Помоги проекту - поделись книгой:
Стол был сервирован на две персоны обожаемым Нилкой керамическим сервизом – в глаза бросались яркие синие пятна тарелок на белой скатерти.
В центре композиции возвышался обернутый в рогожу и подпоясанный бечевкой горшок с лиловым гиацинтом – вот он, виновник, ввергший Нилку в заблуждение. С духами она поторопилась, но все остальное…
Обескураженная Нилка обернула лицо к Вадиму:
– Кому это все?
– Для тебя, – перевирая мотив, запел Вадим, – для тебя, для тебя самым лучшим мне хочется быть.
Ревность, коброй дремавшая на сердце после разговора с Томкой, подняла голову и угрожающе шевельнула хвостом.
– Не ври, ты не знал, что я приеду! – сжала кулачки Нилка, отступила и неожиданно для себя разрыдалась от злости. Да за кого он ее принимает, трепло несчастное?
Благодушное настроение Вадима испарилось.
– Прекрати истерику. Я позвонил в агентство, и мне сказали, что ты взяла билет.
– Они не знали, что я заеду домой!
– Тоже мне, бином Ньютона. Тебя нетрудно просчитать!
Нилка ощутила под ногами бездну: они ссорятся, и виновата в этом она. Какая разница, откуда Вадим узнал, что она приедет? Может, это сердце-вещун ему подсказало? Скорее всего, именно сердце – до Лондонской недели есть время, и ничего удивительного, что она в последнюю минуту решила на эти несколько дней прилететь домой.
Никакие аргументы не действовали, слезы не останавливались.
– Сейчас, сейчас, я больше не буду, – испуганно бормотала Нила, – я уже успокоилась.
Размазывая по щекам потоки, с виноватым видом потянулась к Вадиму, он принял ее в объятия, и Нилка успокоенно затихла.
От плеч Вадима, от его губ, рук, голоса, от запаха кожи в груди у Нилки разрасталась нежность.
– Я так соскучилась, – прошептала она и потерлась о Вадима мокрой щекой.
– Ты пока сходи в душ, рева-корова, а я посмотрю, что там с мясом. – Вадим хлопнул зареванную любовницу пониже спины и подтолкнул к ванной.
– Корова?! – пришла в неописуемый ужас Нилка.
– Черт возьми! Ну, что ты на самом деле как маленькая, – поморщился Вадим, – это же чисто фигура речи. Ты у меня газель.
В Нилкиных ресницах еще блестели слезы, но она улыбнулась счастливой улыбкой, коротко кивнула и поскакала в душ.
В ванной, сняв заколку, тряхнула головой и запустила пальцы в волосы. Как же она устала за четырнадцать часов в «Боинге» и как же хорошо дома!
Вообще с волосами что-то нужно делать, вид у них неважный. Тусклые, с посеченными кончиками. Нилка еще раз встряхнула головой.
В это мгновение взгляд ее зацепился за какой-то предмет на полке и остановился.
Рядом с туалетной водой Вадима, его станком и кремом для бритья нагло устроилась чужая заколка для волос – «банан»…
«Нет», – взметнулось в оглушенном сознании. «Да», – говорила заколка.
Стены покачнулись, Нилка поднесла ладонь ко рту и зажала вопль. Только не это!
Смотреть было не так страшно, как думать. Нилка готова была рассматривать заколку сколько угодно долго, лишь бы одна страшнее другой мысли табуном не ломились в голову. А они ломились. Безжалостные и откровенные. Убийственно безжалостные, дьявольски откровенные и красочные.
«Ты дала себе слово заранее все простить Вадиму, все семь смертных грехов, и прелюбодеяние в том числе, – напомнила она себе. – Вот и представился случай. Давай, тренируй волю».
Нилка всмотрелась в свое отражение – перед ней стоял другой человек. Мышцы поехали вниз, уголки рта страдальчески опустились, веки отяжелели.
Неужели она не справится?
Нет, одна не справится. Только вдвоем. А лучше – втроем.
Нам нужен ребенок, ясно осознала Нилка, и несчастное выражение сменилось решительным, морщинка между бровями спряталась, лицо разгладилось, в глазах появился лихорадочный блеск.
Никакой хандры, никакого отчаяния, улыбка, как на подиуме, и легкая походка. Она – лучшая в этом городе. Она, и только она достойна Вадима. Между ними не проползет никакая змея-разлучница.
…От мяса поднимался насыщенный пряный дух, но Нилка не испытывала голода. Вяло отщипывала от куска, совала в рот и держала за щекой – как в детстве, когда бабушка пичкала ее насильно. Глотала с усилием, только чтобы не расстроить Вадима – ведь он старался – и развлекала любимого разговорами.
– Какой-то жирной гадостью волосы перемазали, представляешь, мы несколько дней отмыться не могли. Вообще ничего не брало. Что я только не пробовала – бесполезно.
– Бриолин, наверное.
– И зачем, спрашивается? Обязательно надо выпендриться.
– Ну, на то они и стилисты.
– Кто-то даже средством для мытья посуды пробовал смывать эту пакость. Зато знаешь, какую я научилась готовить пасту? С томатами и базиликом! М-м-м… Пальчики оближешь!
– Здорово, – согласился Вадим.
– Быстро, дешево и сердито. И еще мне очень нравится теплый салат из курицы и баклажанов с рукколой.
– Ты полюбила готовить?
– Да.
– Идеальная женщина?
Нилка скромно потупилась:
– Не знаю, наверное.
– Приготовишь что-нибудь?
– Да хоть завтра.
– А танцы? – Вадим поднял изучающий взгляд. Он вообще все время присматривался к Нилке, будто привыкал заново.
– Ничего страшного, – легкомысленно отмахнулась она, – вместо танцев устроим романтический ужин.
На танцах у Нилки кружилась голова – невозможно же работать без отдыха, – но это был еще один ее секрет.
– За мной вино. – Вадим продолжал изучать Нилку, и она не знала, куда деться от его настойчивого взгляда.
– За мной поляна.
– По-моему, мясо тебе не нравится. Или ты не голодная? – неожиданно спросил Вадим.
– Не особенно. Нас кормили в самолете. Рыба красная была, салат из помидоров и чай с булочкой.
– Понятно. Только после перелета прошло больше трех часов.
Разговор Нилке активно не нравился. Нет, говорить о еде она могла сколько угодно, но чувствовать себя подопытной морской свинкой – к этому она готова не была. У нее все в порядке, и нечего ее рассматривать, как под лупой. Если только…
Если только Вадим не ищет повода придраться.
– Вадюша, я видела в ванной заколку для волос – чья она?
– Разве не твоя? – быстро ответил вопросом на вопрос Вадим.
– Нет, – Нила с сомнением и надеждой посмотрела на любимого, – у меня такой никогда не было.
– Ты просто забыла.
– Может быть. Я устала, – ухватилась за спасительную идею Нилка, – мне бы в постель поскорее.
– Давай я уберу, – предложил Вадим, – а ты иди ложись.
– Не хочу без тебя.
– Хорошо, – легко уступил Вадим, – я потом уберу.
После этой ночи Нилка уверовала в их любовь.
Откликаясь на ее мысли, богочеловек впервые за все время не воспользовался презервативом и не сдерживал себя – это было лучшим доказательством, это было лучшим подтверждением его чувств.
– Ты не боишься, что я залечу? – с лукавством спросила Нилка.
– А ты?
– Я – нет, – уверенно ответила она.
– Наконец-то, – прошептал Вадим, – я думал, что не дождусь этого. Все-таки без резинки – совсем другое дело.
Нилка изнывала от любви, открывалась навстречу и неумело изображала оргазм.…Это была вторая Нилкина самостоятельная вылазка за границу, но вкус новизны полеты еще не утратили.
Пугаясь и приходя в восторг от своей решимости, Нилка прошла паспортный контроль. Пока ждали посадку, загордилась собой, и место в салоне самолета заняла с видом утомленного перелетами бывалого путешественника, и продолжала собой любоваться весь полет. Кто эта незнакомка в джинсах, клетчатой рубашке и вязаной кофте?
Нью-Йоркская неделя моды плавно перетекла в Лондонскую. Лондонская должна была перетечь в Миланскую. Все говорило о том, что быть Нилке (Дуньке, Маньке) в Париже в этом сезоне! (Yes, yes, yes!)
– Ненила? – окликнули ее там, где она меньше всего ждала, – в аэропорту Хитроу.
Откуда-то было знакомо это «Ненила», и смуглый, с едва заметной сединой в висках тип в черной водолазке и с пиратской серьгой в ухе, который встречал ее на выходе, тоже был смутно знаком. Откуда-то она его знала. Они где-то встречались. Где это было? В каком-то загородном клубе, куда притащил ее Вадим. Нилка с трудом вспомнила: партнер Валежанина, Рене Дюбрэ!
– Бонжур! – Тип обнял опешившую Нилку и трижды приложился жесткой щекой к ее щеке.
– Здрасте, – невнятно пробормотала Нилка. Чувствовала она себя глупее некуда. Почему Вадим не предупредил, что ее будут встречать, да еще и Рене Дюбрэ? Почему-то меньше всего хотелось, чтобы сейчас этот смуглый француз оказался рядом.
– Готова к вертикальному взлету? – прощупывая Нилку пристальным взглядом из-под очков, тем временем спрашивал Рене.
Нилка была не вполне уверена, что правильно поняла француза, но ее настолько поразил его русский, что она на всякий случай кивнула:
– Готова.
Дюбрэ явно делал успехи – акцент почти исчез, выдавали иностранца в нем только интонация и логическое ударение.
В агентстве, куда привез ее Дюбрэ, Нилке выдали около ста евро на карманные расходы и вручили расписание кастингов – хвала и слава Валежанину.
Принцип «волка ноги кормят» с успехом заменил все другие принципы, Нилка рыскала по кастингам, таскала с собой джентльменский набор модели: туфли, увесистое портфолио, разговорник, косметику и карту Лондона.
Окрыленная пророчеством Вадима («Скоро тебя будут рвать между собой все ведущие дома моды»), Нилка послушно шла на поводу у судьбы.
Пророчество сбывалось: Нилкин типаж пользовался успехом – ее отбирали на показы известные дома моды, через день она с удивлением обнаружила, что время до конца недели расписано.
Все говорило о том, что в Нилкиной карьере начался новый виток. «Благодаря Вадиму», – не забывала добавлять Нилка, и сердце сжималось при одном его имени.
Съемки, примерки, репетиции, дефиле – Нилка вошла в ритм и кружилась, как балерина в шкатулке, и вдруг завод закончился.
Прямо на съемках для каталога одежды молодого немецкого бренда.
Фотограф, очевидно, считал каждую копейку за аренду студии: не отпускал команду обедать (Нилка и не рвалась, а другие члены группы были дрессированными) и совсем не устраивал перерывов. Должно быть, дед у парня служил в СС или надзирателем в Освенциме. Эта мысль пришла в Нилкину голову через шесть часов работы, но додумать ее Нилка не успела: софиты слились в одно белое пятно, и она ухнула в этот ослепительный свет.
Очнулась Неонила от того, что кто-то ее хлопал по щекам.
Слабость придавливала к полу, в ушах стоял шум, и Нилка как будто немного оглохла, но после стакана апельсинового фреша оклемалась.
– Арбайтен! – не разочаровал фотограф.
Нилка даже нашла в себе силы улыбнуться бледной улыбкой – не хватало добавить: «Нихт шлафен!» («Не спать!»).
Равнодушные руки уже освежали мейкап и поправляли прическу, уже слышались сухие щелчки фотоаппарата: арбайтен!
Все понеслось дальше, и Нилка так и не заметила, что ступила на черную полосу.…Вечерняя прогулка к Темзе и осмотр Тауэрского моста, тонувшего в иллюминации, завершилась праздником живота, который Нилка не сумела оценить по достоинству: с великим трудом проглотила маленький кусок пиццы и несколько ложек супа из мидий и почувствовала себя беременной слонихой.
– Почему ты не ешь? Тебе не нравится? – не на шутку всполошился Рене.
Внимание, которым окружил ее партнер Валежанина, раздражало Нилку, но она мужественно улыбалась:
– Нравится.
Обед Рене заказывал на свой вкус – Нилка все равно ни бельмеса не смыслила в итальянской кухне и сидела с приклеенной улыбкой, когда Рене пытался объяснить, из чего приготовлено блюдо.
– Ты сегодня ела? – не отставал Рене.
Раздражение против Дюбрэ усилилось: забота больше походила на провокацию. Она только-только добилась стабильного результата – сорок восемь и четыре кило.
В животе сосало все реже, а недавно Нилка с удивлением обнаружила, что за день съела горку зеленого салата и была абсолютно, совершенно сыта и счастлива. Да она просто человек будущего, усовершенствованный гомо сапиенс! Каких-то полтора килограмма, и она – стройная, конкурентоспособная модель!
– Да, – соврала она, – утром круассан съела с кофе.
– Извини, но, по-моему, тебе нужно немного набрать веса, – встревоженный взгляд Рене задержался на скулах собеседницы – они заострились в последние дни, – скользнул по шее и замер на кистях рук – они истончились.
– У меня идеальный вес, – моментально ожесточилась Нилка, – и за мной есть кому следить, так что расслабьтесь.
– Да-да, – тут же согласился Рене, – извини, если влез не в свое дело. Как ты себя чувствуешь? Наверное, без привычки трудно? Неделя была напряженной.
– Совсем не трудно, – выдавила из себя Нилка. В ушах опять стоял противный тонкий писк, и Нилка плотно закрыла глаза, стараясь от него избавиться.
Очевидно, она побледнела, потому что Рене снова встревожился:
– Выпей.
Нилка распахнула глаза – Рене протягивал ей бокал с вином.
Писк прекратился, в голове у Нилки что-то щелкнуло, будто включился автоответчик, и раздался голос Валежанина: «Считай калории».
– Спасибо, не нужно. – Нилка втянула носом воздух, пытаясь унять разгулявшиеся нервы. Этот субъект сведет ее с ума.
– Может быть, сегодня пораньше ляжешь спать? – не унимался французишка.
Боже мой! Сколько можно корчить из себя папочку?
– У меня вечернее дефиле, – сдержанно напомнила Нилка.
– Хорошо, – француз был сама сговорчивость, – после шоу тебя отвезет в гостиницу наш водитель.
Первый раз за вечер Нилка посмотрела на собеседника как на полезное насекомое:
– Вот за это спасибо.…Мир, наконец, расстелился перед Нилкой, а ей это вдруг оказалось ни к чему.
Неделя задержки искажала перспективу, расставляла совсем иные акценты.
Для Нилки это оказалось абсолютной неожиданностью.
Как и встреча с Вадимом.
Мультифункциональность Валежанина распространялась еще на четырех моделек, которых он притащил на кастинги перед Неделей моды в Милане, и порадовать любимого новостью у Нилки все как-то не выходило. Да они и виделись всего пару раз и то – мельком. Все, что успела сказать Нилка, – «нам надо поговорить».
– Как-нибудь поговорим, – рассеянно пообещал Вадим – в этот момент у него зазвонил телефон.
Присутствие девушек Нилка воспринимала через свое состояние, как сквозь ватный фильтр, и совсем не ревновала Валежанина. Наоборот, была великодушна, как принцесса крови, занявшая трон после кровавого переворота.
О том, чтобы метнуться к любимому, наплевав на жесткий график, и провести с ним ночь, не могло быть и речи.
Вадим остановился в загородной гостинице, и у Нилки физически не было возможности навестить его. На сон оставалось иногда четыре часа – критическое время, за которое полагалось восстановить физическую форму. Держалась Нилка в основном на адреналине.
За ночь любви можно было поплатиться карьерой – вот до чего все запущено, с грустью думала Нилка, – а следом за карьерой потерять любовь.
Настроение поднимали несколько дизайнерских вещичек, прикупленных в Лондоне: мотоциклетная куртка для Вадима и тельняшка для себя.
Нилка не гонялась за известными брендами, покупки ее были практичными (она еще не забыла, как бедствовала всю свою сознательную жизнь), а «свои» вещи угадывала по тому трепету, который испытывала, держа их в руках.
Она так мечтала порадовать Вадима, а вот поди ж ты – куртка все еще оставалась в пакете.
Она так хотела сказать Вадиму о беременности, а приходилось терпеливо выжидать момента.
Она так мечтала побродить по Милану с любимым, как когда-то по Мадриду, затеряться от всего на узких старых улочках, а вот, поди ж ты, ее опекает порядком надоевший Рене. Когда нужно и когда не нужно оказывается рядом, да еще и навязывает культурную программу.
– Ненила, – бубнил он, – у нас есть два часа, я предлагаю тебе посмотреть город.
Никакой благодарности к французу Нилка не испытывала, хотя, если бы не Рене, не увидела бы величественный Тауэрский мост, не попала бы на автобусную экскурсию по Милану.
– Ненила, – в очередной раз ввязался французишка, – у нас есть три часа. Скажи, что бы ты хотела посмотреть: скульптуру или живопись?
По большому счету, Нилка не горела желанием что-либо смотреть без Валежанина, и если бы воспитание позволяло, то послала бы Рене к черту.
– Может быть, мы с Вадимом сходим куда-нибудь, – робко высказалась она.
– Вадим просил передать, что сегодня не вырвется. Так что бы ты хотела посмотреть?
– А если ничего?
– Не ленись, – мягко упрекнул Рене, – ты в Милане! У тебя есть возможность увидеть то, что недоступно миллионам таких же, как ты, молодых девушек. Представляешь, как они тебе сейчас завидуют? Цени и пользуйся. Хотя бы в Дуомо давай сходим.
– Тогда… тогда что-нибудь в трехмерном изображении, – намекая на кино, сказала Нилка.
– Прекрасный выбор. Обещаю собрание средневековой скульптуры, – заговорщицки улыбнулся Рене, – такого не увидишь даже во Франции – это говорю тебе я, большой патриот своей страны.
После такого вступления Нилка окончательно поняла, что ей не хочется никуда тащиться, хочется валяться все три часа в постели, мечтая об их с Вадимом свадьбе, но отказать французу было неудобно, и Нилка, тихо злясь, уступила и битых два часа таскалась между надгробиями и мавзолеями.
И все два часа ждала звонка от Вадима, но он так и не позвонил.
Совсем отвык от нее, с печалью констатировала Нилка. Настроение было под стать мавзолеям, надгробиям и усыпальницам.…Дверь офиса была распахнута настежь. Нилка вытянула шею и осмотрела помещение – ни души.
За витражными окнами шумел Милан, в соседнем офисе царила суматоха, а здесь в полной тишине поблескивали никелем передвижные стойки, отдыхала перед показом невероятная, головокружительная коллекция.
Залитые солнечным светом творения кутюрье даже на расстоянии поражали воображение.
Как стреноженная лошадь, Нилка топталась на пороге и прядала ушами.
Никакому объяснению это не подлежало, но ее тянуло к коллекции как магнитом.
Музыка и гул голосов из общей гримерной сюда почти не долетали, и Нилка уступила желанию.
Если ее кто-нибудь застукает – она просто заблудилась.
Чувствуя себя нарушительницей конвенции, вошла и сразу от всего отрешилась.
Сначала Нилка не различала деталей – взгляд ее метался и жадно вбирал цвета – они были шикарно-аристократичными: палевый, молочный, кремовый, персиковый, папайя – кто-то просто подслушал ее мысли. Это были цвета, при взгляде на которые из Нилкиной груди вырывался протяжный вздох, похожий на стон.
Неожиданно Нилкой овладело странное сосущее чувство, похожее на ревность.
Пальцы ощутили тоску по куску материи – все равно какой, лишь бы она оказалась в полной и безраздельной власти.
В ту же минуту Нилка испытала странную легкость, как будто обнажилась перед собой и поняла: никаких желаний, кроме единственного желания создавать нечто невероятное из подобных тканей, у нее нет. И никакой страсти в ее сердце, кроме этой единственной, тоже нет…
Открытие испугало Нилку: это неправильно, это отвратительно! Нет! Это порочно. Нилка прижала руки к горлу: о господи, кто же она есть на самом деле?
Воровски косясь на видеокамеры, Нила продолжала переходить от одной стойки к другой, ласкала ткани взглядом и думала: как жаль, что она еще не доросла до таких вещей. Такие образы достойны демонстрировать только стильные блондинки вроде Жизель Бундхен и Кейт Мосс.
Только у них хватит вкуса пронести на себе изысканные луки, созданные из невесомого гипюра и батиста, льна и тяжелых, грубого плетения кружев, из нежнейшей замши и трикотажа крупной вязки.
Не нужны никакие экзотические цвета – только палевый, папайя и кремовый, как в этой коллекции. Чей это офис, кстати?
Усилием воли Нилка отлепила глаза от гипюровой паутинки карамельного цвета, устремилась к выходу и заглянула за распахнутую дверь.
На латунной табличке с внешней стороны были выгравированы два слова: «Мерседес Одди».
Мысли сорвались с места и понеслись аллюром: неизвестный модельер?
У кутюрье первый показ? Что, если Вадим проводит время с нею?
…Звонок на мобильный ворвался в поток гнетущих мыслей.
– Ненила? – как всегда, перевирая ее имя, звал Рене.
– Да.
– Завтра на кастинги ты не едешь, завтра у тебя примерка луков.
Нилка прижала трубку плечом и полезла в сумочку, где в тонком блокноте с тисненой надписью «Fashion Week in Milan» лежала ручка.
– Спасибо, а где?
– В торговом центре. Одиннадцатый офис, модельер Мерседес Одди.
У Нилки пропал дар речи. Да эта Мерседес Одди просто преследует ее!
– Алло? Ты меня слышишь? – забеспокоился Рене.
– Да! Слышу, поняла, – пришла в себя и заорала Нилка. – Спасибо!…Нилкин плохонький английский (откуда ему взяться – хорошему?) не позволял им общаться, но выражение счастья на Нилкиной физиономии не требовало перевода.
Примерка затянулась, и у Нилки перед глазами уже плыли белые круги.
Весьма кстати впившаяся в бок игла привела Нилку в чувство. Краски на лице ожили, мелькание кругов в глазах прекратилось, звон в ушах исчез.
– Скузи, – подняла голову и сочувствующе сморщила узкое личико Мерседес.
– Ничего-ничего, – прошелестела сухим ртом Нилка. Голос провалился куда-то внутрь.
Зрачки Мерседес расширились.
– Коза? Медико?
– Ноу, – мотнула головой Нилка, – не нужно. – Седьмым чувством она угадала, что Мерседес предлагает вызвать врача.
Не дождетесь. Стоит только сойти с места, как его тут же займут конкурентки.
Лучшие луки из коллекции – так, во всяком случае, считала Нилка – достались ей: длинное, в пол, льняное платье в этническом стиле, с объемной юбкой, прошитой деревенскими кружевами, с жилетом из замши темно-лососевого оттенка и немыслимой красоты палевое платье-плащ – тоже из замши – с замшевыми сапогами и замшевым баскским беретом. О том, что на свете существует такая невесомая замша, Нилка даже не предполагала.
Без ногтей, исколотые, руки Мерседес порхали по Нилке и напоминали о том времени, когда сама она еще портняжничала.
В эту самую минуту Нилка испытала острое чувство зависти – не к Мерседес, а к самой возможности шить. Предложи ей кто-нибудь сейчас бросить дефиле и пойти в подмастерье к Мерседес – Нилка не раздумывала бы ни секунды.
Она бы сидела на хлебе и воде, лишь бы учиться у такого мастера. Даже Валежанин не остановил бы ее…
Валежанин явно добавил кутюрье возраста – Мерседес было около сорока.
Нилке совсем не хотелось думать, почему любимый это сделал.
Крючковатый нос, узкие губы и выразительные карие глаза делали Мерседес похожей на грузинку. Сухая и аристократичная (вот откуда этот выбор цвета), она вызывала в Нилке своим мастерством экстаз, сравнимый с молитвенным.
– Ю о’кей? – волновалась Мерседес.
– О’кей, о’кей. – Нилка интенсивно затрясла головой.
В подмастерья тебе, Неонила, не светит – нужно учить язык.
Интересно, французский или итальянский?
– Скузи. Вы француженка? – отважилась спросить Нила.
– Француженка? – с милой полуулыбкой и вопросом в темных глазах переспросила Мерседес.
– Или итальянка?
– О! Итальяно, – закивала грузинистая Мерседес.
Значит, нужно учить итальянский.
Нилка подавила вздох. Какой к лешему итальянский? По идее через несколько месяцев ей нужно вернуться в техникум. По идее, через девять месяцев она должна рожать…
Попытка представить себя с животиком прилежной ученицей среди сверстников, на занятиях, с книжками и тетрадками потерпела фиаско. Что она станет делать в техникуме? Ее ровесники еще дети, а она – умудренная жизнью, опытная женщина. К тому же будущая мать.
Нилка впервые за эти две недели задумалась, не помешает ли ребенок карьере, и сразу отвергла эту мысль. Клаудии Шиффер и Водяновой не помешал, и ей не помешает.
Вспышки фотоаппаратов, дефиле, телекамеры, аплодисменты и – главное – шикарные наряды прочно вошли в ее жизнь. Калиф на час? Да! Ну и пусть. Безумие – отказаться от такой жизни. И потом – Вадим. Отказаться от Вадима?
Нилке стало грустно. Время идет, а она ни на шаг, ни на йоту не приблизилась к своей мечте. Все наоборот: чем успешнее проходят ее дефиле, тем глубже становится пропасть между ними – Вадимом и ею.
– Баста, – услышала Нилка и поразилась: за то время, что она переодевалась, аристократичная Мерседес преобразилась в базарную торговку.
Что-то привело Мареседес в ярость, она размахивала шпулькой для ниток – очевидно, дело было в неподходящем цвете.
Ноздри модельерши раздувались, глаза, несколько минут назад кроткие и умиротворенные, метали молнии. Потрясая платьем перед носом испуганной портнихи – толстушки со славянским лицом, Мерседес одним рывком оторвала приметанный подол юбки. Толстушка бросилась подбирать с пола все это великолепие, а Мерседес, бормоча себе под нос «Мамма миа» и «идиото», почти как Миронов в «Приключениях итальянцев в России», продолжала швырять вещи.
Не скрывая любопытства, Нилка таращилась на новую Мерседес, которая перед дебютом переживала жесточайший приступ стервозности.
После портнихи очередь дошла до фотографа, потом до стилиста. Прима выдавала тирады, возводила глаза к потолку, усиленно жестикулировала и топала ногами – накануне показа творец нуждался в живой, еще теплой крови. Распространенный прием вампира.
Стараясь не производить шума, Нилка заглянула в корзину с шитьем, забытую несчастной портнихой на окне. С края живописно свисали кончики атласных лент нескольких цветов. Облитые солнцем, они выглядели обещанием.
Руки сами потянулись к мотку темно-лососевого оттенка…
– Господи. – Нилка вдохнула всей грудью.
Приложила ленту к кружеву на оторванном подоле и все вместе поднесла к замшевому жилету. Цвета зазвучали и полились потоком, перекликаясь, как ручьи весной.
В это самое мгновение истеричные выкрики Мерседес прекратились, стремительный ветерок коснулся Нилкиной щеки.
– Коза фа? – раздался недовольный голос.
– Что вы делаете? – перевела встрепанная портниха – явно русская.
Нилка бросила быстрый взгляд на кутюрье.
– А вот что, – снова приложила ленту к подолу.
Сведенные к переносице брови Мерседес удивленно приподнялись.
– Беллисимо, – лицо ее просветлело, – белиссимо.
Быстрым движением Нилка приложила ленту к жилету и подняла на кутюрье глаза.
– О-о! – протянула Мерседес с любопытством глядя на белесую модельку. – Мольто бене, моль-то бене.
– Ну да, а когда я говорила, она слышать не хотела ни о каких лентах, – проворчала портниха.
– Ты откуда? – быстро спросила Нилка.
– Из Тулы. Очень хотела учиться у этой стервы. Нет, ничего не могу сказать – мастер она великолепный, но такая злюка, что иногда мне ее хочется убить.
– А как ты к ней попала?
– Это целая история. Приехала в Милан три года назад, и черт меня занес в ее магазинчик. Просто башню снесло – захотела стать дизайнером. Вернулась домой, отцу говорю: хочу учиться за границей. Валяй, говорит, я оплачу. Написала ей письмо, она ответила согласием. Так я и оказалась у нее в рабстве. Еще полгода потерплю ее выходки и поеду домой.
– Платишь ей?
– Первые полгода, а сейчас уже нет. Приняла меня в команду.
– Научилась создавать луки? – с замиранием сердца спросила Нилка.
– По мелочи. Так, как это делает она, – нет. Это дар свыше.…В ресторане из Нилки ключом била энергия, несмотря на позднее время, она смеялась, как никогда, много, шутила о завтрашнем авангардном шоу, репетицию которого чуть не сорвало романтическое свидание с Валежаниным.
– Представь, если мне лоб выбреют, а брови сделают желтыми или красными? Ты меня такую будешь любить? – Слово по-прежнему вязало рот.
Наконец-то они ужинали вдвоем. Наконец-то она все скажет.
Вадим не разделял ее игривого настроения, был сдержан и задумчив и под конец ужина огорошил вопросом:
– Нил, а какой у тебя вес сейчас?
– Сорок семь, – не задумываясь, соврала Нилка. Последнее взвешивание показало, что вес остается стабильным, несмотря на беременность, – сорок восемь и два. Она близка к идеалу! Она дожмет эти жалкие килограмм и двести граммов. Правда, почему-то стала мерзнуть, но это сущая ерунда.
– Точно?
– Конечно, – как можно убедительнее произнесла она, – ты мне что, не веришь?
– Это не я интересуюсь – это Ассоциация модельеров.
Смысл этих страшных слов дошел до Нилки не сразу.
В животе образовалась льдина – она вспомнила: в агентствах циркулировали неприятные слухи о нововведениях. Якобы модели, как какие-нибудь повара или нянечки в детском саду, должны представлять администрации справки о состоянии здоровья.– Ассоциация, – жалко улыбнулась она, – она что, может вмешиваться в показы?
– Да. В этом сезоне действуют новые правила: никаких моделек моложе шестнадцати и никаких моделек с критическим весом.
– Ко мне это не имеет никакого отношения, – излишне агрессивно запротестовала Нилка, – у меня вес в норме.
– Я что? Я не против.
Нилке отчего-то стало страшно. Бессознательно она вцепилась в угол скатерти, скомкала его и буквально впилась взглядом в любимого: Валежанин сидел отстраненный, со скучающей миной.
В этот момент Нилке в голову влетела ужасающая мысль: ее агент, ее букер, ее любимый мужчина стремительно становится прошлым, короткой любовной и фэшн-историей.
Страхи и волнения о справках и килограммах показались никчемными. Неужели?..
Нет! Она еще поборется за них – за свое будущее и настоящее. Начнет с того, что ради малыша съест сейчас все.
Нилка с отвращением посмотрела на заветренный кусок омлета с зеленью, мужественно наколола его на вилку и сунула в рот. Ком подкатил к горлу, омлет не проскальзывал в желудок. Черт бы все побрал! Кажется, ее сейчас стошнит! На глаза навернулись слезы.
– Тебе плохо? – издалека донесся голос Вадима.
– Угу, – промычала Нилка, прячась в салфетку.
– Черт возьми, что с тобой?
– Мне нужно выйти, – пробормотала из-за салфетки.
Вернулась Нила в тот момент, когда официант поставил перед Валежаниным стопку водки.
Опрокинув ее в себя, Вадим бросил в рот маслину, пожевал и флегматично поинтересовался:
– Может, ты объяснишь, что это было?
– Кажется, я беременна.
Все вышло совсем не так, как она представляла, совсем.
На долю секунды Нилке померещилось, что любимый мужчина испугался такой перспективы, но уже через секунду ему удалось с собой справиться. Может быть, благодаря водке.
– Не говори глупостей, – безапелляционно заявил он, – ты не можешь забеременеть.
Нилка так поразилась этому заявлению, что даже забыла обидеться:
– Почему это? Я что, по-твоему, не женщина?
– Да какая ты женщина, – Вадим вдруг ощерился, – у тебя уже мужские вторичные половые признаки появились. Ты что, не замечаешь, что покрылась шерстью, почти как я? Скоро усы будешь брить.
– Что? – проблеяла Нилка и зажала ладонью рвущийся вопль.
На них уже оглядывались, не хватало только забиться в истерике в публичном месте.
Слезы брызнули фонтаном: Вадим был прав, провались все пропадом!
С тех пор как она стала мерзнуть, тело покрылось пухом.
Чтобы скрыть этот прискорбный факт, дважды в день приходилось делать депиляцию рук и ног. Нилка терпела неудобства чисто технического плана – иногда приходилось сбривать ворс или пользоваться липучками прямо в дамской комнате. Но при чем здесь беременность?!
– При чем здесь беременность?
– Гос-споди, с кем я живу! – Взгляд Валежанина выражал смертельную скуку. – Ты разве не в курсе, что из-за дефицита массы тела развивается гормональная недостаточность? В этом состоянии женщина не может забеременеть.
– Откуда ты это взял? – Нилка смотрела на любимого расширившимися от ужаса зрачками.
– Оттуда. Читать литературу нужно.
– Но у меня задержка, – пролепетала Нилка.
Задержка – всемогущее слово, козырная карта всех фавориток – прозвучало плоско, совсем не так убедительно, как хотелось Нилке.
– Спорим, – Вадим и снизил голос до шепота, – твоя задержка – это никакая не беременность, это и есть гормональное нарушение.
Ликвидировав Нилкину безграмотность, он легко поднялся и так же легко бросил:
– Расплатишься, анорексичка.
Не дав Нилке опомниться, подлетел официант. Совершенно ничего не соображая, Нилка достала и протянула карту.
Гормональная недостаточность? Что за бред?
Завтра же она купит тест на беременность и умоет Вадима.
…Правда оказалась еще более удручающей.
Ассоциация модельеров, эта инквизиция от фэшн, действительно выдала новые рекомендации.
Тест показал одну полоску.
Задержка – козырная карта фавориток всех времен и народов, краеугольный камень отношений полов – оказалась мистификацией, как и все вокруг, как вся мода с ее кумирами и героями!
Совершенно раздавленная ссорой с Вадимом и предчувствиями, Нила проскользнула в гримерную.
В гримерной звучала музыка, сновали ассистенты и фотографы, царила деловая атмосфера дефиле, и Нилку отпустило.
Команда французского дизайнера готовилась к авангардному показу.
Тихо переговариваясь, Нилкой тут же занялись стилист и парикмахер.
Для начала на Нилкиной многострадальной голове устроили безумный начес. Начес был немедленно залакирован, и в центр, как в птичье гнездо, водружен миниатюрный черный колпак на резинке.
Довершил начатое макияж арлекина.
Нилка все еще рассматривала себя в зеркале, когда за спиной замаячили двое джентльменов и дама – все в деловых костюмах. Ангелы мести.
Вокруг Нилки все разом смолкло, она стояла, с каждой секундой отчетливей ощущая изоляцию, и физически ощущала ужас, сковавший сердце.
– Прошу прощения, – обратился к Нилке по-русски один из посетителей.
– Да? – Рука бессильно повисла, зеркало выпало. Нилкин отсутствующий взгляд отметил трещину, прострелившую амальгаму.
– Вы Неонила Кива?
– Да, это я.
– Вам придется пройти с нами.
– Зачем? – без выражения спросила Нилка – жалкая попытка оттянуть момент истины. Все было ясно. Каким-то образом она уже знала, что последует за этим конвоированием.
Революционная «тройка» приговорила ее к расстрелу. Приговор будет приведен в исполнение немедленно. Ее выведут за угол и расстреляют по подозрению в заговоре против красоты и здоровья.
– Простая формальность, – скупо улыбнулась дама.
Обтекаемая фраза вызвала всплеск активности в организме. На Нилку обрушился поток детских мыслей: «А вдруг… А если…»
Если бы только это было возможно, если бы она превратилась в какое-нибудь насекомое и пересидела неприятности в норке или под корой дерева, дождалась бы, пока все пройдет… Ведь все обязательно пройдет.
В детстве и ранней юности все проходило, пока она отсиживалась от домашних скандалов у Белкиных.
Белкины далеко. Родители упокоились. Бежать некуда.
С опрокинутым лицом Нилка шагнула навстречу судьбе:
– Хорошо, идемте.
Крестный путь из гримерной в комнату отдыха мимо зала показов, мимо кухни-столовой, мимо подсобки оказался коротким.
Из болота собственных мыслей Нилка вынырнула только один раз – когда им навстречу вылетела рыдающая девочка, худышка-подросток.
«Ты будешь следующей», – сказала себе несчастная Неонила.
Несмотря на очевидную безысходность, мозг заработал в поисках выхода.
Можно отпроситься в туалет и попросту сбежать. Можно, наконец, дезертировать в обморок. Можно…
Не отпрашиваться в туалет – просто рвануть из офиса и затеряться в толпе.
С каждым шагом, с каждой секундой возможности таяли, а Нилка так ничего и не предприняла. Да и затеряться в толпе с ее раскрасом было бы проблематично.
Впрочем, остановило ее не это – никаких доводов ее воспаленный рассудок не принимал. Нилка ничего не предприняла, потому что вдруг обессилела и смирилась.Как в ночном кошмаре, Нилка проследовала с конвоем, приблизилась к весам, не чувствуя ставшего чужим тела, наступила на платформу, как на плаху, втянула плоский живот, перестала дышать и взглянула на бегущие цифры.
В окошке застыло число: 48,1.
Точка. Финита ля комедиа, как говорила великолепная, недосягаемая Мерседес.
Кто-то повесил Нилке на плечо сумку.
– Сожалеем, – сухо известила дама – представительница революционной тройки, – но вам придется представить справку о состоянии здоровья, или Ассоциация порекомендует дизайнерам отказаться от ваших услуг.
Выслушав приговор, Нилка, как слепая, поплелась обратно, мимо подсобки, мимо кухни-столовой и зала показов, который уже заполняли зрители.
Она совершенно не понимала, в какую сторону идет, не знала, чем будет заниматься через час, через день или через год. Все планы рухнули.
Пугающая пустота перебралась из живота в голову и окончательно завладела сознанием.
Наконец, яркой вспышкой в памяти пронеслось: Валежанин! Вот кто должен знать, что ей делать.
Всем существом ухватившись за имя, как за последнюю надежду, негнущимися пальцами Нилка отыскала телефон и судорожно набрала номер.
Гудки неслись один за другим, как одиночные залпы, выстреливали по нервам и рассеивались в эфире. Вадим не отзывался.
С трубкой в руке Нилка вывалилась на площадь, жадными глазами обшарила жидкие кучки аккредитованных журналистов, закупщиков одежды и зрителей – вдруг Вадим сейчас ищет ее? Конечно, идет!
Телефон ожил так неожиданно, что Нилка вздрогнула всем телом и лихорадочно нажала на прием.
– Вадим! – позвала она чужим голосом. – Меня сняли с показов.
– А-а, вот, значит, как. Ты где? – Он что-то пробормотал еще – Нилка не расслышала. Кажется, выругался.
– Не знаю.
– Посмотри, где ты сейчас, – потребовал Вадим.
Нилка огляделась.
– Площадь. И собор. Этот… Ну, этот… Дуомо, – насилу вспомнила она.
– Никуда не уходи, – бросил Вадим, и связь с ним прервалась.
Силы Нилку покинули. Шаркая ногами по брусчатке, на автопилоте она добрела до конца площади и безвольно опустилась на бордюр.…Вадима она увидела сразу.
Сухими глазами смотрела, как он упругим шагом движется от фэшн-центра, срезая путь, перепрыгивает через зеркальные лужи, в которых отражалось кроваво-красное заходящее солнце.
Сейчас он подойдет, и все окажется не так страшно.
Справки – это конек Вадима. Он все уладит, недоразумение (какой-то килограмм не может быть ничем, кроме недоразумения!) разъяснится, и уже завтра она покажется на подиуме в нарядах от Мерседес.
В облике Вадима что-то было не так – Нилка не сразу поняла что. Сигарета!
Помешанный на здоровом образе жизни, Вадим курил.
Пред разговором с нею? Не может быть…
Не отрываясь, Нилка смотрела на дымящуюся в пальцах Валежанина сигарету и явственно слышала внутренний голос: «Это ваша последняя встреча».
Нилкин усталый организм еще пытался спрятаться за хрупкую веру в порядочность Вадима, но сигарета все портила.
Невозможно объяснить как, но Нилке удалось подслушать мысли Валежанина почти дословно – именно это он и произнес:
– Надеюсь, это наша последняя встреча. Вот твой билет, самолет через два часа. Да, – сделав затяжку, добавил бывший Нилкин агент, бывший любовник, бывший поводырь, – вещи из квартиры забери сразу. Постарайся ничего не забыть.
В безжизненных Нилкиных руках оказался бланк авиабилета, и Вадим удалился неспешным шагом, унося с собой слабый запах сигаретного дыма и все лучшее, что было в ее жизни.
Уничтоженная Нилка внезапно с ужасом осознала: ничего нельзя изменить.
Ее не будет на подиуме сегодня, не будет завтра – не будет уже никогда. Ослабленное диетами и разбитой любовью, бедное Нилкино сердце сжалось при мысли, что дефилировать в божественных нарядах Мерседес будет кто-то другой.
Шоу закончилось – вот что она осознала.
Душу прожгла обида.
В полном отупении Нилка провожала непреклонную валежаниновскую спину в идеально сидящем пиджаке, пока ее не заслонили другие, не такие непреклонные, не такие бескомпромиссные спины.
Сколько времени она просидела на Соборной площади, ставшей свидетелем последнего свидания с любимым и заката модельной карьеры, Нилка не помнила.
Время остановилось.
Где-то совсем близко транслировали показ, саундтреки сменяли друг друга, а разрисованная под арлекина Нилка чувствовала себя сломанной куклой, выпотрошенной тушкой, продуктом таксидермиста – чем угодно, только не двадцатилетней женщиной.
Бывшая модель номер сто двадцать семь агентства Look, бывшая возлюбленная скаута и букера Валежанина, Неонила Кива так бы и продолжала сидеть на бордюре перед Дуомским собором, мрачным и грандиозным, как предупреждение о возмездии, если бы ее не нашел Рене Дюбрэ.… – Ой, божечки ж, ой, миленький, – кончиком платка промокала слезы Катерина Мироновна, – что ж с тобой, девонька, сотворили эти нелюди? Зачем ты с ними связалась? Что ж ты не остереглась? Мой грех, мой. Не уберегла я тебя, Нилушка. Ничего, ничего, Бог милостив, отмолим тебя.
Этим и похожим речам Нилка внимала с полнейшим равнодушием.
Дома состояние ее резко ухудшилось, она почти ничего не ела – ее рвало даже от запаха пищи.
Время проводила на своей девичьей постели, обняв островки коленок и уперев в них подбородок, – тупо таращилась в выцветшие обои с бледными, неизвестной классификации цветами или в потолок с разводами: при косом дожде крыша протекала.
Память водила ее одними и теми же воспоминаниями: площадь перед Дуомским собором, Рене Дюбрэ, аэропорт, квартира Валежанина и та самая остроносенькая-остроглазенькая, не виртуальная, а вполне себе реальная, обосновавшаяся в их с Вадимом доме (бывшем, бывшем их доме!).
В настоящем были мрак и скорбь, как в пещере Аида, в прошлом все остальное: солнце, любовь, она сама и ее надежды.
– Нилушка, – слезно просила Катерина Мироновна, – попей молочка. Мне Федоровна принесла – парное. Два глоточка сделай.
Два глоточка. Легко сказать.
– Ба, поставь, я потом.
– Нет, ты сейчас, пока теплое, попей.
Как банный лист, – с усталым раздражением думала Нилка о бабе Кате, – и чего привязалась? Пришла, не дает думать.
А ей так надо было все обдумать.
Этот чертов килограмм… Что она не сделала, а должна была сделать? Или наоборот: что она сделала, а не должна была? Как это случилось? Почему?
Потому что она неудачница. Толстая неудачница и кретинка.
– Не мучайся, Нилушка, – дребезжала в ухо баба Катя, – не терзай себя. Так Господь управил. Не нравилось Ему, что ты отказалась от своего призвания, вот Он тебя и остановил. Не своим путем ты шла. У тебя руки золотые – это же дар Божий, а ты отмахнулась от своего дара.
Нилка не возражала: она давно усвоила – если не возражать, баба Катя быстрее отстанет.
– Веня с Тонькой приходили, – бубнила баба Катя, – я сказала, что ты болеешь, они обещали прийти завтра.
Вот только Вени с Тонькой недостает, с глухой тоской думала Нилка. Объединят полки с бабой Катей, развяжут против нее наступление. Потом к этой теплой компании подтянется Дюбрэ, и будет полный комплект.
Дюбрэ… Еще один банный лист.
…Они лавировали в толпе пассажиров: папа Карло и Буратино. Плечо папы Карло оттягивала Нилкина сумка с портфолио в трофейной кожаной папке.
– Ты не должна винить себя в этом, – зудел Дюбрэ, ведя Нилку за руку. Его рука была горячей и сильной, ее – безразличной. – Это не ты виновата, а этот проходимец. Он вообще не обращает внимания на физическое состояние девушек. Хотя… Я еще больше виноват. Я видел, что тебе плохо, и не поднял тревогу. А ведь я видел. Ничего, ты справишься, в тебе еще очень много жизни.
Это было смелое утверждение.
Миланский аэропорт отнял у Нилки последние силы. Ей казалось, что вот сейчас ее выведут за ухо в центр зала ожидания и раздастся свист: ату ее, брошенку-анорексичку.
Нилка тащилась по переходам на шаг позади Рене, как на аркане, и больше всего хотела, чтобы ее оставили в покое.
С того самого момента, как за ее спиной появились трое мстителей, ничего Нилке так не хотелось, как покоя.
Что нужно сделать, чтобы остаться одной?
Рене тянул куда-то, бормотал никому не нужные утешения:
– Все еще образуется. Вот увидишь. Вернешься в техникум, получишь диплом, устроишься на работу. Замуж выйдешь, детей родишь – все у тебя еще будет.
Как он смеет так нагло врать? Ежу понятно: ничего у нее уже не будет. Никогда.
…Несколько сумок, пальто, дубленка, френч, костюмы, два вечерних платья, коробки с обувью – весь этот ворох тряпья, электронные весы и машинка «Зингер» в придачу встретили Неонилу в прихожей валежаниновской квартиры. В той самой прихожей, в которой Нилка изучила досконально каждый уголок, каждое пятнышко на паркете и все ворсинки на ковре.
– Я уже все собрала, – гаденько улыбнулась похожая на воробья новая фаворитка Валежанина.
На мгновение она повернулась к Нилке спиной, и сквозь крушение надежд, планов и жизни в целом Нилку иглой пронзила заколка-банан в волосах воробьихи.
Укол оказался болезненным, а ведь Нилке казалось, что она уже ничего не чувствует.
Она уже и себя не чувствовала, а боль все не проходила.
– Мерси, – с видимым трудом разжал сведенные челюсти Рене.
Наскоро распихав скарб по необъятным «челночным» сумкам, Рене вызвал такси в рабочий поселок Неонилы Кива.
Круг замкнулся.
Во дворе, пока они ждали машину, Рене положил руку на плечо апатичной Нилке:
– Ненила, послушай меня. Здесь деньги. – Он встряхнул перед Нилкиным носом конвертом – судя по всему, там лежала приличная сумма. – Я купил твою машину, – объяснил Рене, хотя Нилка ни о чем не спрашивала, – этого хватит на первое время. Скажи мне номер телефона, я буду звонить тебе.
Номер телефона? В Нилкиных глазах отразилось непонимание. Какой номер? Она же труп. Разве на том свете есть телефоны?
Кое-как извлекла из памяти пять цифр и продиктовала странному французу.
Что он делает рядом с нею? Где Вадим?
Ах да. Ее Вадим теперь с этой…
Нилка подняла глаза на окна квартиры, в которой была счастлива, – окна были глухими и незрячими, – неуклюже, как раненый зверь, забралась на заднее сиденье подъехавших «жигулей» и съежилась.
– Все будет хорошо, – сделал Рене последнюю жалкую попытку утешить Нилку.… – Может, ты кашку будешь? – приставала баба Катя. – Скажи какую? Гречневую или манную? А может, пшенную? Помнишь, как ты любила томленую в печи?
Господи боже мой, какая еще кашка?
– Ба, иди к себе, – мертвыми губами попросила Нилка, – я скоро встану.
– Ты уже две недели обещаешь встать. – Голос у Катерины Мироновны зазвенел. – В общем, так: мне надоела твоя кислая физиономия, я врача вызвала.
Врача?
Так она и знала. Ни минуты покоя.
Тянут и тянут ее назад, в эту боль. Почему они хотят, чтобы она мучилась? За что они ее так ненавидят?
– Зачем врача, ба?
– Не могу больше на тебя смотреть, – без сил опустилась на стул баба Катя, – из-за какой-то мрази расклеилась, сдалась, будто ты не Кива вовсе. Куда это годится, так распускаться? Думаешь, он единственный на всем белом свете? На твою задницу таких чирьев хватит.
Обсуждать с бабушкой Вадима Нилка не могла – слишком все переплелось и проросло метастазами: любовь, подиум, от которого ее отлучила инквизиция, и несостоявшееся материнство. Одно от другого отсечь нельзя. Неоперабельно.
– И что врач сделает?
– Бог даст, вылечит тебя.
– От чего? У меня же ничего не болит.
– Вот и хорошо, что не болит. Значит, быстро поправишься.
Поделиться книгой: