А вот бы и на Руси правило такое ввести, чтобы не с одной девкой всю жизнь жить, а с двумя или даже поболе. Вот славно-то было бы, хоть и грех то смертный!..

Все солнце это, солнце!..

Наконец вышел из дворца толмач и распорядился гостей в палаты, им предназначенные, вести, дабы они с дороги отдохнули.

Внутри дворца тень да прохладца. В залах пруды устроены, в которых рыбы золотые плавают. Вместо диванов — ковры мягкие по полу расстелены, на коврах — подушки. Пред подушками подносы стоят с яствами.

Как лег Яков на те подушки, так нега его одолела.

Прикрыл глаза да, не заметив как, заснул.

И приснились ему ядреные русские девки в сарафанах с кокошниками, коих у него не одна, а сто, и все они к нему ластятся, ласковыми словами называют, и все-то они ему не полюбовницы, а жены законные!..

Такой сон — что век бы не просыпался!..

Да только пришлось!..

Глава XI

И все же непонятно, как могло быть, чтобы восемь здоровенных ящиков, ценой в миллиард, вдруг взяли да пропали! Чай не иголка!..

Как же это все было-то?..

Уж не так ли...

На стрелке звонко свистнул паровоз. Машинист, наполовину вывалившись в раскрытое окошко, глянул назад. Стрелочник дал отмашку. Машинист тут же занырнул обратно, задвинув стекло. Паровоз дрогнул, пустил струю пара в морозный воздух, прокрутил на обледеневших рельсах колеса. Попятился, сдал назад, к пакгаузу, толкая вперед себя единственный вагон.

— Стой!

Помощник машиниста выскочил из кабины, сбросил сцепку, побежал обратно в жар нагретой от топки паровозной будки. Мотаясь на стрелках, черный паровоз в клубах дыма побежал в депо к Николаевскому вокзалу.

Подле вагона столпились, переминаясь в снегу, солдаты комендантского взвода.

Кто-то, с баулами и чемоданами наперевес, лез через рельсы.

— Куды прешь?! А ну — стой! Человек с баулами удивленно замер.

— А ну — пшел отсель! Не вишь — груз воинский!..

Сбили засов, токнули в сторону дверь. Подошел комендант, глянул внутрь. В вагоне, поставленные рядком, стояли деревянные ящики.

— Храпцов!

— Я, ваше благородие! — подскочил солдат.

— Займешь пост. Никого сюда без меня не подпускать. Да смотри, сам внутрь не суйся. Понял ли?

— Так точно, ваше бродь! — рявкнул солдат. Комендант, глядя на ящики, лениво думал о том, что опять ему не повезло, что угораздило же под самый конец дежурства получить литерный груз.

— Коновалов!

— Я!

— Сбегай, глянь, там по дороге никто не едет?

Хотя и бежать уже не нужно было, и так отсюда слыхать, как гудят, чихают моторы и надетые на колеса цепи скребут лед дороги.

К пакгаузу подкатили грузовики.

На открытом сиденье сидели, закутавшись от ног до самых макушек в тулупы, нацепив на глаза огромные, в пол-лица, очки заледеневшие шоферы. В кузове первой машины сидели, нахохлившись, на корточках, прижимаясь друг к другу, солдаты.

— Вы, что ли, за литерным? — обрадованно спросил комендант.

— Так точно! — козырнул ему соскочивший с переднего сиденья розовощекий прапорщик, скидывая с головы башлык.

— Ну тогда забирайте.

— Слушай мою команду! — звонко крикнул прапорщик. — Прыгай в вагон и грузи ящики в авто! Да не зевай мне!

Солдаты посыпались на снег, запрыгнули в вагон, крича и ругаясь, потащили из него ящики. Трое толкали их вниз, четверо принимали и отволакивали к грузовикам, запихивая через откинутые задние борта внутрь.

Один.

Другой.

Третий...

Восьмой.

— Все?

— Все!

Комендант на всякий случай заглянул внутрь. Вагон был пуст.

Машины, натужно гудя и стреляя сизым выхлопом, разворачивались и выползали на дорогу.

Какой груз они приняли, откуда и куда его увозили, комендант не спрашивал. Не интересно было. Да и много тогда разных грузов было — про все не упомнить.

Грузовики, встав друг за дружкой, отъехали от пакгауза...

Все...

А более комендант и еще один найденный следователем солдат, что тоже присутствовал при разгрузке, ничего сообщить не могли.

Ни фамилии прапорщика, ни нижних чинов, ни что это были за грузовики, ни какие у них были номера... Ничего! Будто и не было тех машин, и шоферов, и конвоя!

И куда их повезли? В Кремль, где они канули, как в омуте?

Или куда-нибудь еще?

Да и довезли ли?

А может, и не было никаких украшений вовсе, а одни только пустые ящики? Ведь что в них было, и было ли вообще, никто доподлинно не знает! Может, кирпичи или камни? Может, драгоценности те ранее похитили, еще в Петербурге? А ну — ежели так!!!

И три восклицательных знака!

... А ну — ежели так!!!

«И три восклицательных знака!» — перечел он еще раз написанную на полях допроса чернильную пометку.

«Черт возьми, а этот Фирфанцев был въедливый парень!..» — похвалил про себя Мишель-Герхард фон Штольц того, из далекого прошлого, следователя.

Забавный документ.

Жаль, что никчемный.

К разгадке он его, увы, никак не приближает.

И Мишель-Герхард фон Штольц с легким сердцем сдал папку с бланком допроса и синими штемпелями архивного спецучета обратно в хранилище.

Как сдавал до того сотни других.

Где же найти зацепку?..

Глава XII

Все было в точности, как тогда, на Хитровке!

В глаза Мишелю глядел направленный на него револьвер. Будто зачарованный, смотрел он в маленькую черную дырочку, из которой сочился сизый дымок! Там, внутри, в латунном цилиндрике пряталась смерть. Его смерть.

Он увидел, как медленно-медленно стал проворачиваться барабан... А это значит, что стрелок жмет на спусковой крючок пальцем, отчего курок отходит назад и через мгновенье, сорвавшись, ударит жалом, наколов капсюль вставшего против него патрона, после чего прозвучит выстрел! Но это мгновение было для Мишеля равно целой вечности...

Надо бы упасть, как-то замедленно, тягуче подумал Мишель, не в силах стронуться с места. Так, наверное, чувствует себя мышь, заметившая перед собой удава.

Он уже знал, что последует дальше, он уже испытал это — из дула выскочит клубок пламени, и в лицо ему ударит будто пудовой кувалдой, опрокидывая навзничь... И все, и мгновенная темнота!.. И смерть!..

И верно, из дула полыхнуло огнем, и его будто ударило пудовой кувалдой. Но почему-то не в лицо, а в бок!..

Мишель со страшной силой отлетел в сторону и ударился головой о стену, отчего в глазах его потемнело.

«Это смерть?..» — успел подумать он...

И успел услышать, как позади него кто-то сдавленно вскрикнул.

И все — и темнота!..

Он пришел в сознание через несколько секунд. Открыл глаза и ничего не увидел. Он лежал сбоку от двери, уткнувшись лицом в стену.

— Жив али нет? — окликнул кто-то его.

Мишель повернул голову.

С другой стороны двери, притаившись за косяком, стоял на коленях матрос-Паша — тот, что в последний момент толкнул его из-под выстрела в бок, да силушки не рассчитал, отчего Мишель врезался головой в стену, да так, что душа из него чуть не вылетела вон. А может, наоборот — лишь потому только и жив он остался, что привык кочегар своей пудовой лопатой уголь в топку швырять и его так же швырнул!

— Жив, — прошептал Мишель, стирая стекающую на глаза кровь.

Позади кто-то тихо стонал.

Мишель оглянулся.

На лестничной клетке, возясь в луже быстро набегающей крови и дергая ногами, лежал один из мальчишек-беспризорников. Глаза его закатывались, а с лица просто на глазах сходила краска. Было понятно, что ничего уже сделать невозможно, что он отходит...

Вот кому досталась предназначенная для него пуля! Мальчишке!.. Как нехорошо, как скверно вышло-то!

Подле умирающего мальчишки стояла, ничего не понимая, хлопая глазищами, его сестренка — испуганно глядела на ползущую, парящую кровь. Позади нее, сбросив с плеч винтовки, упав животами на лестницу, изготавливались к стрельбе солдаты.

Разом передернули затворы, досылая в стволы патроны, разом, залпом, жахнули в открытую дверь. А сбоку уж палил из «нагана» Паша-матрос, посылая в темноту пулю за пулей!..

Из квартиры забухали ответные выстрелы.

Пули с визгом впивались в стены, осыпая все вокруг, будто дождем, штукатуркой и осколками кирпича.

«Там же девочка!» — вдруг сообразил, испугался Мишель. Девочка верно стояла там, где и была. Стояла, глядела на мертвого уже брата и, хоть не осознала, что произошло, на всякий случай хлюпала носом! Любая шальная пуля, прямо либо рикошетом от стены или пола, могла легко угодить в нее. Что же делать?

— Уйди!.. Ляг!.. — заорал, замахал рукой Мишель. Но добился лишь того, что девочка, испугавшись его крика, зарыдала пуще прежнего! Какую беду ей могут причинить пули, она понимала не очень, а вот страшного, орущего, вращающего глазами господина боялась пуще лешака!

Солдаты выбросили из затворов скобки пустых обойм, воткнули на их место снаряженные и, передернув затворы, дали новый залп.

Вот теперь бы и надо успевать!..

Мишель глянул на Пашу-матроса. Тот понял его без слов и, высунув руку из-за косяка, стал палить в квартиру. Не прицельно, лишь бы побольше шуму наделать.

Мишель, как стоял — на четвереньках, метнулся к девочке, с ходу сшиб ее с ног и, обхватив, увлек за собой вниз по лестнице, больно стукаясь боками и спиной о жесткие мраморные ступени.

Остановился он лишь на площадке меж этажами.

Девочка была цела, чего не скажешь о нем.

— Сиди тут! — приказал он, бросаясь назад. Из квартиры уже не стреляли.

Солдаты, прыгая, будто зайцы, из стороны в сторону, побежали к двери. На винтовках хищно поблескивали примкнутые штыки.

Испугать их револьверной трескотней после германского фронта было мудрено — они на пулеметы в рост в стрелковых цепях ходили да сколь раз под обстрелом немецких тяжелых батарей бывали, что всяко пострашней! Мишелю тоже посвист пуль был не внове — наслушался, как нижних чинов в атаку поднимал. Там, когда пулеметы с германских позиций стрекотали, — земля на брустверах окопов от пуль как живая шевелилась. А надобно было из траншей тех вставать, да не после других, а первому, дабы солдат примером своим увлечь! Отчего ноги ватными становились, в глотке сохло и голову из окопа поднять боязно было — казалось, сразу в нее пуля угодит, да не одна, а несколько. Да только надобно было! Шагали офицеры на приступки, вынимали револьверы, да разом, за веру, царя и отечество, троекратно перекрестясь, прыгали наверх. И Мишель среди первых! Выскочит, пули вокруг жужжат, а лечь — не моги! Трусость свою пред нижними чинами выказать не смей!

Кто-то тут же, кровью обливаясь, мертвый уже, в окоп сползает, а все одно лечь нельзя.

— За мной!.. В атаку!.. Марш-марш!