморозков просто и эффективно. Десяток сломанных рук и ног, две-три свернутые шеи у самых отъявленных подонков, или, как он сам называл их, «борзых». В ночных прогулках его сопровождал кровный слуга, Сергей по кличке Серёга-ДШБ[28] —личность тоже весьма неординарная и примечательная.

– О чем задумался, Андрий?

– Семена давно не видал, – усмехнулся я. – Что он говорит, кстати?

– Еще повидаетесь. А говорит он, что звери не наши, залетные. Приехать издаля вряд ли сумели бы, а вот из лесов выйти – запросто. Совсем, видать, обезумели с голодухи, если в стольный Киев-град подались. Уж лучше шагали бы до самого Лемберга[29]. Глядишь, Каминьский приветил бы убогих, – брюзгливо проворчал Князь. – Он же европейские ценности исповедует, куда ужо нам, азиатам немытым…

Он вздохнул. Продолжал:

– Заявились один зверь или два. Месяца полтора тому назад. Где-то так. Сперва страх еще не до конца потеряли – прятались, в открытую не нападали. Кто его знает, чем питались? Но терпели. Могли потихоньку на людишек бездомных, что по подвалам ночуют, охотиться. Кто их считает? Одним больше, одним меньше… А теперь или раздухарились, или от голода вконец обезумели. Двадцать три трупа за позапрошлую седмицу. Куда же это годится?

Я вдруг вспомнил московскую ночь, когда подвергся нападению бист вилаха. Холодок нехорошего предчувствия пробежал меж лопаток.

– А скажи, княже, – осторожно поинтересовался я. – Трупы людские осматривали? Их точно звери убивали, а не кто-нибудь еще?

– Что это ты сегодня за тварей мерзких заступаться вздумал? – Амвросий удивленно вскинул бровь. – Не узнаю тебя, Андрий! Само собой, осмотрели. Высосаны досуха…

– Досуха?

– А как еще быть может, ежели стая зверей на человека набрасывается? Укусы, опять же. Их ни с чем не спутаешь. Поди, стая бродячих собак обгрызет тело, но кровь пить не станет. Да к тому же мне донесли, три случая наблюдалось, когда мертвецы восставали. Двое прямо в морге бродить удумали. Хорошо, что в одном санитар спиртом нарезался до бесстрашия, но не до бесчувствия. Ножку от табурета отломал и заместо кола осинового использовал.

– Удачно?

– Удачнее не бывает. Упокоил проклятущего. Зато во втором морге сторожа полохливые попались, ровно зайцы. Милицию вызвали. А те как понаехали! Стрельбу подняли!

– Неужто, княже, киевская милиция серебряными пулями пистолеты заряжает?!—Несмотря на всю серьезность положения, рассказ Амвросия начал меня забавлять.

– До этого пока дело не дошло. Очередь из АКМ в голову любого из кровных братьев упокоит, не говоря уже о зверье, – хмыкнул Князь. – Хотя кто его знает? Может, и начнут? На третий случай, когда мертвец в родном дому среди ночи из гроба поднялся, уже СБУ[30] приезжала. Те быстро справились. На удивление быстро. И без особого шума.

– Чему же тут удивляться, княже? Если уж в российской ФСБ отдел создали по борьбе с нечистью…

– Откуда прознал?

Вместо ответа я протянул Амвросию визитку полковника Спицына.

– Что за ересь? – Князь недоуменно уставился на белый картонный прямоугольничек. – Иль ты шутки со мной шутишь? Что еще за белый чаровник?

– На самом деле он полковник ФСБ. А это для прикрытия. Для маскировки, как у зайца-беляка шкурка.

– Да? И где же ты с ним повстречался?