Помоги проекту - поделись книгой:
В вину Чехову ставится теперь даже и его поездка на Сахалин. Зачем, дескать, это ему надо было? Не хватало славы? Славы хватало. По-иному надо смотреть: как хватило у этого отнюдь не богатырского сложения и уж отнюдь не богатырского здоровья человека мужества и силы на более чем десятитысячное бездорожье, которое нынче и представить нельзя. И все для того, чтобы и Сибирь понять, и несчастным каторжанам помочь. И ведь помог, насколько это возможно было, и ведь по его следам поехали затем другие (прежде всего – врачи) с тем же желанием помочь. И заново открыл он Сахалин для всей матушки России.
Томск по пути на крайний восток Чехову не очень понравился. И он не скрыл этого: и люди заходили к нему в гостиницу не располагающие к серьезным беседам, и город показался скучным. Может, погода подействовала. Бывает. Чехову можно и простить, и попытаться понять его. Томичи не простили, если позволили выставить его образ в уродливом виде. Автор скандального памятника Антону Павловичу, некий Леонтий Усов, где угодно мог завестись с проявившимися в нем вкусами, эта порода ваятелей особенно размножается в хлябкие времена. Но ведь должно же в Томске, университетском городе, существовать и здоровое общественное мнение, есть там и городская власть, которой должно быть небезразлично, в какой позе выставляется здесь Чехов и тем самым их город. Я хорошо знаю, сколь многие в Томске этот, с позволения сказать, «памятник» не принимают, знаю, что они протестовали и продолжают протестовать против него. Безрезультатно.
Об Иркутске Чехов, также побывавший в нашем городе, отозвался почти с восторгом. Но почему-то я уверен, что, будь его мнение совсем иным, иркутяне все равно не позволили бы издевки над Антоном Павловичем. Нехорошо.
А почему же, спрашивается, так ополчились на Чехова именно в его юбилейные дни? Не совсем вроде прилично. Да потому, думаю, что прочитали Антона Павловича по поступившим наводкам пристальней и отыскали у него страницы, где обнаруживается «еврейский вопрос». Совсем небольшой, если так долго всерьез не обращали на него внимания, но теперь все-таки обнаружили. Ну и все: ату классика, ату! И юбилей выбрали не случайно: слышнее и больнее для нашего брата. На войне как на войне.
А то, что в книгах Чехова существует и русский вопрос, и куда в большей степени, это так и положено.
– Опустошение душ людских, о котором мы сегодня с вами говорим, низведение их с нравственной высоты в яму, в грязь, в болото, не может не сказаться буквально на всех сферах нашей жизни. В том числе и на спорте, о котором в последнее время много говорят в связи с крайне неудачным выступлением наших спортсменов на зимней Олимпиаде в канадском Ванкувере. Да, разрушена советская система подготовки спортсменов, и это, безусловно, сказалось. Но, по-моему, дало о себе знать и нравственное, духовное разрушение людей. Ставка на одни лишь деньги явно себя не оправдывает. Если нет у соревнующихся сильного патриотического духа, то не действуют и посулы «куршевельца» Прохорова, обещавшего «миллион евро на двоих за победу». Он, Михаил Прохоров, становится теперь, похоже, чуть ли не главным спонсором в спорте. Рассказывали о грандиозных хмельных приемах в так называемом «Русском доме» на Олимпиаде, о бурных возлияниях там. Но, увы, нашим спортсменам это перенесение куршевельских нравов в Ванкувер не помогло – напротив, судя по всему, еще более деморализовало.
Есть у меня и еще одно конкретное наблюдение на сей счет. Телеканал НТВ показал обсуждение в студии олимпийских итогов. Присутствовал там и редактор прохоровского журнала «Русский пионер» – упоминавшийся Андрей Колесников. Так какую же главную рекомендацию высказал он как вывод из российского провала на Олимпиаде? Надо как можно больше закупить иностранных тренеров!
Вот вам и вся премудрость. Наши отечественные тренеры обеспечивают громкую славу китайским спортсменам, а у Колесникова и его патрона Прохорова – вся надежда на западных учителей. Вот до чего в плоть и кровь впиталось восхищение перед всем иноземным, заемным, «не нашим». А можно ли прийти к большим победам, опираясь не на свои силы и опыт? Можно ли вообще хоть в чем-то стать победителем, если за душой – ничего?
– Деньги, деньги, деньги!.. И чем дальше, тем чаще произносят это заклинание и тем больше поклоняются ему. Много ли получали советские спортсмены, раз за разом побеждавшие и на Олимпиадах, и на мировых первенствах? Да нет, не за деньги, а за честь Отечества сражались они, и это вдохновляло их больше, чем теперешние барские посулы. Спорт начинался в каждой школе и продолжался в университетах и институтах. В армию ребята шли не из-под палки, а там непременное закаливание и тренировки тела и духа. Все происходило в общем процессе воспитания, а уж затем лучшие, талантливейшие, показавшие свои недюжинные способности могли окончательно отдаться спорту.
Деньги, деньги, деньги… Я не могу понять… Почти все понимают и признают это необходимым, а я, дурак, никак не дотумкаю. Не могу понять, почему в футболе, баскетболе, хоккее и много где еще мы не можем обойтись без «варягов» и платим им бешеные деньги. А своих ребят продаем в иностранные клубы. Что это за рекогносцировка, к чему она? Когда наши хоккеисты в 70-х, кажется, годах высадились в Канаде, стране лучшего в мире хоккея, и принялись игру за игрой выигрывать у хоккейных законодателей, не было у нас и не могло быть ни одного «варяга». На всем своем побеждали и десятилетиями никому не уступали. И не требовались для этого барские деньги подозрительного происхождения от господ Абрамовича и Прохорова.
– Не могу не привести еще одно – прямо-таки знаковое, программное! – высказывание, прозвучавшее недавно из уст главного идеолога власти – первого заместителя руководителя президентской администрации Владислава Суркова. В связи с проектом создания супермодного «иннограда» под названием «Сколково», где ставка тоже делается на импорт (в данном случае – на импорт не тренеров, а научных мозгов), этот идеолог заявил: «Быть патриотом сегодня – это желать как можно большего количества иностранцев, работающих в России». Что можете сказать на сей счет?
– Ну, тут уж, как говорится, без комментариев. Трудно придумать более странный патриотизм и более нелепых патриотов…
Виктор Кожемяко
Великая боль души, которая спасает
Вместо послесловия
Если прочитаны эти беседы, запечатлевшие голос выдающегося русского писателя в самое тяжелое для Родины время, мне остается, хотя бы коротко, сказать о том, чем конкретно они были вызваны и как родились.
Черный октябрь 1993-го… Залпы танковых орудий в центре российской столицы только что довершили расправу над Верховным Советом, ставшим одним из последних оплотов сопротивления ельцинскому беспределу. Ночью, как тати, собрали «победители» трупы убитых и тела раненых, развезли тайком по разным концам Москвы. Закопченное здание на Краснопрес ненскойнабережной печально дымится. Газета «Правда», в которой я работаю, и «Советская Россия», где печатаюсь, указом Ельцина закрыты.
А между тем в других газетах развернулась самая настоящая вакханалия, активными участниками которой стали «демократические» писатели. И сколько кровожадности обнаружилось вдруг у тех, кто еще недавно вовсю болтал о гуманизме и общечеловеческих ценностях! «Писатели требуют от правительства решительных действий» – так заявлено в коллективном письме, которое опубликовали «Известия» и под которым поставили свои подписи аж 42 литератора. «Решительные действия» означают: никакой пощады оппозиционным изданиям и партиям, не церемониться с ними, добить, окончательно запретить.
Но даже на этом разнузданном фоне поразило меня интервью одного из вышеупомянутых «подписантов» корреспонденту «Подмосковных известий». Не кто иной, как слывший тонким лириком Булат Окуджава, на вопрос, какое впечатление произвел на него расстрел Дома Советов, проявив полную откровенность, беззастенчиво ответил: «Я наслаждался этим».
Как такое может быть?! Чтобы поэт наслаждался кошмарным зрелищем кровопролития, публичным убийством десятков и сотен людей…
До сих пор остро помню состояние психологического шока, вторично пережитое после расстрела. Казалось, невозможно стало дышать. И я тут же начал думать, кто из писателей, коллег Окуджавы по литературному труду, мог бы понять и разделить это мое потрясение.
Кто? Словно голос свыше услышал я в те минуты: Валентин Распутин.
Он уже тогда был классиком русской литературы. О нем уже без колебаний можно было говорить: великий русский писатель. Но ведь был тоже очень большой писатель – Виктор Астафьев, а его подпись, однако, завершила список 42-х под призывом «решительных действий». Так обратился к ельцинскому режиму. Вместе с Окуджавой.
Почему ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах не мог я представить в том списке имя Валентина Распутина? Да потому что твердо знал: совесть ему не позволит. Вот и голос свыше, назвавший именно писателя Распутина моим потенциальным собеседником на тему о самом горьком и наболевшем, конечно же, в первую очередь подразумевал его совесть.
До того времени мы с Валентином Григорьевичем не встречались ни разу. Как писателя я его, разумеется, очень любил. Начиная с «Денег для Марии», «Уроков французского» и других ранних рассказов. На страницах «Правды» он печатал интервью и статьи в защиту Байкала, против поворота северных рек. Запомнилось и острое его письмо в соавторстве с Юрием Бондаревым и Василием Беловым, бившее тревогу по поводу состояния нашей эстрады и вообще так называемой массовой культуры, к которому она скатилась в годы «перестройки».
Но как он отнесется к предложению побеседовать, если имеется в виду напечатать его слово в «Правде» уже иного времени и совсем другого положения? Когда она не главная газета страны, а одна из ставших в оппозицию к новой власти. Только что с неимоверным трудом в очередной раз удалось отстоять возобновление ее издания и само историческое имя газеты, которую – власть даже не скрывала этого! – по всем раскладам должны были уничтожить. И я, увы, не раз сталкивался при обращении к некоторым из прежних авторов «Правды» с категорическим отказом или вежливо-лукавым уходом от предложения выступить в ней.
Валентин Григорьевич согласился мгновенно. Более того, когда я слушал его доброжелательный голос в телефонной трубке, мне показалось, что он чуть ли не ждал подобного предложения. Значит, у него было желание высказаться, а что это будет трибуна «Правды» его не только не смущало, но, как я понял, наоборот, в создавшихся условиях по-своему вдохновляло.
И вот я у него дома. Начинаю с потрясшего откровения Окуджавы, которое, сразу чувствую, потрясает и его. Вообще, первое и главное чувство, впоследствии все больше во мне углублявшееся, – это близость, даже родство душевного состояния. Право, совсем не часто мне как журналисту доводилось ощущать такую душевную близость с теми, кто становился моим собеседником, так сказать, по долгу службы. Здесь же возникло не только удивительное взаимопонимание, но, я бы сказал, взаимочувствие, при котором разговор обретает особую доверительность.
Причем ведь нельзя сказать, что мой собеседник как-то специально старался для этого. Человек, по натуре сдержанный, отнюдь не склонный к раскрытию души нараспашку, он говорил ровным голосом и находился в постоянной сосредоточенности, из которой, казалось, вывести его на нечто постороннее никакой силой невозможно.
Да, он был до предела сосредоточен. Не одним лишь разумом, а и чувством. И преобладала в нем – это доходило до меня почти физически – великая, всепоглощающая, неизбывная боль.
Боль за Россию. За то, что с нею и в ней происходит. За ее сегодняшний и завтрашний день.
Вот что определило основной настрой нашей первой беседы, а затем и всех последующих, которые постепенно станут регулярными, продолжаясь каждый год.
Позволю себе высказать здесь одно соображение, давно уже во мне утвердившееся. Состояние боли считается ненормальным для человека. От боли принято лечить. Однако последнее двадцатилетие в России что-то в этом традиционном представлении перевернуло, если, конечно, говорить о состоянии не физическом, а душевном.
По-моему, душевно и духовно здоров у нас нынче тот, у кого душа болит за происходящее с Родиной, и наоборот, в лечении нуждаются не знающие такой боли, не испытавшие ее. Если не болит, значит, не побеспокоишься об изменении положения в стране. Значит, тебя оно устраивает. Кто-то специально заглушает возникшую боль разного рода средствами – от самовнушения до алкоголя и наркотиков, от современных развлечений до старинного колдовства.
У Валентина Распутина душа болит очень сильно и постоянно. Однако от этой боли он не бежит в бесчувствие, не старается любым способом избавить себя от нее. Как Спаситель через свое страдание вел к искуплению род людской, так в одном из достойнейших сынов России великая боль души за родную землю и родной народ несет надежду на общее наше спасение. Ибо если так сильно болит, то надо, обязательно надо, не временно устранять само это ощущение боли, а искоренять причины и источники ее. А они ох как глубоки, въедливы, коварны, какой разветвленной и ядовитой сетью пронизали всю жизнь страны, идя, конечно, от властного верха…
Что же толку в этих наших беседах, переполненных истовой болью и длящихся столько лет? Валентин Григорьевич тоже задается таким вопросом. В одной из своих статей он написал, что мы не обольщаемся слишком большими результатами, и это верно. Обольщаться не следует. Однако, я думаю, Валентин Распутин тысячу раз прав, выражая надежду, что и те результаты, которые есть или все-таки могут быть, придутся кстати в той сумме, из которой должно же в конце концов сложиться усиление нашей Родины, призванной вернуть себе духовную мощь, свет великой культуры и социальную справедливость.
Сегодняшний читатель прикоснется в книге к мыслям и чувствам выдающегося современника, наделенного не только уникальным талантом, но и обостренной совестью, особым чувством чести. Прикоснется – и, хочу верить, что-то очень необходимое возьмет себе в помощь.
А читатель будущий обратится к этим беседам, дабы узнать, чем жил в труднейшие годы великий писатель и великий патриот Земли Русской. Конечно, он, писатель Валентин Распутин, – прежде всего и больше всего в своих повестях, рассказах, очерках. Но вот так случилось, что из года в год все последнее время, обозначающееся в 2012-м его семидесятипятилетием, длились и откровенные эти разговоры по самым острым, самым важным для Отечества проблемам. Печатались в «Правде» или в «Советской России», в «Советской России» или в «Правде». Каждый год, в течение уже многих лет. Так что сложился если не дневник, то своего рода ежегодник, в котором последовательно запечатлялось многое из того, что особенно волновало, тревожило, озабочивало Валентина Григорьевича Распутина – при переходе из века в век, из тысячелетия в тысячелетие.
Я знаю, ему эта многолетняя работа, которая, надеюсь, еще продолжится, по-особому дорога. Как документ времени? Нет, пожалуй, даже более, гораздо более того. Как свидетельство души во времени. А работал он над текстами этих бесед по-писательски – по-распутински, я бы сказал. Предельно кропотливо и тщательно, выверяя каждое слово и малейший нюанс. Так же, как работает над повестью, рассказом или очерком.
Значит, и это неотъемлемая часть творчества большого русского писателя на крутом рубеже биографии его Родины, которую он любит поистине больше жизни.
Валентин Распутин
«С нас хотят содрать последнюю кожу»
Об этой книге
Книга «Боль души» родилась из бесед, которые мы с Виктором Стефановичем Кожемяко ведем с 1993 года. Первый наш разговор состоялся вскоре после расстрела Верховного Совета, а затем появилась потребность его продолжать. Потому что много острых вопросов в нынешней жизни, требующих обсуждения.
И говорим мы обо всем откровенно, до последней откровенности. Скрывать ничего не надо. Они, противники наши, не скрывают ничего – а нам чего же стесняться? Отклики на книгу, которые мы получаем, подтверждают: только так и следует вести разговор.
О состоянии культуры
Постоянная наша тема – это культура. Что происходит с ней в России сегодня? Вот недавно я прочитал слова Тихона Хренникова, сказанные им в прошлом году, накануне смерти. Он сказал: «Нет культуры – нет государства. Есть культура – есть государство». А ведь совершенно точно!
Без культуры ну какое же может быть государство, если нет воспитания? Без культуры ну какое же будет государство, если по телевизору распевают те песни, которые мы слышим, например, в Новый год? Это же ужас! Это прямо-таки голоса с Лысой горы, и причем с каждым годом все «лучше», все больше. И некому, как видно, остановить. Да что там некому – не хотят остановить!
Ведь сколько уже лет творит Швыдкой свое подлое дело в культуре. Мы от Союза писателей отправляли письмо президенту, протестовали, заявляли, что не хотим мириться с таким руководителем культуры. И вот вроде бы пришел новый министр. Но мы же видим: у этого министра культуры нет возможностей влиять на культуру! Потому что все фактически осталось у Швыдкого.
А он явно поставлен для того, чтобы разрушать культуру. Судя по всему, задание ему такое дано, потому и чувствует себя столь уверенно. И ведь он, Швыдкой, не один такой.
То, что делается сегодня в образовании и культуре, – это все равно что сдирать кожу с человека. Кажется, с нас хотят содрать последнюю кожу, до самого конца. Больно! Духовно и морально невыносимо больно.
О нынешней школе
Если же говорить о школе, то там все еще страшнее, гораздо страшнее. На что ребята обречены? С этим так называемым единым государственным экзаменом, с этими «тыками»-тестами разве могут они получить настоящее образование? Неудивительно, что многие из школы выходят просто безграмотными.
Мне известно, что в Московском государственном университете некоторое время назад стали организовывать курсы русского языка для поступающих. Настолько они безграмотны. Не знаю, существуют ли эти курсы сейчас, но какой все-таки тревожный симптом!
Да, русский язык молодые знают все хуже и хуже. В семьях надеются, что государство, как это было при Советской власти, научит детей самому необходимому, а ничего не получается. Школа сегодня для многих учеников – это почти гибель. Много пишут об этом, много говорят. Но все остается без изменений. Потому что государство думает иначе.
Особенно душа болит за деревню, где школы, так называемые малокомплектные школы, теперь сокращаются. Какая же Россия без деревни? Когда-то Шукшин говорил: как ни посмотришь в черной рамке (то есть в газетном некрологе об ушедшем великом человеке) – наш, деревенский.
Мне одна учительница написала из села, как ей приходится хитрить, чтобы увеличить число часов для русского языка и литературы. Пускай, дескать, они там «наверху» свое придумывают, а я действую по-своему. И у меня получается на один или даже два часа в неделю больше, чтобы учить детей родному языку. Но много ли таких учителей? И будет ли их со временем больше?..
Сейчас, говорят, рождаемость повышается, что само по себе, конечно, хорошо. Но ведь детей малых подкарауливают со всех сторон! Швыдкой подкарауливает, нынешняя школа, соблазны всякие. Чтобы сделать не человеком, а неизвестно кем.
О нашей призванности и нашем стоянии
Наверное, я нарисовал довольно мрачную картину. Если продолжать эту «Боль души», то продолжать ее придется, видимо, долго. Однако и стоять придется, поскольку веры в лучшее будущее и надежды терять нельзя.
Стоять надо! Бывает так, и у меня бывает: приглашают куда-то на хорошее дело, а уже устал, уже и годы, и не хочется никуда идти – тянет просто с книжкой посидеть. И отказываешься. А потом совесть среди ночи просыпается: почему отказался? Ведь полезное, нужное дело, о важном будет разговор, а ты все-таки отказался.
Ну да, усталость, возраст, но надо идти до последнего. Носят ноги – иди, есть о чем говорить – говори. Я думаю, это наша призванность: ни в коем случае не молчать, не устраняться, не уходить оттуда, где ты нужен.
И я знаю: так не получится. Как бы мало сил ни оставалось, все равно надо подниматься, и отвечать на вопросы Виктора Стефановича, и во что-то ввязываться, где-то выступать, кому-то помогать.
В книге мы не теряем надежды, что победим. Давайте работать для этого.
Виктор Кожемяко
Ожидание спасения или катастрофы?
Валентин Распутин и другие в новом документальном фильме «Река жизни»
О том, что такой фильм задумано создать, услышал я впервые от Валентина Григорьевича Распутина весной 2009 года. Именно тогда писателю предложили отправиться в путешествие по Ангаре – от истоков до устья. Путешествие не праздное, а, можно сказать, творческое, с посещением мест, особенно памятных и дорогих для автора «Прощания с Матерой», который здесь же и родился. Не знаю точно, кто стал инициатором идеи, но поплыли вместе с Валентином Григорьевичем известный литературный критик Валентин Курбатов и книжный иркутский издатель Геннадий Сапронов, а также кинорежиссер-документалист Сергей Мирошниченко со своей операторской командой, снимавшей день за днем все происходящее в пути.
Через год, летом 2010-го, путешествие планировалось продолжить в том же составе, однако это не сбылось: Сапронов неожиданно скончался – сразу после завершения первого этапа экспедиции. Мирошниченко долго работал над отснятым материалом, из которого и родился фильм под названием «Река жизни». Он был показан по телеканалу «Культура» 17 и 18 мая 2011 года.
Личные трагедии на общем мрачном фоне
Впрочем, полное название завершенного двухсерийного фильма – «Река жизни. Валентин Распутин». Дополнение не случайное. Имя выдающегося писателя должно было привлечь (и уверен, привлекло!) немало зрителей, которые иначе, может быть, и не включили бы телевизор. Но главное – имя Распутина в названии этой картины совершенно правомерно по существу. Потому что на нем, собственно, держится ее стержень: он – центральный участник и комментатор всех встреч, к тому же читающий по ходу фильма свой закадровый текст, через его творчество и жизнь рассматриваются многие злободневнейшие современные проблемы.
В общем-то, взгляд писателя на эти проблемы известен, высказывался не раз, в том числе на страницах «Правды». И читать или слышать проникновенное его слово – впечатление всегда очень сильное, но вот одновременно видеть вместе с ним и вместе переживать – тогда, оказывается, еще сильнее.
Видеть нынешнюю Россию по берегам великой сибирской реки… Разруха. Развал. Запустение. Захламление. Безработица. Безысходность…
Вскоре после поездки, заметно подавленный всем виденным и слышанным, Валентин Григорьевич сказал мне так:
– Не только больно и горько, а невыносимо тяжело. Вон Геннадий не вынес…
Это о Сапронове. Действительно, внезапная кончина участника фильма, еще далеко не старого, очень энергичного и внешне вроде бы вполне здорового, представляется в чем-то знаковой: сердце не выдерживает тяжелейших ударов сегодняшней жизни.
В фильме Сапронов рассказывает, как убили его двадцатипятилетнего сына. Просто шел по улице человек, а навстречу несколько таких же молодых: «Не понравилось, что человек идет, взяли и убили…»
Рассказывает, как хоронил недавно племянника, погибшего от наркотиков. А вокруг могилы сгрудились такие же молодые и… обреченные. «Приехали мы в сороковой день – кладбище уже метров на двадцать пять подвинулось дальше. И все могилы молодых: человек пятьдесят за сорок дней. И это ведь только на одном из кладбищ Иркутска! А по всей России? Война – самая настоящая, большая…»
Другой сотоварищ Распутина в поездке, Курбатов, прибыл из Пскова, где только что похоронили тогда замечательного искусствоведа, художника-реставратора, публициста Савву Ямщикова. Сам же Валентин Григорьевич постоянно несет в себе неизбывную боль после гибели дочери в авиационной катастрофе. Тоже знаковой, отражающей суть трагичного для России времени. Как и катастрофа на Саяно-Шушенской ГЭС, происшедшая месяц спустя после писательского плавания по Ангаре к Енисею.
Не сказать об этом в фильме и не показать кадры той страшной трагедии (одной из множества за последние двадцать лет!) было невозможно. И вот какое слово слышим на фоне этих кадров от Распутина, потрясенного, как и все мы, небывало сгустившейся чередой катастроф:
«Всегда казалось само собой разумеющимся, заложенным в основание человеческой жизни, что мир устроен равновесно, и сколько в нем страдания, столько и утешения, сколько белого дня, столько и черной ночи. Да, впереди всегда маячил плотный берег, и в любом крушении всегда оставалась надежда взойти на него и спастись. Теперь этот спасительный берег куда-то пропал, уплыл, как мираж, отодвинулся в бесконечные дали. И люди теперь живут не ожиданием спасения, а ожиданием катастрофы…»
Отчего душа болит, кричит и плачет
Все это отразилось в фильме, который с первых кадров до конца, на все три часа обеих серий, печальный получился, как безотрадным было и само путешествие. Не вносит света даже встреча с родным селом писателя.
– Тут детей-то рожали всегда немало, – размышляет он перед школьным зданием, при его участии построенным и торжественно открытым несколько лет назад. – А теперь обидно за эту прекрасную школу, в которой остается… Да никого уж не остается!
И все чаще рождаются дети-уроды. Пьянка безудержная, дикая. Причина?
– Люди остались совсем не у дел… Видно, что уже нет ничего, чтобы как-то оправдывать свою жизнь. Только деньги. Деньги – и все. Пустота!..
Сюжет картины не задан, он сам собой развивается вместе с движением катера и его пассажиров. Где-то они причаливают и выходят. Их либо приветствуют хлебом-солью (значит, знали, кто в гости?), либо встречи происходят неожиданные. Но везде – обращения к любимому писателю как к человеку, который непременно поймет и, может быть, поможет, везде – откровенный разговор. О чем же?
– Душа болит. Поглядите на нашу Сибирь-матушку. Погибает она, погибает. Вложений-то никаких нет… Так что наказ такой: Сибирь поднимать надо!
– Сейчас отток населения из Усть-Илимска. Уезжает молодой человек. Здесь не остаются студенты, никто не остается, потому что перспективы не видят.
– Знаете, как у нас леспромхоз закрывали? Говорят, обанкротился. Так приехали с автоматами омоновцы. Забрали всю технику – и конец…
– Эти совхозы строились как планово-убыточные. Когда мы поднимали вопрос о нерентабельности таких предприятий по северам, нам говорили: ваша задача – вырастить мясо и свежее молочко, не ваша забота, во что это обойдется. А потом жизнь переменилась, и сказали: вы должны обходиться собственными средствами. За границей сельское хозяйство дотируется государством на 50–60 процентов и больше. Мы в России господдержку потеряли, и пошел развал агропромышленного комплекса…
– Все развалилось, всю Россию продали! Ее только название осталось… А Россия-то безработная, все дорого!.. А лес-то отсюда везут за бесплатно, нам ничего. Но нас бы не было – и государства бы не было. Мы работяги…
– У меня сын, а у него четверо детей. Он четыре тысячи получает и его жена – четыре. Попробуй на восемь тысяч такой семьей проживи! Я ложусь с этой думой и встаю с ней. Тяжелая, очень тяжелая жизнь…
– Наша деревня Кеуль организована была в 1687 году, а теперь в связи с тем, что она попадает в зону затопления Богучанской ГЭС, эта деревня закрыта. И 54 семьи жителей перевезены в село, которое расположено в трех километрах отсюда. Но особенность села такова: на его территории нет ни одного работающего предприятия. Населению существовать не на что…
«Заливайте нас, товарищ Дерипаска! Заливайте!..»
Здесь подошел я к теме, которая, при всем многообразии сменяющихся в фильме тем, изначально определялась его авторами как центральная. Строительство еще одной ГЭС на Ангаре – Богучанской. А значит, создание еще одного водохранилища, затопление прибрежных сел и деревень, снова обжитая земля и родные кладбища обречены уйти под воду…
Словом, очередное прощание с Матерой. И ожидаемо возникают в фильме Сергея Мирошниченко кадры из другого фильма – «Прощание», снятого по знаменитой повести В. Распутина Ларисой Шепитько (она погибла, когда шли съемки) и Элемом Климовым. Возникают апокалиптические поджигатели домов, «расчищавшие» место перед затоплением. Повторяется скорбное лицо великой белорусской актрисы Стефании Станюты в роли Дарьи, вещающей с экрана: «У кого нет памяти, у того нет и жизни…»
Поделиться книгой: