Помоги проекту - поделись книгой:
Гость поленился спросить: «Как кто?»
Дядя Тепа не решился сказать: «Как художник».
Чибирев и Щукин проснулись одновременно, взаимолягнувшись; тут же затеяли спор, кто кого разбудил. День обещал быть солнечным. Дядя Тепа сидел на кровати и раскладывал мухобойки по кучкам-поленницам – вел изделиям счет на листке, отмечая черточками десятки. Ранняя пташка.
Обед себя ждать не заставил. Приближение обеда – не только по времени, но и физической точкой в пространстве – Дядя Тепа зарегистрировал четко – по звуку мотора. Привезли, впрочем, еще и в объявленный срок, а не к нужному месту всего лишь. «Есть!» – сказал Дядя Тепа и удалился с тарелкой (ночью устриц ели с которой) за дверь, наказав гостям не подходить к окну, не выглядывать.
Торжествуя, принес на новой тарелке вареного мяса кусок с картофелем фри в виде гарнира. Поделили мясо ножом.
– А в коробочке что?
Дядя Тепа, ликуя, круглую булочку вынул.
Далее:
– Джем! Апельсиновый!
На одно, представьте, употребление. Ам! – и готово. Но сколько вкуса, изящества – в крохотной ванночке, причем если здесь потянуть, без проблемы откроется.
Масла маленький параллелепипед – в блестящей обертке – грани ровные, любо смотреть.
Демонстрировал пакетики один за другим – упаковками спешил удивить: соль, перец, чай, а главное – майонез: приходилось ли вам, господа россияне, из пакетика выдавливать майонез? Не ложкой черпать из банки, а выдавливать из пакетика? И какой майонез, отметьте, пожалуйста, – с пищевыми добавками, а не просто!
Плавленого сыра две квадратные полоски, на удивление тонких и, что Дядю Тепу больше всего восхищает, каждая в своей упаковке! Апофеоз. Каждая в своей упаковке! Каждая полоска запаяна в полиэтилен!
– И после этого вы будете ругать Запад?
Вспомнили, как у нас даже в лучшие времена продавщицы в продмагах не желали колбасу или тот же сыр
– Нет, здесь режут машиной.
– И у нас появляются, – сказал Чибирев. – Я видел в магазине на Невском аппарат для нарезки...
– На спор – сломается, – Дядя Тепа сказал. Щукин напомнил друзьям о феномене довеска.
В том, что отрезали куском, была своя прелесть. Когда он был маленький, любил вместе с бабушкой ходить в магазин, он смотрел на весы, предвкушая довесок: сколько не хватит до двухсот, скажем, граммов – десять, пятнадцать? Продавщица, прицелившись, отрезала довесок в приложение к целокупному куску, бабушка всегда отдавала довесок маленькому Щукину, и он его тут же съедал. Нет, маленький Щукин не был голодным, дома он часто отказывался от колбасы или сыра, но в магазине – довесок... непередаваемый вкус!
– Ну нет, – сказал Чибирев, – никаких довесков я в магазинах не ел. Мне не разрешали есть в магазине. Мама моя говорила, что есть в магазине – это предел неприличия.
– Видите, как вас по-разному воспитывали. А каков результат? Один и тот же.
Дядя Тепа это в шутку произнес, но Щукин сказал серьезно:
– У тебя нет ощущения, что ты отстал от поезда? У меня есть.
– И у меня есть, – сказал Чибирев.
– Ничего, ребята, догоните. У меня такого ощущения нет.
– Прыгнул в последний вагон?
– Да бросьте вы эти железнодорожные ассоциации! Доехали и доехали. Все. Забыто!
Они отправились в город.
Город был маленький, с гулькин нос. По российским меркам – поселок. Дядя Тепа уверял, что всего населения здесь пять тысяч. Может быть. Почему бы и нет. На поверхностный взгляд городок этот, если не принимать во внимание величину, ничем существенно не отличался от любого другого, пускай даже очень крупного немецкого города – словно отрезали от большого города дольку и поместили подальше куда, только и всего. Костел, супермаркет, парикмахерская, магазины – весь необходимый набор. Город вдоль и поперек прошли за тридцать минут: вдоль – за двадцать, поперек – за десять. Дядя Тепа сказал Щукину: «Посмотри, тебе как кладбищенскому сторожу интересно, наверное». Между двух домов – это в центре-то города – притулилось кладбище, кладбищишко, метров шесть на десять, крохотульное; могилки без всяких оград жмутся друг к другу, памятники пеньками стоят, теснится толпа мраморных ангелов. Плотность захоронений да и место само – напротив аптеки – изумили Щукина; он пригляделся. Никакое не кладбище и не могилы. Просто выставка образцов надмогильных аксессуаров, продают их тут – магазина вроде.
Тротуар повсеместно плиткой покрыт. Через несколько лет, к раздражению петербуржцев, Петербург покрываться той же плиткой начнет; губернатора даже обзовут словом «плиточник», мол, меры не знает, а ведь он как лучше хотел (будет хотеть). Но до этого дожить надо.
Когда ночью шли по тускло освещенным улицам, вот чего не заметили Щукин и Чибирев – гор.
Город окружали горы. Невысокие горы, но горы.
Может, даже низкие горы, но горы.
– Я вам что говорил? Мы же ехали в горы!..
Может, даже не горы – холмы.
Город окружали холмы, будоражащие умы Щукина и Чибирева, потому что, когда они шли по городу ночью, никаких холмов не заметили.
Теперь Чибирев изумился:
– Холмов-то сколько!
– Это горы, – Дядя Тепа поправил, – натуральные горы, вам говорю.
По поводу натуральности Чибирев готов был поспорить. Если возвышенность покрыта лесом до самой вершины, это холм, а не гора. На данных возвышенностях росли деревья.
– Чушь собачья! – Дядя Тепа вступился за горы.
Щукин его поддержал. Он помнил со школы научный критерий. Географы договорились: двести метров условный рубеж. Ниже двухсот – значит, холм. Выше двухсот – значит, гора.
Из всех школьных учителей Щукин лучше других запомнил географичку Нину Викентьевну, она мерила все высотами Исаакиевского собора. Эверест – восемьдесят восемь Исаакиевских соборов. Марианская впадина – сто один. По диаметру Земли умещалось чуть менее ста двадцати тысяч Исаакиевских соборов, а сколько их до Луны, Щукин уже не помнил. Над Ниной Викентьевной, понятно, посмеивались, но сейчас он оценил ее уроки: Исаакиевские соборы легко представить один на другом.
Получалось, что лишь одна возвышенность из четырех ближайших была, пожалуй, холмом, примерно в полтора Исакия, остальные три – безусловно, являлись горами.
Высота самой высокой горы была Исакия три-четыре, ну, максимум пять Исакиев (мнения разделились). Городок разместился, справедливо сказать, у ее подножия.
– Ты туда залезал?
– Нет, – сказал Дядя Тепа, – не довелось. Туда дорога ведет. Как-нибудь сходим. Будете рассказывать, что в Альпы ходили.
– В Альпы? – переспросил Чибирев. – Какие Альпы?
– Обыкновенные. Это же Альпы.
– Это – Альпы? Не может быть!
– Здрасьте, приехали. А что же, по-твоему?
– Нет, скажи ему, это ж не Альпы.
– Да, – сказал Щукин, – Альпы на юге Италии.
– И здесь тоже.
– Подожди, – сказал Чибирев, – Альпы выше. Там скалы. Ледники. Да ну как же? «Переход Суворова через Альпы» – помнишь картину?
– Фантазии художника, – небрежно бросил Дядя Тепа. – Вот настоящие Альпы.
Он, конечно, не прав был. Прав был Чибирев, который воскликнул:
– Альпы в Швейцарии!
– Так вот же Швейцария, – показал Дядя Тепа рукою на горы.
– Где?
– В километре отсюда. Где-то здесь. Мы ж на границе со Швейцарией.
– Разве?
Чудовищная ошибка. Тут и рядом не лежало Швейцарии. С чего это взял Дядя Тепа, что живет рядом со Швейцарией? Странное дело, с тех пор как он оказался в Германии и стал азюлянтом, географические карты почему-то перестали попадаться ему на глаза – уж не сила ли какая тайная, дабы не искушать азюлянта прелестями географии, себя так обнаруживала во исполнение все того же запрета отлучаться от лагеря на расстояние свыше тридцати километров? Единственная карта, демонстрируемая в их азюле, была установлена на главной дорожке в виде щита и представляла собой весьма условный план земли Вестфалия, за границей которой не было ничего – лишь белизна белизной. Вестфалия как бы плавала в молоке, причем городок приписки, обозначенный красным кружком, находился на юге, у самой кромки, – хорошо, он цеплялся за синюю нить, обозначающую реку Рур, а то бы так и соскользнул в молоко. То есть в Швейцарию – согласно географической фантазии Дяди Тепы.
До реальной Швейцарии между тем по кратчайшему южному направлению было около тысячи немецких географических миль, около девятисот километров или восемьсот с гаком русских верст, – потому что между Вестфалией и Швейцарией есть еще и другие немецкие земли.
Щукин и Чибирев не сразу поверили Дяде Тепе.
– Разве у Рура истоки в Швейцарии?
– Ну а как же!
– И вот так можно взять и дойти до границы с Швейцарией?
– Десять минут! Да там и границы нет никакой. Даже шлагбаума.
И они вышли из города и пошли по шоссе в Швейцарию и шли не десять, а двадцать минут, и действительно даже шлагбаума не было.
Дорога была живописная – слева холмы, справа горы, – правда, несколько однообразная, к тому же мало приспособленная для пеших прогулок. Проносились машины. Не идти же до истоков Рура – повернули назад в Германию.
Рур в этой относительно высокогорной местности – речушка бурная, не замерзает. С моста в воду глядели, нет ли форели.
Дядя Тепа был очень доволен тем, что сводил друзей в Швейцарию. Вся прогулка заняла сорок минут.
Дядя Тепа решил раскошелиться, предложил на выбор – купить «Горбачева» с минимальной закуской или пива с сосисками. Как ни странно, выбрали пиво с сосисками.
За столики сели на берегу водоема, хотя было прохладно (больше пиво никто здесь не пил). Водоем был типа водохранилища. Любовались природой и немецким порядком. Поражались психологии большевиков, точно так вот сидевших и смотревших на это на все и мечтавших о мировой революции.
Дядя Тепа спросил, не надумали Щукин и Чибирев стать азюлянтами.
Щукин и Чибирев, отдавая должное и тому и сему, пятому-десятому, азюлянтами стать не надумали.
Дядя Тепа решился тогда поговорить о вещах не очень приятных. План таков. Завтра выедут вечером и поедут назад по отработанной схеме; он, конечно, проводит. В Рекклингхаузен ночью прибудут. Остановятся у Телегина. Утром Телегин поведет Щукина и Чибирева в полицию и там объяснит, что их обокрали, – нет у них ни форинта, ни копейки. Немецкое государство посочувствует им и отправит того и другого в Москву авиарейсом. Иной путь не просматривается.
– Мы так не договаривались, – произнес Щукин.
– Подстава, – сказал Чибирев. – Ты опять за свое?
– Да чем же вам это не нравится? – изумился Дядя Тепа совершенно искренне. – Испытанный способ! Думаете, вы первые? Ха-ха. Да вас еще и покормят в самолете. Еще и поблагодарят за то, что домой решили вернуться. Да они как только узнают, что вы на убежище не претендуете, сразу же вас и отправят в Москву, и с великой радостью! А уж из Москвы в Питер сами как-нибудь...
Он добавил:
– Или вы сразу до Питера хотите?
Дядя Тепа пожалел, что затеял этот разговор преждевременно. Он попытался развеселить товарищей, отвлечь – и отвлек простейшим приемом: «Это что там на горе?» – чтобы, когда отвернутся, бросить в кружки обоих по пластмассовой мухе. Не оценили.
– Очень смешно.
– Дядя Тепа, ты дурак? [5]
Дядя Тепа попытался сгладить неловкость, дав понять, что шутка не завершена:
– Бармену покажите, он заменит.
Его послали – беззлобно, но грубо. Не к бармену. Тот, впрочем, сам заметил неладное: двое вылавливают в пиве постороннее нечто. Он приглядывался. Не мух же? Мухи здесь занесены в Красную книгу. К тому же сейчас не сезон. Какие мухи зимой? И тем более в пиве?
Каждый пытался представить, о чем думает бармен, каждому хотелось, чтобы у него свихнулись мозги. Может быть, он ни о чем не думал. Стояние за стойкой не располагает к думам.
Зябко стало пить пиво.
Видя, как помрачнели Щукин и Чибирев, Дядя Тепа сказал:
– Ну да ладно, не будем о грустном. Утро вечера мудренее.
А ведь и вечер еще не наступил. Еще было без десяти четыре.
Здесь быстро темнеет, но впереди вечер еще, можно подняться на гору. Час наверх, полчаса там, полчаса вниз, потому что вниз быстрее идется, чем идется наверх.
– Что там делать будем? – спросил Чибирев.
– Смотреть, – Дядя Тепа сказал.
Ему хотелось показать, как вокруг хорошо.
Альпы все-таки.
Поделиться книгой: