Эти двадцать убийственных лет

– Меня особенно огорчают и возмущают демонстративное игнорирование телевидением, радио, прессой истинно выдающихся событий в нашей культурной жизни и, с другой стороны, восторженный шум, который поднимается вокруг того, что никакого доброго слова не заслуживает. Например, почти совсем замолчали завершение Полного академического собрания сочинений Сергея Есенина, юбилеи Василия Белова, Станислава Куняева, Александра Зиновьева и многое другое. А о чем шумят с восторгом, взахлеб, вы сами видите и слышите…

– Все это давно уже, как не пятнадцать ли лет, сделалось в порядке вещей. Уже тогда общество решительно разошлось на отечественную и безотечественную, космополитическую, части, на ответственную и безответственную.

Космополиты затем захватили в собственность все пропагандистские дуды и давай наяривать на них свою песню, одних непомерно возвеличивая только за то, что они свои, а других, с истинными заслугами и доброй славой, замалчивая или поливая грязью за то лишь, что для первых они чужие. С тех пор по этой мерке отмечаются и даты, и события, раздаются милости и проклятия. Угодил в конце 80-х и в 90-е годы Виктор Астафьев ельцинским «реформаторам» – и вырвали его из почитания народного, устроили проводы в последний путь на весь мир. Не угодил Евгений Носов, не менее замечательный художник и тоже фронтовик, – и ни гугу, будто и не было такого писателя. О его кончине в июне прошлого года я узнал спустя две недели. А сейчас ни в Курске, где он жил, ни в Москве, ни во всей России не могут сыскать деньги на посмертное собрание его сочинений в пяти-шести книжках. Не тот, видите ли, масштаб личности…

Грустно.

Но юбилей Василия Белова в целом отметили, мне кажется, все-таки хорошо. Его замолчать не удалось, сама Россия позаботилась о том, чтобы воздать должное его дивному таланту и сыновнему чувству. Даже либеральная печать хоть и с ерничаньем, сквозь зубы, с подковырками, но вынуждена была отозваться. Но главное – провинция отметила, показав, как она любит и чтит своего заступника. Статьи, поздравления, юбилейные вечера во многих и многих областных и районных городах! Так и надо. Не ждать, когда канал Березовского или Швыдкого снизойдет, а методом, так сказать, народного порыва.

Я был на юбилейном вечере Станислава Куняева в Центральном Доме литераторов. Огромный зал заполнен до отказа, более трех часов читатели и почитатели Куняева стояли на ногах в проходах. И как все от начала до конца было празднично, тепло, искренне и торжественно, сколько добрых слов в свой адрес выслушал юбиляр и как поэт, и как прозаик, автор трех книг воспоминаний и размышлений «Поэзия. Судьба. Россия», и как главный редактор «Нашего современника», и как безунывный патриот-боец!..

Нам нельзя без сострадания и справедливости

– В конце прошлого года я видел вас на Всемирном русском народном соборе. Событие значительное, безусловно, и хотелось бы узнать, какие мысли вызвал у вас состоявшийся там разговор.

– «Вера и труд» – так была в этот раз поставлена тема на Соборе. Так и хочется добавить, несколько перефразируя известное выражение, что вера и труд вместе все перетрут. Но перетрут ли? Тема важная, особенно сейчас, когда рабочие места худо-бедно вроде начинают прибывать.

Правда, и худо, и бедно, и в немалой степени за счет иностранных рабочих. Но вера должна бы была оградить трудящегося человека от беззастенчивого грабежа, вызвать в предпринимателе чувство сострадания и заставить его поделиться… На 85 процентов русского населения в России приходится лишь 7 процентов национального дохода. Стало быть, есть чем делиться. Заработная плата сейчас ниже советской в среднем на 35 процентов. Но это в среднем…

Есть с кем делиться. «Спасти богача может только правило: отдай другому, что у тебя лишнее». Эти слова были произнесены на Соборе под аплодисменты, однако услышаны были или униженными и оскорбленными, или теми, кто давно и безрезультатно бьется, чтобы в России вовсе не исчезло понятие справедливости.

А Васька, что называется, слушает да ест. Или вовсе не слушает!

В государстве, устроенном на несправедливых основаниях, нельзя добиться справедливости. Истинно верующие – бедные люди, им вера помогает в своем спасении и долготерпении, а для богатого… известно же, что легче верблюду пролезть в игольное ушко…

У Л.Н. Толстого есть статья «Неделание», написанная в 1893 году. В ней он разделяет деятельность дурную, вызванную только выгодой, и деятельность в христианском понимании, дающую благо всем людям. И видит, что дурной, как он называет, «языческой» деятельности больше. И что надо прежде остановиться, разобраться, что хорошо и что плохо, а уж затем и браться опять за гуж.

Возможно это кардинально или невозможно в теперешнем мире – другой вопрос. Но для государства, утопающего в бедах, разграничить с помощью хотя бы Счетной палаты или чего-то еще, какая деятельность ведет к благу и какая еще больше тянет ко дну, наверное, следовало бы.

Смею предположить, что процентов на восемьдесят теперешняя деятельность тянет ко дну, развращает и начальников, и подчиненных, обедняет страну и народ, создает атмосферу всеобщего надувательства и беззакония. Не будем уж задевать «грехи» толстовских времен, с которыми совесть не должна соглашаться, вроде производства табака и водки… Теперь много чего появилось новенького и необычайно прыткого. Так много, что не знаешь, с чего и начать. Ну вот, к примеру, всякие посреднические фирмы, опутывающие липкой сетью в несколько рядов весь путь от производителя к потребителю и паразитирующие на этих махинациях… А сколько их у нас поразвелось – всяких липовых контор, подставных фирм, банков-миражей, якобы гуманитарных фондов, обществ!.. Одно перечисление способно вогнать в грех, а ведь все они действуют, дурят нас, ощипывают страну, как жертвенную курицу! Миллионы самых крепких молодых людей, с утверждением криминального порядка, ушли в охранную службу, чтобы защищать этот порядок. А десятки миллионов, вынужденных заниматься «купи-продай» – делом, которое в нашем народе никогда не пользовалось уважением! А «демократические» выборы на всех уровнях, вбирающие в свою орбиту опять же миллионы готовых перегрызть друг другу горло!.. И так далее, и так далее, и еще много раз «и так далее»… Огромное это «чертово колесо», обдирая своими гигантскими лопастями Россию от начала и до конца, крутится безостановочно со все нарастающим аппетитом.

Теперь наш мужик вынужден кормить не трех генералов, а три сотни, как не больше, дармоедов. Когда бы погнать хоть половину дармоедов, а мужику вместо водки дать работу, это и была бы, я думаю, самая надежная «концепция» спасения России. Если же все оставить, как есть, замирая в испуге и благоговении перед могущественным словом «рынок», всякая другая «концепция» неминуемо превратится в форму еще одного дармоедства и паразитирования.

– О делах литературных. Как вы оцениваете их сегодня? Каково, на ваш взгляд, положение в Союзе писателей России и вокруг него?

– Писатели России, несмотря на восторженно объявленную каналом «Культура» смерть русской литературы, продолжают работать. Наш Союз писателей занимается и творческой, и организаторской, и «выживательной» работой. Творческой, надо признаться, меньше, чем «выживательной», но такое сейчас время, когда под молохом «культурной революции» требуется прежде всего выстоять. И это удается. Окрепли провинциальные журналы – «Север», «Сибирь», «Подъем», приходят в себя «Сибирские огни», появились новые издания и сразу заняли достойное место – «Отечество» в Рязани, «Всерусский собор» в Петербурге. Последний, что очень важно, делают молодые литераторы.

Так что выстояли и отверженными, как бы ни хотелось этого кому-то, не стали. Местная власть помогает и писательским организациям, и журналам, и молодым авторам. Даже учиться в Литературном институте помогает, как, к примеру, это делает Иркутский областной комитет по культуре, второй год выделяя проездные в Москву для студентов-заочников.

За нами Россия – не пропадем!

Январь 2003 г.

Бедность и порок

Есть ли сострадание к униженным и оскорбленным?

Виктор Кожемяко: Валентин Григорьевич, вы знаете, что во МХАТе имени М.Горького с успехом идет спектакль «Униженные и оскорбленные» – Достоевский в постановке Татьяны Васильевны Дорониной. Известно также, какое яростное неприятие либеральной прессы вызвала эта работа. По-моему, связано такое неприятие не в последнюю очередь с темой спектакля, прозвучавшего необыкновенно злободневно. Театр, руководимый великой русской актрисой, страстно встает на сторону тех, которые и в сегодняшней нашей жизни оказались униженными и оскорбленными.

Таких – многие миллионы! Ведь даже по официальной статистике около или более трети населения страны находится за чертой бедности. Вы в своем творчестве последних лет всецело на их стороне. Можно вспомнить потрясающий ваш рассказ «В ту же землю», да и все другие тоже.

А как вы считаете, достаточно ли наша литература, искусство и те, кто здесь работают, то есть современные художники, живут сегодня горем и болями так называемых простых людей? Это ведь один из первейших нравственных заветов отечественной классической литературы и культуры в целом…

Валентин Распутин: Вы правы, вся русская литература XIX века полна сострадания к бедным и обездоленным. Она и велика была двумя главными качествами – художественностью и сострадательностью, из второй, чувственной ее стороны полнилась и первая, профессиональная. Давайте вспоминать: Радищев еще из XVIII века («Я взглянул окрест себя: душа моя страданиями человеческими уязвлена стала»), Карамзин, Пушкин («…И милость к падшим призывал»). Гоголь, Тургенев, Лесков, Островский, Чехов, Толстой (особенно в статьях), Достоевский (везде, в каждой крупной работе, да и в «Дневнике писателя» тоже)… А Некрасов, Никитин, Кольцов, последним – Горький!.. Названия произведений прямо указывают на сочувствие к несчастным: «Бедная Лиза», «Бедные люди». «Униженные и оскорбленные», «Бедность не порок», «Антон-горемыка», «На дне»… И не только литература славна была этой добродетелью. В живописи подобный ряд перечисления будет еще больше. Театр, начинающийся с драматургии, то есть с литературы, пожалуй, ярче всего взывал о сострадании. Песни тех времен рвут нам сердце до сих пор. И, конечно, такая огромная и общая милосердная работа не могла не приносить результаты: открывались ночлежные дома, бесплатные столовые, сиропитательные приюты, ремесленные училища для бедных детей. Конечно, русская культура этой нравственной нотой не в силах была полностью избавить Россию от бедности, но ведь была она, нота-то, и как звучала, каким душам указывала пути! А теперь, уж коли на то пошло, давайте сравнивать с нынешним временем. Старая нищета казалась укорененной в России и шла из глубины веков («Доля ты русская!.. Вряд ли труднее сыскать!»); новая нагрянула неожиданно и жестоко. Нас начинают приучать к ней, «культурные» умы на канале «Культура» уверяют, к примеру, что густое бродяжничество малолетних, насчитывающее миллионы, это ничего… так и должно быть. Но мы-то, свидетели того, что этого в советское время не было, еще живы. Не было! Совсем! И появилось в считаные годы. Бедность сейчас готовы выводить из порочности людей, из лени, пьянства и неспособности приспособиться к новой обстановке. Словом, в своей бедности бедные виноваты сами. И никто иной. Открыто заявляется, что лучшие времена наступят, когда вымрут старики, живущие воспоминаниями о прошлом.

МХАТ Татьяны Дорониной – чуть ли не единственный театр в России, который во все 90-е годы и сейчас, ставя Достоевского, Островского и Горького, говорит об обездоленных, и уж, конечно, не как о людях низшего сорта, а как о несчастных с сердцами благородными и добрыми, не способными идти против совести. Другого такого театра в России с подобным репертуаром я не знаю. В нынешней литературе сострадательные слезы есть, но «Униженных и оскорбленных» никто не написал. Да литература и сама нуждается в сострадании: одна ее часть, благополучная, – потому что развратна, зла и высокомерна, а вторая, продолжающая традиции отечественной словесности, – потому что сама отвержена и поругана.

– Сытое высокомерие определенной части деятелей нашего искусства просто поражает. Мне уже доводилось, например, говорить о показанном по телевидению (канал «Культура»!) спектакле «Комната смеха». Пьеса некоего О. Богаева поставлена О. Табаковым в его так называемой «Табакерке». Главный герой – пенсионер, ветеран, старый и больной человек. И вот драматург вместе с режиссером и актером – это Олег Табаков в одном лице – на протяжении двух часов всячески высмеивают беднягу. Так и слышится хохоток богатых, самодовольных над обобранным и беспомощным. А еще болтают что-то о гуманизме!

– Нет, от этих гуманизма ждать не приходится. Истинное человеколюбие, похоже, чуждо им…

Замораживают, грабят, издеваются

– Литература литературой, театр театром, а в жизни ведь происходит нечто ужасающее. Вот настала зима – и снова замерзают целые города, даже регионы. В Усть-Куте, родной вашей Иркутской области, перед Новым годом в собственной квартире до смерти замерз ветеран Великой Отечественной войны Николай Бобков. А в городе Валдае, в родильном отделении местной больницы, спасали от холода только что появившуюся на свет Катю Дружинину. Старых и малых, то есть наиболее слабых и незащищенных, бьет нынешняя жизнь прежде всего! Кстати, когда я услышал название Усть-Кут, тут же вспомнил, что в 1992-м именно отсюда поехал в свое последнее трагическое путешествие, в Брест, бывший солдат Великой Отечественной, защитник Брестской крепости Тимерян Зинатов. Он каждый год навещал это памятное место своей жизни, но тогда прибыл сюда проститься. Пег на рельсы под поезд, оставив записку с проклятиями, как он написал, «елъцинско-гайдаровскому правительству» – за всю эту устроенную ими жизнь, за унижение ветеранов, за измену Великой Победе.

Меня поражают два этих трагических факта, связанных с сибирским городом Усть-Кутом и двумя ветеранами войны. Зимой 1941-го, как известно, сибирские дивизии, подоспевшие на помощь столице, в значительной степени решили исход Московской битвы, остановили и повернули вспять сильнейшего врага. А вот теперь – такие известия о судьбе солдат-сибиряков…

– Усть-Кут, основанный на Лене еще во времена Ерофея Хабарова, – это город-труженик, город-кормилец. Здесь, на ветке Транссиба, начинался БАМ, шла перевалка с рельсов на воду огромного количества грузов, в том числе топлива, для отдаленных северных районов и Якутии. И вот, обогревая десятки лет Север, сам остался без тепла и заботы. А рядом, на Ангаре, две крупнейшие в мире гидростанции – Братская и Усть-Илимская. Прежняя власть все сделала для того, чтобы уж от чего от чего, а от стужи этот край не страдал: только и не успела – зиму не отменила… Конечно, ветеран войны, с точки зрения сегодняшней «демократии», имеет право замерзать в своей квартирке, а защитник Брестской крепости имеет право ложиться на рельсы с проклятиями кому угодно – у нас общество прав необычайно широкого ассортимента – да ведь уже и спасения не стало от этих убийственных «прав»!

И во что же обратят многочисленные случаи вымерзания нынешней зимой целых городов и поселков? Можно не сомневаться (и мы это уже видим!) – необходимость немедленной «реформы» ЖКХ и РАО «ЕЭС» обратят в требования скорейшего введения европейских стандартов оплаты за тепло и свет. Но коммуникации пришли в негодность уже при вас, господа, где же вы были раньше? Почему при завозе топлива ориентировались на мягкую зиму – по соглашению с Господом Богом или как? Добиваясь европейской оплаты за коммунальные услуги, почему вы не вводите европейские зарплату и пенсию?

Эх, господа, прежде всего в вас «теплосистема» отказала! Та, что и есть истинная причина всех зол. Та, что и по служебному и по нравственному долгу заключается в отношении к людям. Сначала ее надо «реформировать», а уж потом все остальное.

– Наше общество с небывалым, разительным контрастом разделено сегодня на богатых и бедных. Конечно же, богачей по сравнению с бедняками – малое меньшинство.

Но как вызывающи их пресыщенность, их роскошь! Да что говорить, если официальная зарплата какого-нибудь Кукуры из ЛУКОЙЛа составляет, как нам сообщили, 1,8 миллиона долларов в год, а сельский учитель, библиотекарь, врач ежемесячно получают от силы две тысячи рублей. Это же почти в две с половиной тысячи раз меньше!

И такой разрыв со временем не сокращается, а все увеличивается и увеличивается. Что вы об этом думаете? Можно ли и дальше с этим мириться? И что же в конце концов делать при виде столь вопиющей несправедливости и безнравственности, которые становятся, можно сказать, узаконенной нормой нынешней жизни?

– Зарплата Кукуры из ЛУКОЙЛа (если считать это зарплатой), можно не сомневаться, гораздо больше, чем поражающая нас с вами цифра. Там другая, «горняя» жизнь, другие запросы, другие понятия о «мало» и «много», другие вкусы. У богатых свой язык, свои законы, своя честь и своя совесть, своя вода и свой хлеб, свои школы и университеты для своих детей, даже свое солнце на экзотических островах, отнятых у Бога и вывезенных из рая. В футбол играть они отправляются на Северный полюс, для прогулок в космос могут нанимать извозчиками российских космонавтов. Нашему брату даже и взглянуть на их жизнь нельзя: ослепнем. Должно же куда-то было деваться то, что сделало нищей богатейшую страну, – вот оно и показывает себя в самых уродливых и вызывающих формах! Богатые и умирают «героически», в разборках друг с другом, – бедные, скрючившись, застывают от голода и холода. Эти два мира почти не имеют точек соприкосновения и едва ли будут иметь их в будущем.

Помните, несколько лет назад американский еврей, бывший советский подданный, писатель Эдуард Тополь обратился с письмом к российским евреям Березовскому и Гусинскому. Несколько смущенный стремительностью и необъятностью обогащения своих соплеменников, он предложил им, во избежание будущих бед, поделиться частью присвоенного с Россией. О реакции Гусинского я не знаю, а Березовский однажды с живостью отозвался, что делиться он, конечно, не собирается, а если бы и поделился, – все равно бы пропили и разворовали. Ответ, достойный праведника, чье фантастическое богатство по капле добывалось тяжкими и только личными трудами. Робкая попытка Путина уговорить «поделиться» олигархов, и теперь выжимающих из недр России ее кровь и соки, также ни к чему не привела.

Этого и следовало ожидать, но удивляться надо не тому, что нувориши отказываются делиться, а – почему их нужно уговаривать? Если приватизация была беззаконной и походила на грабеж (а в этом никто не сомневается) – таковой и надо ее объявить во всеуслышание и вернуть народу по закону причитающееся ему или заставить расплатиться по полной цене. Заикания по этому поводу были, но и они умолкли. Сила, значит, ломит солому.

– Власть решила «замять» этот вопрос. Объявить саму постановку его как бы беззаконной! Словно все так и должно быть: одни не знают, куда деньги девать, а у других на кусок хлеба не хватает…

– То, что происхождение несметных богатств олигархов надо выводить из народной бедности, – ясно; но более того – гарантии защиты богатых, о которых в последнее время немало твердится, отняты у гарантий защиты бедных. Приходится делать поразительный вывод: сначала милосердие к богатым, а уж на бедных – что останется.

Это закон: всякий неправедный порядок превращается в жестокость. Спрошено с Ельцина, по бревнышку, по камешку раскатавшего Россию? Спрошено с «семьи», которая цинично и жадно что хотела, то и воротила в России, как в своей собственной вотчине? С Чубайса, руководившего торопливым растаскиванием, спрошено? С Гайдара, уложившего преждевременно в могилы миллионы? С других-прочих? Да нет, все они ограждены законом, процветают, шикуют, жируют, чувствуют себя личностями, сыгравшими роль в истории. Спрошено только с невинных.

Конечно, не следует всех богатых мерить на один аршин. Есть среди них и такие, в ком, как в известной песне про Кудеяра, «совесть Господь пробудил». Они помогают в строительстве храмов, спасая свою душу, дают деньги на культурные программы, не всегда, правда, разбираясь – на полезные или вредные. Вон и олигархи дают, но те, надо сказать, хорошо знают, на что дают. Березовский учредил премию «Триумф», она вручается тем, кто противостоит русской культуре. Ходорковский бешеные деньги пообещал «Норд-Осту», чтобы он имел возможность сеять свое «искусство» по всей России. Всяческих премий и фондов, программ, фестивалей, трали-валей, в «культурной» и «духовной» оболочке двинувшихся на Россию, развелось столько, что необъятная наша Родина оказалась объятой ими из конца в конец. Как не вспомнить слова Тютчева: «О край родной! Такого ополченья мир не видал с первоначальных дней». И дальше, чтобы лучше мы понимали: «Велико, знать, о Русь, твое значенье. Мужайся, стой, крепись и одолей!»

Слышит ли власть и почему молчит народ?

– Хотелось бы поставить вот еще какой вопрос. Слышит ли власть голос униженных и оскорбленных? Вот было очередное телевизионное «общение президента с народом». Говорят, поступили сотни тысяч вопросов, но как-то странно, что в отобранных и озвученных для ответов не было, по-моему, ни одного, в котором вы услышали бы крик души этой части наших сограждан. Или они уже отчаялись, изверились во всем и понимают истинную цену такого общения?

– Вопросы озвучиваются, как вы понимаете, с целью утверждения и облагораживания президентского авторитета. Это огромного размаха пропагандистская машина, и в ней все точно, как на весах, выверено. Два-три вопроса из сотен тысяч могут быть, в двух-трех случаях обиженные могут получить милость, но общей картины это не изменит. Сотни тысяч вопросов… конечно, немалая часть от бедных, не теряющих надежды на чудо. Но именно на чудо: вдруг, как в рулетке, вытащат мой «номер», и президент на всю страну объявит: ждите помощи. Собственно, так оно и было на сей раз.

Но посмотрите, как в сути своей меняется надежда на верховную власть. В прежние времена считалось в народе, что Сталин или Брежнев, как и батюшка-царь, конечно же, за простых смертных, но до них не поднимается полная правда о происходящем внизу. Так и заявляли отчаянные правдолюбцы: «Я до самого Сталина дойду!», «Я до Брежнева дойду!», ибо там вся полнота власти, и если уж Сталин топнет ногой – вздрогнет вся страна. У нынешнего президента такого ореола народного заступника нет. Нет и полного доверия к нему: люди не забыли еще, что он возведен во власть Ельциным под гарантии своей безопасности.

– На мой взгляд, общество наше в связи с приходом капитализма становится все более равнодушным и жестоким. Привыкает к тому, к чему привыкнуть, казалось бы, невозможно. Многие теперь с абсолютным спокойствием воспринимают известия об очередных убийствах, катастрофах, чубайсовских «отключениях». Не очень-то волнует и судьба двух миллионов беспризорных детей. А бомжей, судя по всему, некоторые даже за людей не считают, само это слово произносится зачастую с откровенной брезгливостью. Вот по тридцатке накинули к пенсиям – это же издевательство! А люди повозмущались между собой и замолкли… Привычка?

– Пенсии, которые постоянно громогласно повышаются, – это только на хлеб. На хлеб впроголодь, вероятно, хватило бы… Если бы не болеть. До каких высот взлетели цены на лекарства, говорить не надо. Болеть нельзя. Если бы не повышалась постоянно плата за электричество, газ, воду. Если безвылазно сидеть дома и не связываться с транспортом, даже городским, не говоря уж о поездах, самолетах. Если не покупать ни одежду, ни обувь. Не хоронить близких. Все обычные и привычные связи и потребности стоят сейчас денег и денег. Неспособность заплатить обходится дорого. В Ангарске (это опять Иркутская область) доведенные до отчаяния люди, неплательщики за воду, пытаются забаррикадироваться в квартирах и не открывать двери работникам ЖКХ, но те дают указания пробивать снаружи кирпичную кладку и обрезать трубы. В Хабаровске огромные, едва шевелящиеся от отчаяния очереди инвалидов за полагающимися им бесплатными лекарствами. Лекарства вроде и полагаются, а аптеки, должные их выдавать, убавлены втрое. В Кирове… на Камчатке… сил нет перечислять! А я ведь телевизор почти не смотрю и даже в новостные программы заглядываю редко – значит, это малая-премалая часть из того, что показывают. А показывают – малая-премалая часть из того, что происходит.

Верно, это жестокость. Жестокость, к которой мы привыкаем. Жестокость, происходящая от нежелания или неспособности местной и федеральной власти – простереть свою милосердную длань в сторону беззащитных. Учителя, врачи, слава Богу, способны постоять за себя, а пенсионеры, инвалиды забастовку не объявят. И голодовку тоже; им и без того достаточно красноречиво заявляют, что они зажились. «Вы чье, старичье?» – хороший был рассказ под этим названием у Бориса Васильева. А ничье. Бесхозное. Прежде слово «нелюди» было обозначением нравственного уродства, теперь его все настойчивей отсылают к старикам, оставившим свои годы и силы на труды в отринутой стране.

В этом и корень жестокости: вы – не наши, вы – побежденные, зажившиеся…

Капитализм сам по себе – безжалостное общественное устроение. Реваншистский капитализм, утверждающийся в России, уродлив еще и потому, что он находится в состоянии войны не только с коммунистическими, но и с историческими традициями и имеет своим происхождением «общечеловеческие ценности», которые позволяют бомбить Югославию, Ирак и говорить о необходимости «мер» в связи с перенаселенностью планеты.

– Да, ведь по многим вопросам, причем наиболее жизненно важным, власть сегодня постоянно и откровенно занимает сторону новоявленных «хозяев жизни». Несмотря на массовые протесты и заявления очень авторитетных, уважаемых людей (ваши в том числе), протащили все-таки закон о купле-продаже земли. Скоро начнут разрывать на куски железнодорожный транспорт. А некоторая задержка убийственной для большинства жилищно-коммунальной реформы и раздела РАО «ЕЭС», судя по всему, скоро будет компенсирована – и все сделают так, как хотят. Но почему же так пассивен (или слеп?) народ? Повторю тот памятный вопрос Шукшина: что же с нами происходит?

– Что происходит? Под мощной атакой откровенного бесстыдства и беззакония в течение вот уже пятнадцати лет, в условиях беспощадной и жуткой реальности происходит, по-видимому, реформация душ. Если на одной стороне властвует правило: обогащайся кто как может; на другой – спасайся кто как может. Законы общности ослабли. Рабочий класс разогнали, крестьянство тоже – вот почему и сделалось возможным протаскивание грабительских законов, в том числе закона о продаже земли, окончательно закрепляющих статус-кво богатых и статус-кво бедных, дающих одним полную власть и полную свободу действий, а другим – безвылазное бесправие и еще большее закабаление.

Но вот, как прежде не без пафоса говорилось, на передовые рубежи в борьбе за свои права выходят учителя, врачи… Я уж и не знаю, говорю ли о них как о серьезной силе сопротивления или во имя требующейся в конце беседы бодрой ноты. Но ведь случались же в истории и «бабьи бунты» – и довольно успешные. О них невольно вспоминаешь при виде массовых, самых массовых, организованных, по всему судя, не профсоюзами, а крайним отчаянием выступлений женщин-домохозяек против реформы ЖКХ в Воронеже, на Камчатке, в Усолье-Сибирском… Они – последние ряды сопротивления, но последние-то и самые стойкие, им отступать некуда.

Апрель 2003 г.

Глава IV

Отнимают у народа родину

Чья эта страна?

Виктор Кожемяко: Валентин Григорьевич, в одиннадцатом номере журнала «Наш современник» за прошлый год опубликована ваша новая повесть «Дочь Ивана, мать Ивана». В моем восприятии она должна стать очень значительным событием нашей литературной и в целом общественной жизни. А каковы отклики? Многие ли газеты и журналы сообщили об этом? Честно говоря, я в прессе мало что читал: по телевидению и по радио вообще ни слова не слышал. Можно ли такое считать нормальным? По-моему, в советское время было иначе. Тут возникает вопрос об изменившемся месте литературы в нашей жизни или об отношении к писателю Валентину Распутину?

Валентин Распутин: Отклики есть. В нашем кругу в основном положительные, в ненашем, как и положено, издевательские. Два мира, две судьбы, два противоположных взгляда абсолютно на все. У одних – боль за Россию и народ, у других, как у Дм. Быкова в «Огоньке»: «Да что же это вас, сердешные, все время насилуют?.. Но если вас насилуют – в диапазоне от Маркса до кавказцев, может, вы как-нибудь не так лежите?» На подобное «остроумие» и отвечать не хочется, очень уж это гадко по отношению к брошенным на произвол судьбы и лишенным всякой защиты десяткам миллионов униженных и оскорбленных.

Но повесть «пошла». Она опубликована уже в четырех журналах, набирается еще в одном, попала в Интернет, вышла книжкой в Иркутске, одновременно в двух обложках, отдельной и общей, выходит в «Молодой гвардии», готовится в нескольких провинциальных городах. Так и надо: пусть небольшими тиражами, но гуще, чтобы читали в самых разных местах. Идут обсуждения, иногда в совсем узком кругу: получили «Наш современник» с повестью, по очереди прочли в семи – десяти квартирах и сходятся для разговора. Как газета в хорошем смысле, нечто вроде «коллективного пропагандиста и агитатора».

– Значение вашей повести, на мой взгляд, в том, что она с большой художественной точностью и пронзительной эмоциональной силой передает психологическое состояние весьма многочисленной части нашего общества, которая обездолена так называемыми реформами. Находящихся за чертой бедности у нас где-то около трети населения, так официально говорят. На самом же деле, наверное, гораздо больше. Да ведь это находящихся уже «за чертой»! А возле нее сколько? И главная тема повести, конечно, в крайнем отчаянии бесправия, до которого доведен бедный человек. Искать правды, искать защиты ему абсолютно негде. Он может рассчитывать в этом лишь на себя, но уж никак не на милицию, прокуратуру или суд, которые настоятельно пропагандируются как атрибуты строящегося «правового государства». У кого деньги, у того и права. Это в сознании людей уже утвердилось. Это остро чувствует ваша героиня. Вот чем обернулась борьба за «права человека»! Вы согласитесь, что в отношении к правам у нас теперь соревнуются мера лицемерия и мера цинизма, а такие понятия, как совесть, сострадание, честь, предаются забвению или могут продаваться за деньги?

– Мы с вами, Виктор Стефанович, уже десять лет, как на вахте стоим, ведем эти беседы, и всякий раз не можем обойтись без одних и тех же больных вопросов. Что поделаешь – болит, и не существует средств, чтобы снять боль.

Кажется, приводили и слова Владимира Соколова, теперь уже покойного замечательного поэта, звучащие с запредельным отчаянием: «И зачем мне права человека, если я уже не человек?». В самом деле, подмена воистину дьявольская: права человека сделались отрицанием прав народа, а человек-то с правами – это, конечно, не рядовая личность, а или хам с телевидения, или плут размера Чубайса и Абрамовича, вокруг которых пасутся стада адвокатов.

Десять лет мы говорим одно по одному, а цинизм за эти десять лет стал в десять раз циничнее, лицемерие – во столько же лицемерней, несправедливость – несправедливей, разделительная черта между богатыми и бедными – глубже, слезы – горючей. Единственная поправка, что кусок хлеба появился. Все остальное – во имя закрепления существующего порядка.

Но если ничего в сущности своей не меняется – доколе без толку возмущаться?! Все равно никакого толку, никто не услышит. Что было возмущаться моей героине, когда изнасиловали ее дочь и принялись выгораживать насильника! Она видела: не поможет никто, государство и закон у нас слабых под защиту не берут. Хоть в ногах валяйся, хоть слезами залейся, хоть криком закричись. Поэтому надо было становиться сильной, даже и вопреки закону. Но это и не вопреки закону, а в отсутствие закона, без которого весь существующий веками порядок покосился и полюса добра и зла поменялись. Оттого и пошла моя Тамара Ивановна добывать справедливость своей правдой. Другого выхода она не нашла. Честь дороже суда и свободы. И таких историй, как в моей повести, десятки и сотни по России в последние годы; я ничего не выдумывал, а воспользовался следственным делом и, что называется, «близко к тексту» рассказал, как это бывает, расширив лишь круг героев, расширив его настолько, чтобы мы могли находиться в нем все, сколько нас ни есть на Руси. Судьба-то у нас одна, горемычная.

– Ваша повесть – из жизни народной. Так раньше писали. Теперь слова «народ», «народный», «народность» (скажем, «народность литературы») не услышишь и не прочитаешь. Они не в ходу, и будто отменены сами эти понятия. Почему?

– Отменены не только эти понятия, исчезло и их содержание, то, к чему прилагаются понятия. Не стало рабочего класса, крестьянства, составлявших сердцевину народа, вместо них – наемная сила, арендаторы, что-то временное, ненадежное, перекатное по рынку, не образующее рабочих династий. Или вот еще – аграрии – нечто духовно не вросшее в землю, существующее на каких-то странных правах, при которых плохой урожай – беда, а хороший урожай – еще больше беда.

Но самое невероятное: в народе и надобности не стало. К нему не обращаются больше за поддержкой во дни испытаний, а уж какие еще испытания нужны, если не те, что пали на Россию с начала реформ? Не звучит обращенный к народу зов мобилизации на жизненно важные стройки, не передается его профессиональный и человеческий опыт, его услуги в воспитании молодежи. Все мимо, мимо и мимо, все на чужой лад, под завезенную сурдинку. Строительных рабочих набирают в Турции и Таджикистане, нефть и газ качают вахтовики с Украины и из Молдавии, картошку и капусту выращивают китайцы, они же продают нам свинину, цыпляток мы завозим из Америки, воспитанием молодежи занимаются штурмовики самого мессира Воланда, облепившие густо каналы и страницы.

И бродит остатками своими народ неприкаянно: в родной стране не лучше, чем в изгнании. Вздрагивает от залпов торжественных салютов, щурится от вспышек фейерверков: еще одна победа над ним? Или над кем? В компьютерные и торговые фирмы его не мобилизуешь: простоват; в охранные службы не годится: не тот прицел возьмет.

А иного дела больше на Руси не осталось.

И превратился он, бывший великий народ, в обузу: поить-кормить надо, пенсию прибавлять, успокоить, что все идет правильно, туда, в те Палестины, где и найдет он окончательное успокоение.

Да, забыл: одна служба все-таки осталась. Голосовать. Одно применение народу нашлось.

– Вы удовлетворены тем, что происходит за последнее время в культуре нашей страны? Недавно выступал по телевидению министр культуры Швыдкой (в программе Сванидзе «Зеркало»!) и без ложной скромности заявил: последние годы – самые лучшие для нашей культуры. Дескать, никогда для нее не было сделано столько хорошего. А вы это замечаете? В частности, министр много распространялся о сделанном в пользу сельских клубов и библиотек. Я знаю, что в Москве вместо клубов и домов культуры теперь сплошь казино. Неужели в селах вашей родной Иркутской области – расцвет культуры?

– Швыдкого, наверное, надо понимать так, что на культуру денег теперь отпускается из бюджета несколько больше. А уж на культуру они идут – для сельских клубов и библиотек – или на шоу, это еще вопрос. Судя по вкусам министра, которые он и не скрывает, вероятней всего – на шумные и грандиозные представления с дорогими «звездами». Это сделалось теперь первым, а зачастую и единственным «номером» российской культуры при взгляде на нее из Москвы.

Если говорить о сельских библиотеках в Иркутской области, они хоть и пребывают в бедности, но все-таки сохранены благодаря местной власти. С клубами в глубинке хуже: или брошены, или превращены в дискотеки. В самом Иркутске, слава Богу, строятся и новые библиотеки, и новые музеи.

Кстати, замечаю: краеведческие музеи появляются много где – и это, я думаю, по всей России. Точно веление времени: чем яростней отрывают нас от родной земли, тем настойчивей мы стараемся в нее врасти. Но это уж, конечно, «самосевом», Швыдкой здесь ни при чем.

– Про народ не говорят и не пишут, зато вовсю жонглируют словечком «элита». Как вы к нему относитесь? Недавно за «круглым столом» в нашей редакции, посвященным нынешнему состоянию русской литературы, у меня возник спор с одним очень хорошим поэтом, который нередко прибегал в своем выступлении к этому слову. По-моему, противоестественно, когда люди сами называют себя элитой. И не убедило меня, когда мой оппонент заявил, что для него элита, скажем, Кольцов (намекая, конечно, на «низкое» происхождение великого поэта: дескать, несмотря…). Кольцов – это замечательно, однако сегодня-то совсем иная «элита» господствует у нас в литературе, театре, на телеэкране и в политике. Что вы думаете на сей счет?

– Тридцать лет назад А.И. Солженицын, тогда еще не высланный на Запад, ввел по адресу части советской интеллигенции термин «образованщина». Надо признать, что это было прицельно точное обозначение разбухшей и духовно рыхлой, но привилегированной части общества. И Солженицын был прав, предрекая, что именно образованщина утопит в своем болоте все, что в течение двух столетий было словом и делом русской интеллигенции. На место образованщины, считал он, должна прийти элита. Жертвенная по своей сути и роли элита, избранный, чистого служения сорт бескорыстных людей, некий фильтр, через который станет «протискиваться все духовно лучшее и собираться с противоположной стороны в достойный народ».

Время, что ли, выпало нам такое несчастливое, что самые лучшие представления о чем-либо обнадеживающем тут же, не сделав даже попытки к воплощению, превращаются в свою противоположность.

То, что объявило себя сегодня элитой, ни по нравственному, ни по общественному праву быть ею никак не может.

Понятие элиты всегда несло в себе возвышенный и благородный смысл духовной и профессиональной (служебной) безупречности. Элитарный – лучший, благороднейший, красиво и талантливо состоявшийся. Самозванцы, присвоившие себе титул элиты, беспардонно объявившие себя цветом нации, наперебой выставляющиеся перед камерами с видом небожителей, – это люди иных «достоинств». По аналогии с образованщиной их должно называть элитарщиной – то, что буйно разрослось, но приносит никчемные или ядовитые плоды. По сравнению с образованщиной элитарщина стоит еще ниже и как бы обнаруживает уж совсем последние пределы того удивительного и нигде более не повторившегося явления, которое было русской интеллигенцией.

У образованщины хоть и вялое, неискреннее, но служение обществу и государству оставалось – элитарщина никому, кроме как себе самой, не служит, и все высокие понятия, которые еще оставались у образованщины, она публично презрела и высмеяла.

Образованщина могла считать себя придавленной, стесненной государством – элитарщина купается в свободах, как в грязном половодье, и пользуется ими только для своего удовольствия.

Образованщина жила с двойным сознанием: для себя и для общества – и с тройной моралью: для себя, для общества и государства; элитарщина свое сознание сосредоточила только на себе, и никакой морали, кроме определенных правил поведения в своем кругу, у нее не осталось. Она откровенно стяжательна, надменна и открыто проповедует безнравственность и цинизм.

Ожидать ее добровольного выправления было бы сверхнаивностью. Она в своей шкуре, в своей атмосфере, ей здесь удобно. И непогрешимые в чистоте целомудренных вкусов поклонники окружают ее бесконечным восторгом – так и будет, пока не изменится «атмосфера».

Я говорю о «культурной элите», а политическая и экономическая, когда они в объятиях появляются вместе, ничем не лучше, только чуть напыщенней и загадочней.

– Нынешняя «элита», сама себя назначившая, определила также, кому быть «изгоями». Подумать только, Валентин Распутин или Татьяна Доронина уже более десяти лет числятся этой самозваной «элитой» где-то на обочине современной культуры! Вон новая премьера на сцене МХАТа имени М. Горького – «Васса Железнова» с великой русской актрисой Татьяной Дорониной в главной роли. Это же событие, повод для огромного общественного интереса и серьезного разговора на телевидении, по радио, в прессе! А что мы имеем? Немедленно, как по сигналу, выходят две совершенно хамские заметки – в «Известиях» и «Коммерсанте», затем раздается столь же хамский выстрел в Интернете. С какой целью? По-моему, с одной: морально уничтожить ненавистную Доронину. А за что же они ее так ненавидят? В своей статье об этом спектакле я написал: за то, что она любит Россию. Кстати, почти в точности повторилось бывшее два года назад вокруг спектакля «Униженные и оскорбленные», даже один из авторов тот же. В прошлый раз напрямую требовали отдать сцену доронинского театра «под мюзиклы». Тогда в защиту МХАТа имени М. Горького, ставшего одним из оплотов русского реалистического, психологического театра, выступили Валентин Распутин и Василий Белов, директор Пушкинского Дома член-корреспондент Академии наук Николай Скатов и директор Ленинской библиотеки Виктор Федоров, ряд других выдающихся лиц нашей культуры. А теперь автор «Коммерсанта» оговаривается про всех них с высочайшей степенью пренебрежительности: «какие-то деятели». Какие-то! Понятно, не «элита»…

– Почему эта «элита» не признает и не любит нас? Да иначе и быть не может: масть другая. Есть несовместимые одна с другой масти не только среди животных, но и среди граждан теперешней России. Не по крови, разумеется, а по духовной генетике. Поэтому и нельзя нас представить вместе, пока они не перестанут ненавидеть нашу Россию и кипучую свою деятельность не перестанут отдавать ее культурному и духовному разрушению, а мы не перестанем ее любить и противостоять им в разрушительной работе. У них в руках – мощнейшая машина воздействия на умы и сердца, имеющая к тому же государственную поддержку в лице министерств и чиновников самого высокого ранга, а у нас отдельные, никак не сдающиеся на милость сильного крепости вроде МХАТа имени М. Горького или Союза писателей России. Упоенные своей силой и победами, они готовы считать, что дело сделано, Россию они взяли, остается только кой-какая «зачистка». И как же им не набрасываться на Татьяну Доронину, если вслед за одним прекрасным спектаклем она выпускает другой и смирять свой дух и талант не собирается.

Прочитал я недавно одну любопытную книжку, думаю, популярную в последние месяцы. Автор – молодая журналистка Елена Трегубова, из «элиты» выше некуда, не один год имевшая постоянную аккредитацию в Кремле. И пользовавшаяся успехом у кремлевских обитателей. Ее приглашал на обед Путин, будучи еще главой ФСБ, с нею заигрывал Ельцин, была на короткой ноге с «Валей Юмашевым» и «Сашей Волошиным», ну а уж младореформаторы души в ней не чаяли, как и она в них. Читать эту книгу – надо иметь мужество и терпение: автор – особа чрезвычайно циничная, самовлюбленная, нахальная, душой и телом принадлежащая американскому образу жизни. Но и откровенная. Откровенная до того, что ей-то права человека не помешают, чтобы отбрыкиваться от всех, кого она выставляет в книге без всякой ретуши и умолчаний.

Тем меня эта книжка и взяла: все, что было и есть, – наверх, читателю, никому никакого укрытия, кроме уж совсем своих, неприкасаемых. Где бы я, маленький человек, смог еще узнать, что Россией в ельцинские годы управляли не столько из Кремля, сколько из квартиры Маши Слоним, журналистки Би-би-си и близкой подруги Лены Трегубовой. Там собирались и олигархи, и младореформаторы, и члены правительства, и члены «семьи», и «элитные» журналисты, и кремлевские воротилы. Там и решалось, кому кем быть и кого куда двигать. Оттуда и шло давление на Ельцина. Примаков не продержался долго на посту председателя правительства – потому что у Маши Слоним его не любили. Оттуда же пристально разглядели Путина. Сам Ельцин потерял доверие и поддержку этого круга не потому, что принес стране неисчислимые беды, а потому, что стал делать «невнятные» и «неправильные», на взгляд богемы, кадровые перестановки.

Больше всего меня поразило в этой книге: нигде и никогда, ни при каких обстоятельствах ни слова о жизни глубинной России. Ни слова о народе, будто его рассчитали раз и навсегда еще при первых ельцинских шагах. Ни слова о нас, о тех, кто не на Америку глаза пялит, а пытается отстоять Россию. Для них мы просто не существуем. Все радости и неприятности, победы и временные отступления только там, в орбите кремлевской и околокремлевской шарашки. Все остальное, если оно где-то есть, – неинтересно и не важно. И только однажды автор обращает свой взгляд на Россию. Зато какой взгляд! В тот день, когда Евгений Примаков развернул над Атлантикой самолет, узнав о начале бомбежек Югославии, кремлевская журналистка сорвалась, не скрывая лютой ненависти к Примакову:

– Это моя страна, а не Примакова!

До нас, правда, дело не дошло. И о том, что эта страна может быть еще и нашей, воображения не хватило. И, если бы нашелся кто-то, кто бы напомнил ей о нас, она, думаю, искренне бы удивилась: «А это кто такие?»