Гусман де Альфараче. Часть вторая

Во Флоренции я проел коня, подаренного мне господином моим, послом, а в один прекрасный день закусил подковами. Я хочу сказать, что перед тем как продавать лошадь, я велел ее перековать, а старые подковы валялись дома, покуда Сайяведра не спустил и их, чтобы купить чего-нибудь на завтрак. Если бы злодейка-нужда не выгнала меня из Флоренции взашей, я бы ввек оттуда не уехал. Боюсь, впрочем, это утверждать, а только предполагаю, судя по тому, как понравилась мне тамошняя жизнь, когда я хорошенько ее распробовал и вошел во вкус.

За дальнейшее не ручаюсь: всякая новизна в конце концов приедается, особливо людям моего склада — прирожденным бродягам и любителям перемен. Но тогда я думал иначе, ибо жилось мне отлично. Я попал во Флоренцию в самый разгар празднеств. Мои новые знакомцы, молодые флорентийские щеголи, водили меня из дома в дом, с пирушки на пирушку, со свадьбы на свадьбу. Тут пляшут, там поют и играют, здесь кутят и смеются; повсюду царит веселье и радость; стоит разок угостить приятелей за свой счет, и тут же получишь до сотни приглашений. Весь город предавался забавам, утехам и увеселениям; я был принят у изящных и богато одетых кавалеров, у прелестных дам, танцевавших с нами на балах, кругом мелькали затейливые прически, пышные наряды, легкие башмачки, вослед которым летели наши взоры и сердца.

Судите сами, не слишком ли крепкий маринад для домашнего припаса! Если я не пьянствовал с друзьями в харчевне, то уж наверняка сидел там в приятной компании. Не жди благоразумия от всадника, оседлавшего необузданного конька юности! Что говорить: я был молод, и если старости положено быть сухой и холодной, то молодость, наоборот, горяча и полна соков. Молод — силен, стар — умудрен. Всякому свое. И хотя на белом свете немало молодящихся стариков, редко встретишь старообразного юношу. Да и откуда взяться такой диковине? В сочельник груши не плодоносят — во всяком случае, у нас в Кастилии; о других краях не скажу, да не поймают меня на слове тамошние жители. Спешу заметить, что я на все гляжу с нашей деревенской колокольни. А как пляшут у вас — мне неизвестно.

Однако вернусь к своему повествованию. Надобно было немедля бежать из Флоренции куда глаза глядят, пока я не растряс все деньги до последней монетки и не спустил памятную золотую цепочку: с ней я не расставался ни на миг, предчувствуя тот скорбный день, когда придется и ее разбить на мелочь. Она была мне подарена в знак расположения, и клянусь, что не по доброй воле я готовился поступить с ней столь безжалостно. Если бы мог, я ни за что бы с нею не расстался и сохранил бы ее у себя. Но иной раз припечет так, что отец-мать тащат в заклад родное детище. Терпенье. Будем держаться, покуда силы есть, а уж станет невмочь, так не взыщите. Когда нужда возьмет за горло, сотворишь и похуже.

В душе моей шла борьба. Великие битвы разыгрываются в голове у людей, попавших в подобное положение! Я крепко призадумался, что теперь делать и чем себе помочь. Господи боже! Как тяжко сердцу, когда легко карману! Как слабеет вкус к жизни, когда ослабли тесемки мошны, особенно ежели очутишься в чужом краю, да еще с твердым намерением забыть плутни и жить честно; денег нет, и неизвестно, как их добыть. В городе ни знакомых, ни друзей, попросить не у кого, а плутовать не хочется. Решись я на плутовство, то и горя бы не знал: работы хватило бы на целый год. Куда ни глянь, всюду открывалось обширное поприще, а я, благодарение богу, не забыл того, чему когда-то выучился, и хотя поотвык от этих дел, орудия моего славного ремесла были всегда при мне, где бы я ни находился. Однако из Рима я выехал с твердой решимостью более не грешить, чего бы это мне ни стоило, и не хотел отказываться от благих намерений. Известно, впрочем, что ими вымощена дорога в ад. Что с них толку, когда пить-есть нечего? Вера без дел мертва. Вот я и слугой обзавелся: хорошее начало для того, кто должен сам идти в услужение! Я уже привык приказывать, каково же было мне повиноваться? Полагаю, — и надо думать, не я один, а многие таковы, — что я мог бы стать совсем хорошим человеком, если бы при обуявшей меня спеси был при деньгах; вот бы, к примеру, какой-нибудь святой чудотворец, посочувствовав моим благим порывам и для вящего их укрепления, подарил мне кучу золота! Но боюсь, и с деньгами я не сумел бы воздержаться от порока; для этого поистине требовалось чудо: ведь я был молод, возрос в довольстве, привык скорей искать соблазнов, чем бежать от них. Мог ли я, при самых лучших намерениях, победить дурные наклонности?

Как говаривала сеньора донья… как бишь ее?

«Я от природы женщина честная; но нужда велит жить не так, как хочется».

«Полноте, голубушка, ведь это неправда: вам самой нравится веселая жизнь».

«Ах нет: так пришлось, а я вовсе этого не люблю».

«Ан нет, любите, оно и по глазам видно: если бы вы пореже стреляли ими из окна, да почаще смотрели бы на прялку или шитье, тогда еще можно бы вам поверить».

«Не такие уж длинные руки у женщин, чтобы их хватало на все: и готовить, и шить, и держать в порядке весь дом».

«Пусть их хватит хотя бы на домашние дела, тогда будет вам и дом, и пища, и деньги на наряды».

«Вот это мило! Сами же говорите, что не хочется идти в услужение, а я, женщина, должна на это согласиться?»

«То-то и оно: ни я, ни ваша милость, ни та сеньора — никто не желает работать: мы хотим чтобы все делалось само собой, как по щучьему веленью».

Страшный это зверь — двадцать лет. Ни одна кровавая битва не сравнится с бурями молодости. Чтобы уберечься от греха, юность вынуждена вести бой с неодолимыми врагами. Победить их трудно: на каждом шагу они расставляют ловушки, в которые мудрено не попасться. Ноги же юных слабы и еще не умеют ходить.

Молодость — неукрощенный конь. Она неистова и нетерпелива. На одно доброе намерение вихрем налетают сотни дурных, да с такой яростью, что валят с ног или выбивают из седла. Не всякий усидит на таком скакуне, мало кто сумеет держать его в узде: конь то не хочет бежать быстро, то отказывается идти по дороге, куда направляет его всадник.

Да и сам я еще не очистился от облепившей меня грязи: хоть темные делишки покуда бросил, но забыть-то их не забыл и брыкался с оглядкой — как бы поклажа и впрямь не свалилась.

Кто задумал усмирить молодого быка, должен сначала побороть и повалить его наземь, потом привязать к его рогам веревку и заставить повсюду волочить ее за собой. Когда же придет пора надеть ярмо, то бычка впрягают в паре со старым волом, уже привыкшим к работе. Так исподволь, шаг за шагом, приучают его к подъяремному труду.

Юноша, который захочет побыстрей достичь мудрости старца, должен избегать пути, по которому пошел я, и прежде всего победить свои страсти; пусть изготовится к борьбе и, напрягши волю, повергнет их наземь, победив прежние стремления; пусть привяжет к их рогам бечеву терпения и покорности, пусть походит, волоча за собой на этой привязи греховные желания и посвящая время благочестивым занятиям; только так, дорогою святых помыслов, придет он к ярму покаяния и в общении с людьми добродетельными привыкнет к плугу и распашет им почву, выкорчевав из нее дурные наклонности. Глуп тот, кто надеется достигнуть сего без труда, сказавши только: «Я так хочу». Да и не хочет он вовсе! Пусть рассказывает таким же, как он, шалопаям; а кто хочет по-настоящему, пользуется иными, более надежными средствами.

Не мечтай, что господь бог разверзнет небеса и грянет тебя оземь, как святого Павла;[83] не жди столь явственного откровения. Разве мало того, что бог поразил тебя болезнью, тяжкими муками и бесчестьем? Как же ты не уразумел, что это и есть данное тебе знамение? Но ты не желал и не желаешь сказать: «Господи, научи меня, а я во всем готов тебе служить». Ты не хочешь быть у бога святым Павлом, а надеешься получить видимый знак его воли! Господь и святому Павлу явил свое могущество лишь потому, что тот заблуждался в поисках верного пути и был ревнителем закона.

Человек не спасется одним лишь добрым намерением, не претворенным в дело; тут нужно и одно и другое, и намерение и дело, коли есть еще время за него взяться. Если кто одумался лишь в предсмертный час и перед концом ужаснулся былых пороков, для него сделают исключение, и мысли его приравняют к делам. Если же до заката есть еще время и не поздно потрудиться в господнем вертограде, то к этой цели надобно направить и помыслы свои и дела. Ни мотыга без руки, ни рука без мотыги, — нужно и то и другое, чтобы вскопать землю.

Разве кто загонял меня в беду силком? Разве не по своей воле роскошествовал я во Флоренции? Вспоминая это время, говорю откровенно: жилось мне тогда распрекрасно, и я охотно воздвиг бы там свои столпы и не искал бы plus ultra[84]. Город этот весь и во всем был мне по сердцу. А если и во Флоренции не обходилось без завистников и льстецов, то меня это не касалось: я в их число не входил. Незачем Иуде зариться на нищенскую подачку; я не видел себе в том ни прибыли, ни убытка, не имея никаких поползновений стать придворным. А ежели низость не сулит нам выгоды, то мы и прибегать к ней не станем; я же никогда не любил лести, считая ее самым вредным и опасным злом на земле. Одного лукавого льстеца довольно, чтобы погубить не то что город, а целое королевство. Блажен тот монарх и счастлив государь, который любим своими подданными и не чуждается народа: только он будет знать правду, с нею искоренит зло и не подпустит к себе раболепных лжецов.

Я жил бы во Флоренции славно, жил бы по-княжески, если бы было на что. Вряд ли надо божиться, мне и на слово поверят. Денег осталось совсем мало, а если из кошеля брать, а обратно не класть, то его не надолго хватит. Поживи я там еще немного — и вовсе бы обнищал и дожил бы до великого срама: въехал верхом, а вышел пешком. Разум говорил, что надо спасать свою честь и убираться из Флоренции, пока нужда не заставила остаться там навеки за неимением денег на выезд.

Этими мыслями я поделился с Сайяведрой. В глубине души я уже знал, что мне своей участи не миновать, и хорошо понимал, что более подходящую компанию, чем я да он, не найти; вот я и решил подготовить его загодя, чтобы он потом не удивлялся и не думал, что ему мерещится что-то небывалое. Он сказал:

— Сеньор, мне кажется, я знаю, что нам надобно предпринять; дело самое простое и не потребует ни денег, ни трудов, а для нас обоих может выйти большая польза. Раз уж волей-неволей приходится уезжать, то не все ли равно, через какие ворота: куда ни взглянешь, всюду божий мир. Так не направиться ли нам в Болонью? Путь туда недальний, посмотрим на знаменитый Болонский университет, а попутно, может статься, повстречаемся с Алессандро Бентивольо, бывшим моим господином, который похитил ваши сундуки. Если мы его там найдем, а за это я ручаюсь, то наверняка все отберем. После проведенного в Сиене дознания у него нет другого выхода, как вернуть краденое добровольно, а не то ему или его отцу придется уплатить по решению суда.

Совет показался мне неглупым. Я верил в силу правосудия и ничуть не сомневался, что стоит мне явиться в Болонью и затеять тяжбу, как воры придут с повинной головой и вернут если не все, то хотя бы часть украденного добра: отец и вся родня Алессандро — люди видные и вряд ли захотят, чтобы столь гнусная тайна вышла наружу.

И удивительное дело! Ведь вы знаете, какой прекрасной, приветливой и гостеприимной казалась мне Флоренция и как жизнь там была мне по сердцу! И что же! Я не хотел слышать о ней! Меня от нее с души воротило; я не мог больше видеть эти улицы, все мне опротивело, до того не терпелось поскорее уехать. Вот что делает безденежье: в одну минуту возненавидишь все, что любил, когда не на что прокормиться и нет денег на удовольствия. Мне уже казалось, что на свете нет города лучше Болоньи: стоит мне туда приехать, как я получу обратно свое имущество и снова начну мотать денежки, снова закружатся вокруг меня студентики — народ мне под стать, веселый и праздный, — с которыми можно будет всласть позубоскалить.

Да и чем черт не шутит! Может быть, я и науками займусь? Все, чему обучил меня кардинал, мой господин, было еще свежо в памяти, и я мог бы стать при нужде пресептором на факультете и этим зарабатывать себе на хлеб. Я упустил только одну истину; забудь о сутане, ежели не хочешь подпоясываться веревкой.

Словом, я забрал себе в голову, что надо ехать в Болонью, и медлить не стал.

Когда мы прибыли в Болонью, уже смеркалось. Всю первую ночь мы не спали, обдумывая, как взяться за дело. Сайяведра сказал мне:

— Сеньор, я думаю, нам не следует слишком часто показываться на людях и мозолить глаза, пока не известно, как обстоит дело. Если Алессандро в городе и его оповестят, что я здесь (а меня тут все знают), он постарается разузнать, зачем я явился и с кем вожу компанию, и тогда, пожалуй, скроется из города. А заподозрив, что именно я указал вам сюда дорогу и поднял шум, он подошлет ко мне убийц. Ни то, ни другое нам не с руки и не годится. К тому же, если дело дойдет до суда, меня первого посадят за решетку. Тогда уж я ничем не смогу вам помочь, а кроме того, несправедливо дважды судить меня по одному делу. Вот что мы сделаем завтра же утром: расспросим в городе про Алессандро и постараемся его найти, а там видно будет.

Совет мне понравился. Я вышел на улицу и не успел пройти двух шагов, как мне указали на Алессандро пальцем. Да не нужно было и показывать: по одежде я сразу узнал, кто передо мной находится. Он стоял в ватаге лоботрясов у входа в церковь. Судя по их виду, они пришли отнюдь не молиться, ибо не входили в храм, а просто разглядывали прохожих.

По-вашему, это пустяк? Не пора ли положить конец подобным бесчинствам? Мало нам улиц и площадей для наглых поз, нескромных жестов и праздного шатания, не говоря уже о других еще менее благовидных занятиях: мы и храма не пощадим!

Впрочем, к делу: не будем перескакивать с одного на другое. Что они не к мессе пришли — это было видно потому, как они размахивали руками и хохотали. На Алессандро был надет мой камзол серебряной парчи и колет с янтарными украшениями, подбитый тою же парчой, весь украшенный бахромой и обшитый серебряным позументом; у ворота он застегивался на восемь золотых пуговиц, отделанных эмалью и янтарем. Все это было мне подарено одним неаполитанским дворянином за то, что я помог ему в хлопотах, замолвив за него словечко у посла, моего господина.

Узнав вора, я чуть не набросился на него с ножом, чтобы сорвать с его плеч одежду, — так больно мне было видеть, что мои кровные пожитки перешли против моей воли в чужие руки. Меня так и тянуло его пырнуть, но я сдержался, говоря себе: «Нет, нет, Гусман, нельзя! Пусть лучше он покается и сохранит жизнь; живой он тебе заплатит, а если ты его убьешь, то поплатишься сам. Лучше иметь должника, чем заимодавца. Легче взыскать, чем заплатить. Зачем ходить в ответчиках, когда можно выйти в истцы? Не торопись, дело не к спеху, никто за нами не гонится. Коли карты не врут, все обойдется наилучшим образом. Пусть птичка хорошенько усядется на ветке. Главное — не спугнуть дичь прежде времени. Вор пойман с поличным и не отвертится. Волей или неволей, а придется рассказать добрым людям, кто так пышно тебя нарядил и на каком базаре купил ты этот наряд».

С тем я и вернулся на постоялый двор и рассказал Сайяведре обо всем, что видел. У него был приготовлен для меня обед; он накрыл на стол, и мы, отобедав, стали вместе думать, в какую сеть поймаем зверя. Мы прикидывали и так и эдак, и я заметил, что мой Сайяведра что-то неспокоен. Ему было не по себе: видимо, он уже сожалел о данном мне совете и боялся расплаты. В конце концов было решено, что лучше всего покончить дело миром: синица в руках лучше журавля в небе, а худой мир лучше доброй ссоры.

Мы сошлись на том, что я через третье лицо извещу папашу о проделках сынка и дам им возможность кончить дело добром, чтобы не отнимать свое имущество через суд, ибо для меня не было ничего легче, как доказать, что вещи эти — мои. Так я и сделал. Нашелся человек, который взял на себя труд учтиво и без лишней огласки сообщить отцу молодого человека о моем деле.

Но где могущество — там спесь, а где могущество и спесь — там не ищи правды; отец Алессандро не только не согласился на полюбовную сделку, но и слушать не пожелал моего посланца. Он решил обидеться, хотя знал доподлинно, что обижен тут один я. Он выпроводил моего посланного, не сказав ему ни единого доброго слова и не подав никаких надежд. Узнав об этом, я весь закипел от гнева. Но платить злом за зло не годится; я успокоил себя своими прежними доводами и решил посоветоваться с одним студентом-законником из местного университета, о котором говорили, что он малый с головой; я изложил ему свое дело, заметив, что боюсь подавать в суд, поскольку родитель моего молодчика — человек весьма могущественный, и просил его высказать свое мнение, на что он отвечал:

— Сеньор, здесь все знают, что за птица этот Алессандро. Его проделки ни для кого не тайна; случай этот не первый. Всякому ясно, что обвинение ваше законно. Правда на вашей стороне; по-моему, надо судиться. Вся Болонья знает, что он кого-то обокрал и привез одежду с чужого плеча: вернувшись после отлучки, он сразу отдал переделать несколько камзолов, а между тем при отъезде у него не было ни денег, ни вещей, которые можно было бы продать. К тому же другой его приятель втерся к нему в доверие и кое-что украл: видно, хотел очиститься от грехов. Если я могу быть вам чем-нибудь полезен, то готов к услугам.

И тут же, на основании моей жалобы, написал прошение и подал его оидору Торрона[85], который судит уголовные дела.

Не знаю, какими судьбами, когда и как, через самого ли судью или через его секретаря, а только о моем иске сейчас же узнал весь город, в том числе и отец грабителя.

Будучи человеком влиятельным, он немедля отправился к судье и, пожаловавшись на дерзкие нападки, подал встречный иск, обвиняя меня в клевете и требуя примерного наказания. Они столковались отлично, и вышло так, что лучше бы я сидел да помалкивал. Человек этот имел большую власть, и судья рад был ему угодить. Из пустячного обвинения вышло крупное дело; известно, что любовь, алчность и ненависть не в ладах с правдой, а подкуп и пристрастие сбивают правосудие с толку.

Я плюнул вверх: мое же оружие обратилось против меня, и правый поплатился за виноватого. Худо, когда у человека много денег; еще того хуже, когда он замыслит злое дело; когда же соединятся вместе злой умысел и большие деньги, то разве лишь промысел божий убережет от них невинного. Храни вас господь от их когтей — они куда страшней и львиных и тигриных. Богатые тираны делают все, что им вздумается, и уж так или иначе, а своего добьются. О, кто скажет и напомнит злодеям, что не долго им бременить собою землю!

Судья дал мне самый короткий срок для представления доказательств. Где это видано и когда бывало, чтобы истцу ставились сроки? К тому же я заявил, что все бумаги по этому делу находятся в Сиене, откуда надобно получить копию, что потребует многих формальностей. Куда там! Прав ты или виноват, платить все равно тебе.

По этому поводу, прежде чем продолжить мое повествование, я расскажу случай, который произошел в одной деревенской общине в Андалусии. Между жителями разверстали подать по случаю какой-то постройки, и в список обложенных внесли одного идальго. Тот подал жалобу на произвол и нарушение сословных прав, но его все-таки не вычеркнули. Когда настало время уплаты и сборщик налогов пришел за означенной против его имени суммой, идальго отказался платить, и у него конфисковали часть имущества. Он обратился к законнику, и тот написал жалобу по всей форме, ссылаясь на дворянские привилегии, согласно которым никакому обложению его клиент не подлежит. Когда это прошение попало к алькальду, тот сказал писарю: «Пиши: что он идальго, о том спору нет, но он нищий голодранец, так пусть платит».

Весь город знал, что правда на моей стороне, но кто беден, «пусть платит»! Никто за меня не вступился. Я сразу понял, что дело скверно и все хлопоты пропали даром, но никак не думал, что со мной поступят по простонародной поговорке: «Меня обобрали, меня ж и отодрали». Я не мог представить доказательства в такой короткий срок, иск признали необоснованным, и противная сторона воспользовалась этим, чтобы подать встречное обвинение: отец вора жаловался, что своим иском я нанес ущерб доброму; имени его сына и всего семейства.

В пространной речи он бесстыдно взывал к правосудию, за одним «поелику» шло второе, за вторым — третье, и все это заняло целую стопу бумаги, свидетельствуя об обидах, нанесенных мною его сыну, достойному кабальеро, смирному и честному юноше, который известен всему городу добрым нравом и примерным поведением, за что меня мало живьем сжечь. Когда мне прочли эту жалобу, я про себя подумал: «Дай им бог доброго здоровья, а с совестью они и сами справятся».

Ни о чем не подозревая, шел я однажды по своему делу, и вдруг прямо на улице меня схватили и отвели в Торрон, не предъявив никакого обвинения, кроме моего же иска.

Ни один меч не имеет такого тонкого и опасного острия, как жало клеветы и оговора, особливо в устах тирана; а когда он избирает жертвой законное право бедняка, могущество его неодолимо и поражает тем верней, чем меньше тот остерегается. Дело мое было простое и ясное — его сделали темным и путаным. И в городе и в предместьях все знали, что я прав, знал об этом и судья, ибо располагал всеми доказательствами. Все так: тем не менее не он, а ты олух, потому что беден, не имеешь заступников; никто тебе не поверит и даже слушать тебя не станет. С такой тяжбой нечего ходить в суд человеческий: неси ее к высшему судье; только у него найдешь правду и узришь ее лицо; там не понадобятся тебе ни могучие покровители, ни писания приказных, ни речи законников, ни судейская кривда. Правосудие было для моих врагов игрой, и я узнал, что такое ловкость рук.

Меня наказали плетьми как ругателя, клеветника и лжеца. Я потратил деньги, лишился последнего добра, меня заковали в кандалы и бросили в тюрьму. Я выслушивал гнусные оскорбления, которых не заслужил, мне же не давали и рта раскрыть. А когда я задумал ответить оскорбителям письменно, то, видя, как обернулось дело, стряпчий куда-то пропал, ходатай исчез, адвокат как в воду канул, и я остался без всякой защиты в лапах у подьячего. Только одно утешение и было у меня: все жители в один голос твердили, что со мной обошлись не по справедливости, и я успокоил себя тем, что придет тот страшный и грозный день, когда сильный проклянет свою власть, ибо ее проклял бог. Неправедно нажитое впрок не пойдет и сгинет, едва доставшись наследникам; души детей и внуков не во власти богача, и никакие ухищрения ни на волос не изменят небесную волю и ей не помешают. Истинно говорю вам, что так будет. Ибо все, чем вы владеете, — это добро бедняков, отнятое разбоем и охраняемое беззаконием. Ты возразишь мне, пожалуй: «Ну, тем временем дай-ка денег взаймы, верну в день Страшного суда!» Видимо, ты думаешь, что ждать долго, а может, и вовсе не дождешься? «Не знаю». Зато я знаю, что срок этот вскоре покажется тебе короче самого краткого мига и ты удивишься: «Я только что проснулся, встал с кровати — и уже ночь». Ты мог бы сказать другое: «Э, да ведь и вы, ваша милость, не пахали, не сеяли, а вроде как бы нашли добро на улице, добыв его известными проделками, когда служили у посла!» Что же из того? Разве это основание, чтобы отнять у меня нажитое? Говоря так, ты рискуешь поймать самого себя на слове: ведь ты приравнял мою добычу к заработку падшей женщины; согласись, что доход ее законный, хотя сделка сама по себе непозволительна. И ты по совести обязан заплатить ей, если воспользовался ее услугами, а она из корысти согласилась на это.

Более того: и у разбойника с большой дороги нельзя силой отнять награбленное золото в отместку за погубленные души, — ты ему не судья, и никто не давал тебе права отбирать у него в свою пользу то, что он отнял у других; он ограбил тех, а ты ограбишь его и станешь ничем не лучше. Верь истинному слову, я правду говорю. Да что толку долбить одно и то же? «Звать меня Перо Гарсия»[86] — и ни с места! Если все станут резать правду-матку и мстить обидчикам, то в больницах не хватит места для увечных. Что ж такого? Я знаю одно: лучше пойти на небо без одного глаза, чем в преисподнюю с обоими. Святой Варфоломей предпочел нести за плечами свою содранную кожу, нежели сойти здравым и невредимым в геенну огненную; святой Лаврентий почел за лучшее гореть здесь, нежели там. Да не всем же быть святыми Варфоломеями или Лаврентиями! Только бы душу спасти — с нас и того довольно. «Я бы очень хотел спастись». Еще бы! Кто обрел спасение, достиг немалого. Но для этого и надобно многое. Ведь ты ни за что не спасешься, если будешь цепляться за краденое добро, которое мог бы отдать тому, кого ограбил, но не отдал, а завещал своим наследникам, обездолив настоящего владельца. И не трудись понапрасну, не тщись оглушить нас лживым суесловием: по истинной божеской вере так быть должно, а все прочее — лукавые козни сатаны. Горе тому, кто ради суетной роскоши и мирского могущества, ради детей своих и внуков, забыв правду и махнув рукой на закон, натаскает полный дом золота, а себя осудит на вечные муки. Я не шучу; и ты не шути, ибо очень скоро тебе будет не до шуток. Беру тебя в свидетели моей правоты; ведь, может статься, дни твои сочтены и всей жизни едва хватит, чтобы дочитать эту страницу, которая, по-твоему, наполнена вздором. Скоро ты узнаешь правду. И не надейся на то, что приносил богатые дары церкви и воздвиг часовню на украденные у меня деньги: осужденному на вечные муки не помогут никакие молебствия, пусть их служит хоть сам святой Григорий. Когда приговор вынесен, молиться поздно.

О господи, прости мои прегрешенья! Ведь эдак я вконец надоем тебе, дорогой читатель, ибо ты ищешь в книге не проповедей и наставлений, а средства от бессонницы и приятной забавы в часы досуга! Не знаю, как и оправдаться перед тобой: снова я поддался искушению читать рацеи; сослаться разве на пример пьяницы, который что ни заработает, все несет в кабак. Так и я: что ни попадет мне под руку, всякий кирпичик я подбираю и складываю вместе с другими. Короче говоря, если то, что здесь написано, пришлось тебе по сердцу, значит, оно написано хорошо; а если нет — не перечитывай, да и дальше не читай: будет все то же самое, те же заросли и дебри. А не то садись за стол и пиши сам, а я обещаю терпеливо прочесть все, что ты напишешь.

В заключение скажу одно: когда злой рок преследует человека, не помогут ему ни усердные хлопоты, ни мудрые советы. Видишь, что получилось со мной: пошел по шерсть, а воротился стриженый.

ГЛАВА III

Выйдя из тюрьмы, Гусман выигрывает в карты много денег и бежит с добычей в Милан

Я вырвался из тюрьмы, словно из преисподней. Прибавить к этому нечего; яснее не скажешь, ибо это сущий ад на земле. Я вынес оттуда неутолимую жажду свободы, — и всякий меня поймет: кто был лишен ее столь несправедливо, имеет основания опасаться самого худшего, ибо врагам ничего не стоит совершить над ним новое насилие, если прежнее сошло с рук.

Иной раз думаешь, что бог, видно, дремлет. А все же гнева его боятся и боялись даже те, кому слово божье неведомо. Когда Эзоп спросил Хилона: «Что делает бог? Чем он занят?» — тот отвечал: «Он возвышает смиренных и поражает гордецов». Я дурной человек, и раз господь попустил наказать меня, значит, было за что. Неужели праведный судья, человек ученый и благочестивый, пойдет на преступление и запятнает себя пристрастием, лихоимством или трусостью? Пусть же сам за себя отвечает; все мы предстанем пред высшим судией, а потому не хочу ни осуждать судейских, ни думать о них.

Меня славно проучили; я был так напуган и так сильно ожегся на этом кипятке, что с тех пор боюсь и холодной воды. Я никоим образом не хотел больше попасть ни в Торрон, ни в другую тюрьму и обходил их за версту; меня не так страшило лишение свободы, как незаслуженные обиды, которые приходится терпеть арестанту. Стоило мне увидеть кнут возчика, как я вспоминал плеть пристава. Отныне я решил, что лучше потеряю все имущество, а в суд не пойду, разве что насильно потащат.

То же самое советовал я одному приятелю, которому довелось иметь дело с тюремным начальством по поводу похищенного у него камзола. В Торрон привели некоего местного жителя, купившего на базаре этот камзол. Настоящий его владелец, мой приятель, не обвинял арестованного в краже, а только хотел узнать имя человека, у которого тот купил камзол, ибо заодно с этой вещью было похищено много других. Я же уговаривал ограбленного друга: «Бросьте это дело. Берите скорей камзол и не ходите сюда больше, не треплите понапрасну плащ: вас обдерут как липку, вы останетесь без камзола да заодно лишитесь и плаща — все заберут себе судейские». Он не послушался моего совета и решил подавать жалобу и судиться, так как стряпчий и адвокат утверждали, что он выиграет тяжбу.

Разбирательство тянулось больше двух недель; арестованный доказал свою невиновность, и его выпустили на все четыре стороны, а приятель мой остался ни с чем, каясь в своем упрямстве и потерпев изрядные убытки; и камзола он не получил, и плащ продал, да заодно лишился и колета.

Не советую и думать о суде, коли можно его избежать; тяжба — та же сеть: вяжи да вяжи петли, одна цепляется за другую, и конца им не будет, покуда сам не бросишь. Пусть ходят в суд, да и то лишь по важным делам, люди богатые и сановные, им и карты в руки, уж они-то найдут, что кинуть судейским, за что будет им и почет и уважение: у кого есть деньги, тот их не потеряет; а мы с тобой из-за пяти реалов просудим пятнадцать, да подбрось еще сотню за потерянное время, а высудить ничего не высудим, кроме тысячи огорчений, да наживем столько же врагов. Еще того хуже — связаться с тем, кто сильней тебя. Бедному человеку тягаться с богатым — все равно что на льва или медведя с голыми руками ходить. Правда, известны случаи, когда человеку удавалось осилить зверя, но это случайность либо чудо. Худые те шутки, за которые надо расплачиваться боками. Или тебе неведомо, что богатый может и солнце в полночь на небо вызвать, и бесов именем Вельзевула изгнать?[87]

А у таких бедняков, каковы мы с тобой, и свинья-то вместо поросят приносит щенят; тем паче не ввязывайся в уголовные дела; тут дорога правосудия широкая и торная; судья может выбирать, по какой стороне ему идти: по правой, по левой или лучше взять посередке. Отсюда удобно и плечом подтолкнуть, и руку протянуть, да так, чтобы в ладони кое-что осталось.

Коли не хочешь погибнуть, послушай моего совета: дай судье золотые очки, а писарю серебряное перо и спи спокойно; не нужны тебе тогда ни стряпчие, ни законники. В Италии нет такого обычая, какой принят в других даже менее цивилизованных странах: судья, вынося приговор, обязан записать свои основания. Пусть он и неправильно решит дело, это еще полбеды: если проигравшая сторона недовольна, высшая инстанция может пересмотреть приговор.

А впрочем, знавал я судью, который за хорошую мзду вынес решение в пользу некоего купца, желавшего припугнуть противника и тем склонить его на полюбовную сделку; приятель судьи, узнав об этой махинации, спросил его, как мог он вынести явно противозаконное решение? «А какая разница? — отвечал тот. — Высшая инстанция все равно перерешит дело, зачем же мне отказываться от того, что само в руки плывет?»

Решения таких судей надобно отменять подряд, даже не рассматривая; это поистине приговоры на час, и цель их не суд вершить, а обманывать. По-моему, глуп тот, кто не стремится всего этого избежать. По законам логики одна беда лучше, чем много. Если тебя кто обидел, обидчик у тебя один, и только одну обиду нужно стерпеть; если же вздумаешь подать в суд, то соскочишь со сковороды и угодишь в огонь и, ища спасенья от одного обидчика, нарвешься на полчища гонителей.

Хочешь знать, как это бывает? Изволь, могу рассказать обо всех мытарствах, через которые придется тебе пройти. Во-первых, альгвасил может оказаться человеком вовсе без совести, вчерашним трактирщиком, как и его батюшка. Если отец был вор, то сын грабитель. Он купил алебарду, чтобы прокормиться; может быть, даже не купил, а взял напрокат, как осла. А если он хочет прокормиться, то обязан красть; и возглашая: «Я, королевский альгвасил, несу государев жезл», на деле, с этим жезлом в руках, не признает ни короля, ни закона и, вопреки богу, закону и королю, будет над тобой измываться и словом и делом, чтобы вывести тебя из терпения и потом обвинить в буйстве.

Знавал я в Гранаде альгвасила, у которого было два вставных зуба; во время какой-то уличной потасовки он их вынул и сам расцарапал себе десны, а потом сказал, что арестованный выбил ему зубы. Затея, правда, не удалась, мошенника вывели на чистую воду, но не по его вине. Стоит тебе возвысить голос или пошевелить рукой, как альгвасил заявит, — и это всегда в его власти, — что ты на него покушался, и тут же сдаст тебя нижним чинам.

А уж это народ хоть куда! Все как на подбор плуты, изменники, воры, бесстыжие пьяницы. Один лакей, большой остряк, так говорил о себе самом, когда его, бывало, очень уж допекут: «Кто сказал «лакей» — сказал «кабак», «притон», «грязь»; от матери, родившей лакея, можно ждать чего угодно».

И я скажу то же: кто произнес слово «пристав», тот разом назвал все плутни и пакости, какие есть на свете. У приставов нет души, они — точная копия служителей ада. Стоит тебе попасть к ним в лапы, и если они даже обойдутся с тобой учтиво и всего-навсего схватят за шиворот, все равно тебе придется куда солонее, чем робкому кролику в когтях у ястреба.

Погонят они тебя по улицам пинками, обругают так, как бы следовало обозвать их самих, и все в надежде угодить начальству или просто по привычке, ибо они давно забыли, что и ему и им власть дана только на то, чтобы препроводить тебя в часть, но отнюдь не оскорблять. Таким-то манером пригонят они тебя в retro vade[88], сиречь в тюрьму.

Если желаешь, могу тебе рассказать и о ней, чтобы ты знал, какое это заведение, какие там обычаи, как там живется и кого там мучают. Все это ты найдешь в моей книге: дай срок доберемся и до тюрьмы. Пока довольно с тебя сказанного, ибо когда ты прибудешь туда собственной персоной (от чего да сохранит тебя господь), то сам все узнаешь. Дорогой тебя изобьют, а может статься, и отнимут все, что было у тебя в карманах или кошельке. Затем сдадут тебя с рук на руки привратнику, который, словно ты его раб, устроит тебя так, как ему вздумается, а если заплатишь, то немного получше.

Худо тебе или хорошо, знай помалкивай, потому что не ты, а он здесь хозяин, и все в его руках. Угроз он не боится, заносчивостью и отвагой его не удивишь. Смотритель тюрьмы и старший надзиратель, крикуны и ругатели, занесут тебя в реестры, а ты обязан обнажать перед ними голову и отвешивать самые почтительные поклоны.

Впрочем, это все не беда; среди смотрителей немало добряков, что будут тебе за отца родного; я частенько попадал к таким и не могу на них пожаловаться. Правда, как и другие люди, они хотят кормиться около своей должности, и потому родными отцами тебе будут не бесплатно: ты заслужишь их милость, если сам о них позаботишься; тогда тебе позволят промыслить себе на пропитание, похлопотать по делу и заняться тяжбой. Но все же смотритель есть смотритель: он может захотеть, а может и не захотеть; твое заключение или свобода в его власти.

Засим ты идешь на поклон к стряпчему. Заметь, о нем я покуда ничего не говорю, всему свое время и место: пироги с бешенкой подаются не раньше как в страстную неделю. О стряпчих речь впереди.

Коротко говоря, все они над тобой господа, и ты должен терпеть их, вкупе с ходатаем, подьячим, начальником судебной канцелярии, архивариусом и посыльным, который носит бумаги к твоему адвокату. А когда ты сам явишься к нему на прием, да застанешь его в докторской мантии, да увидишь, как он принимает других, пока ты ждешь своей очереди, словно при посадке на паром, тут ты поймешь, что лучше бы тебе повстречаться с диким быком.

Выслушав повествование о твоих мытарствах, адвокат скажет, что в лепешку расшибется, а дело твое выиграет. Все они так говорят; мало кто выигрывает дела, однако никто не расшибается. Надо подать прошение, но писца нет, он отлучился по делу: отвести детишек в школу и проводить в церковь супругу. Прошение не пишется, и срок подачи пропускается.

Сам же сеньор лиценциат понимает толк в законах, но не в письме; он диктует, но не пишет: его рано забрали из школы и отдали в университет, оттого ли, что он давно перерос школьный возраст, или оттого, что торопился проглотить свод законов, не переваривши азбуки. А ведь, умея правильно писать, всякий легко научится и читать, а кто хорошо читает и пишет по-кастильски, тому и латынь дается без труда, — все это звенья одной цепи!

Ладно, пойдем дальше и зайдем с другого боку, а то мы зря протираем тут плащ и тратим время. Теперь очередь за судьей низшей инстанции. О нем я кое-что уже рассказал. Добавить к этому нечего, кроме того, что он при всем честном народе продает правосудие за деньги, торгуется о цене и, если не дашь ему, сколько он запросит, отказывается иметь с тобой дело: товар, дескать, ему самому дороже обошелся, и есть покупатель, который дает больше.

Наконец, ты добираешься до верховного суда, чего удостоится не всякий: сюда просители прибывают на манер рыбы, доплывшей до нерестилища, — часть ее уснула, а остальная уже не имеет икры, отощала и проку с нее мало. Тут алчбы нет, зато есть страсти и пристрастия. Поскольку главный судья не тратился на твое воспитание, ему решительно все равно, высекут тебя или повесят. На шесть лет каторги больше или меньше — это для него сущий пустяк и ничего не значит.

Сии вершители судеб не чувствуют и не страдают, как мы. Это живые боги на земле. После судоговорения они не спеша отправляются домой, окруженные почестями, внушая прохожим благоговение и трепет. Что для них людские скорби? И в их-то руках твое спасение и твоя погибель. Главный судья поступит так, как подскажет ему расположение или нерасположение к тебе или смотря по тому, кто будет за тебя просить.

Я знавал одного сеньора судью, который приговорил обвиняемого к денежному штрафу и взысканию двухсот дукатов в пользу суда с указанием в приговоре, что буде сей штраф останется невыплаченным, то преступника следует отправить на десять лет на галеры, посадить на весла, да без жалованья, а по истечении срока вернуть в ту же тюрьму и публично повесить. По мне, чем выносить такой дурацкий приговор, уж лучше было бы, наоборот, сначала повесить, а потом отправить на галеры.

Как не вспомнить того пачкуна-художника, который упомянул в разговоре, что распорядился побелить стену перед тем, как расписать ее. Один из присутствующих возразил: «Вы сделаете гораздо лучше, ваша милость, если сначала распишете, а уж потом побелите». Иной судья заносит в приговоры все, что на ум взбредет. А стоит только помощнику или советнику попытаться его урезонить, как он уже вопит, что убрать запятую или заменить слово в приговоре — это почти святотатство.

Видишь теперь, насколько лучше отпустить с миром обидчика и не навлекать на себя столько напастей. А ежели тебя и это не пугает, смирись хотя бы ради жены и детей; не губи свою жизнь, не разоряй дом, не подвергай опасности честь и достояние!

Ты скажешь: «Да что же это такое? Разве хорошо, если негодяй, оскорбивший меня, будет смеяться мне в лицо?» Конечно, нехорошо; но раз так или иначе кто-нибудь должен смеяться тебе в лицо, то пусть лучше смеется один, чем многие. Этот один смеется над тем, что ты проглотил обиду, а толпы будут хохотать над твоей глупостью — ведь ты отдал свои денежки и купил на них дыму. А веселее всех посмеется тот, кто посулил златые горы, а тем временем залез к тебе в карман.

«Пусть! Тогда я найду прибежище в лоне церкви; а не то отправлюсь искать счастья по белу свету».

Ах, несчастный ты дуралей! Да разве этим спасешься от беды? В лучшем случае ты получишь отсрочку. Легко ли сладить с бенефициантом, с приходским священником, да еще с его милостью сеньором сакристаном? Думаешь, мало придется тебе помаяться, пока они допустят тебя в свои владения?

Ты воображаешь, довольно сказать: «Найду убежище в церкви»? Нет, брат, это потребует и трудов и денег, а примут тебя лишь на короткое время. Может статься, ты почтешь за меньшее зло бросить свой дом, уйти из родных мест и очутиться на чужбине. Но тогда знай: если ты испанец, то куда ни придешь, нигде тебе не обрадуются, хотя и примут с любезным видом. В этом наша привилегия над всеми народами земли, что нас повсюду ненавидят; чья тут вина — мне неизвестно.

Ты скитаешься по безлюдью, от одного постоялого двора к другому, из харчевни в корчму. Что, нравятся тебе славные ребята, каких рассылает по свету король дон Алонсо?[89] Видно, плохо ты знаешь кабатчиков и корчмарей, если не боишься и не спешишь убраться от них подальше! Словом, будешь ты бродить как отверженный пес, изнывать от жары, дрожать от холода, стынуть от ветра, дождей и непогоды, терпеть и от злых людей, и от скверных дорог.

В дождливую пору вздуются речки и ручьи и преградят тебе путь. Наступает ночь, до постоялого двора далеко, погода все портится, хляби небесные разверзлись. Ты пожалеешь, что вовремя не умер! Да полно, брось эти бредни, сиди себе дома. Лучше прослыть терпеливым добряком, чем мстительным болваном.

Да что, в самом деле, тебе сказали?! Какую такую обиду нанесли, что ты так рассердился? Видать, досталось тебе за дело: сам же подал повод. А если соврали, то пусть их и остаются со своим враньем, что тут для тебя оскорбительного и зачем искать расплаты с такими великими опасностями для себя самого? Считай, что твой обидчик полоумный, и не обращай на него внимания. Лучшей мести для него и не придумаешь. Пусть идет своей дорогой, а ты о нем забудь. Впрочем, довольно мне заниматься твоими делами, думай за себя сам, а я вернусь к своей истории.

Вышел я из тюрьмы печальный, обнищавший и полный тревог и отправился к себе на постоялый двор. Придя туда, я сказал Сайяведре:

— Ну вот мы и дождались праздничка! Недурно заработали на ярмарке, а? Наконец-то выбились из нищеты и можем славно погулять на вырученные деньги. Видишь теперь, как разделываются с теми, кто хочет вернуть свое добро?

— Вижу, сеньор, — отвечал Сайяведра, — ибо все это случилось у меня на глазах; что поделаешь с неправедным судьей и богатым ответчиком! Печально, что я оказался орудием, которым нанесли вам удар, а потом, желая поправить дело, дал этот злосчастный совет, так дорого нам стоивший. Человек предполагает, а бог располагает. Стоит ли винить себя в глупости и неосторожности? Как, в самом деле, предугадать, что какой-нибудь сумасшедший швырнет куда попало камень и убьет тебя наповал? Как предвидеть подобные уму непостижимые дела?

Пока мы с ним беседовали, в трактир вошли со двора двое постояльцев и с ними молодой человек из местных, которого они пригласили поиграть в карты. Они поставили стол в большой зале, откуда вели двери в комнаты приезжих, и приступили к игре. До этого я расхаживал по зале, а увидя их приготовления, решил подойти поближе и посмотреть от нечего делать, как они будут играть. Я взял стул, подсел к одному из игроков и битых два часа наблюдал за игрой; счастье не склонялось ни в одну, ни в другую сторону; все они были то в выигрыше, то в проигрыше; время проходило без видимых перемен, и каждый в ожидании удачи обходился теми деньгами, что с самого начала были выложены на стол; я же томился, на них глядя.

Они, по-видимому, нисколько не тяготились неопределенностью судьбы, а мне, бог весть отчего, тошно было смотреть, как они проигрывают или упускают случай выиграть. Странное существо человек, и я был таков же, как все. Ведь все последнее время я просидел за решеткой, людей этих не знал, никогда прежде их не видел, никогда не имел с ними никаких дел; и все же радовался, когда выигрывал тот, подле которого я сидел.

Что за бесполезный, глупый и никчемный грех — желать всем проигрыша, а выигрыша только одному! Будто для меня была в том какая корысть, будто тут пропадали мои кровные деньги или мне могло что-нибудь перепасть! Не глупо ли взваливать на свои плечи чужую ношу, особенно когда и все-то дело не стоит того, а уж для меня и подавно.

Иная сеньора притаится у окна, а ее супруг у дверей, и оба высматривают, что делается у соседей, кто вышел от них тайком на рассвете, кто вошел в полночь, что внесли, что вынесли, — и все из одного лишь праздного любопытства или чтобы утвердиться в подозрениях и догадаться о том, чего, может, и не бывало. Брат, сестра, бросьте это занятие, и да поможет бог и невинному и виноватому! Возможно, соседка ваша и не думала грешить, а уж вы-то наверняка взяли на душу грех. Что тебе до ее жизни и смерти, до того, кто к ней входит и от нее выходит? Что ты выгадаешь или получишь от проведенной без сна ночи? Разве от ее бесчестья тебе прибудет чести? Или все это тебе в утеху? Ведь предложи она тебе провести бессонную ночь для ее блага, ты бы отказалась, да и она не стала бы никому оказывать такие услуги. Если бы шайка разбойников готовилась напасть на ее дом и тебя просили бы покараулить, ты бы непременно сказала, что не успеваешь и за своим домом присмотреть, пусть сами обходятся, как умеют, а ты не хочешь схватить насморк и жертвовать своим здоровьем. Как же так? Ты не согласна потратить и четверти часа, чтобы сотворить приятельнице добро и оказать любезность, а ради того, чтобы уличить ее в грехе, тебе не жаль и целой ночи? Видишь сама, что поступаешь дурно? Ведь всякому ясно, что лучше лечь спать пораньше, да хорошенько смотреть за своим домом и оставить ближних в покое. Неужто тебе хочется принять на себя грех, который, может статься, вовсе не отягощает совесть твоей соседки? Она спасется, а ты себя погубишь.

Пусть тот, кому охота, кидает на зеленый стол свое добро; мне-то какое дело, выиграет он или проиграет? Это его, а не моя забота! А любишь смотреть на чужую игру, так будь беспристрастен, если сможешь; да нет, где тебе, ведь ты таков же, как и я. Тогда лучше вступи в игру сам и не наблюдай с такой страстью за другими. Кто играет и стремится к выигрышу, тот участвует в битве двух или четырех умов. Полагаясь на свои силы, ты ставишь на карту имущество, стараешься уберечь его от противника, предаешься игре всей душой, стремишься отнять у другого его деньги, как и он стремится отнять у тебя твои. В этом есть смысл и резон. Но чтобы одно глазенье доводило человека до потери разума, — согласись, что я прав, называя это безрассудством.

По прошествии времени, однако, игорное море разволновалось, деньги стало бросать то к одному, то к другому берегу, страсти разгорелись, карточное судно дало крен, и один из игроков пошел ко дну, потеряв разом более ста эскудо. Это был тот, возле которого я сидел. Я расстроился чуть ли не больше его самого, словно это я принес ему несчастье и виновен в проигрыше; мне было его жаль; все остальное его имущество, возможно, не достигало потерянной суммы.

Есть лишь два рода карточной игры: ради наживы или для развлечения. Если ради наживы, то тут нечего возразить; кто пускается на такое дело, уподобляется пирату в море: уж тогда кто кого! Пусть каждый оснастит свой корабль, как умеет, и держит ухо востро! Иные годами бороздят океан под черным флагом, пока не наступит долгожданный день и им не достанется богатая добыча.

Играть же для развлечения подходит только для тех, кто изображен на картах, а нарисованы на них короли, всадники и валеты. Ниже их нет ни одной фигуры вплоть до самого туза. Это значит, что играть для препровождения времени должны только короли, рыцари и солдаты, а купцам, мастеровым, судейским и монахам играть не пристало, ибо это не их ума дело. Тузы указывают, что между валетом, то есть солдатом, и тузом, то есть последней картой[90], располагается всякая мелкая шушера, из чего следует, что, помимо лиц, указанных выше, в карты играют только ослы, которых надо хорошенько оттузить.