Из ворон в страусы и обратно

Промокнув салфеткой слезу, выступившую от кашля, Нилка просипела:

– Это такой мартини.

– О, конечно, – оживился коварный француз. Судя по всему, настроение у него было отличным.

– Я не буду, – замотала головой Нилка. Ей хотелось провалиться сквозь пол. Ход мыслей бабули был слишком очевиден: на старости лет совсем потеряла стыд со своей идеей-фикс пристроить внучку в надежные руки.

Вспомнив, как Ренеша мастерски выторговал поцелуи в обмен на краску, Нилка покосилась, скользнула взглядом по его интеллигентным, ухоженным рукам.

Совершенно не факт, что руки у Ренеши надежные! Шаловливые ручонки у Ренеши – это точно. И вообще скользкий тип, как бабуля не видит? Шулер. Наперсточник.

– Как, даже чай не будешь? – показательно огорчилась баба Катя.

– Нет, – наградив бабулю выразительным взглядом, Нилка и поднялась, – спасибо.

– На здоровье, Нилушка, – проворковала Катерина Мироновна и вернулась к беседе: – Да, Ренеша, все хочу спросить: кто твои родители?

К сожалению, Нилка в этот момент с размаху хлопнула дверью и ответ пропустила.

Стремясь компенсировать упущение, затаилась под дверью и услышала разговор, который вызвал в душе бурю:

Рене: Как она?

Баба Катя: Все так же. Варвара Петровна боится рецидива – повтора, значит.

Рене: Пусть запишет лекарства – я все привезу.

Баба Катя: Ей не столько лекарства нужны, сколько общение, коллектив. А еще лучше – любовь.

В комнате наступила такая глубокая тишина, что Нилка затаила дыхание, боясь себя выдать. В висках стучала кровь, мешая подслушивать.

Когда Рене заговорил, голос его показался чужим:

– Думаете, она сможет влюбиться?

– В ее-то возрасте? Еще как! – ничтоже сумняшеся расписалась за внучку баба Катя, и Нилка даже представила ее снисходительный взгляд.

На цыпочках, стараясь не наступить на скрипучую половицу в коридоре, Нилка шмыгнула в спальню.

О чем это бабуля?

У нее, Неонилы Кива, другое предназначение. Ни на что не отвлекаясь, она будет дарить радость людям: шить одежду и расписывать ее батиком – с любовью это плохо монтируется. Вообще, слово «мужчина» – это антоним слова «муза».

Из всех известных Нилке женщин только Каролина Эррера в каждом интервью рассыпается в благодарности супругу за все, чего добилась в жизни, но кто знает, что за этим кроется.

Захватив с собой настольную лампу, Нилка вернулась на веранду, села за столик и с нетерпением, от которого горели щеки и мелко покалывало ладони, взялась за кисточку.

Мысли постепенно пришли в согласие, на душе установился мир.

Для первого раза батик выходил вполне сносный.

Акварельный рисунок выйдет вообще потрясающим, воображала Нилка, накладывая мазки, – размытым, как мираж, и нежным, как поцелуй.

Поцелуй… Вот черт, привязалось слово….

– Красиво, – проговорил беззвучно нарисовавшийся Рене, и Нилка уловила сладкий запах еще не перегоревшей настойки.

Угол простыни украшала лилия, выполненная в технике Лин: был натуралистично выписан каждый лепесток, с тихими абрикосовыми тенями и полутенями.

– Представляешь, как это будет выглядеть на шелке?

– Очень красиво, – повторил Рене. – Ты закончила?

– Почти. – Нилка еще раз придирчиво осмотрела свой первый батик.

– Ты молодец, Ненила, я тобой горжусь, – подозрительным голосом проговорил Рене.

Мир и покой в Нилкиной душе лопнули, как мыльные пузыри. Как она может быть такой доверчивой дурой? А этот-то, этот… агент-провокатор… Подкрался, когда она меньше всего ждала, сладким голосом поет дифирамбы. А сам… Что он делает? Вот что делают его руки на ее спине? И на талии?

Ах, он прохинде-е-ей… Что это? Кажется, он собирается целоваться?

– Ну, что же ты? – нетерпеливо поинтересовался Рене, и Нилка с ужасом поняла, что настал час расплаты за минуту слабости.

Большими глазами она смотрела на ожидающие губы… В конце концов, если он не помнит, как это делается, то можно схалтурить.

Господи, что за глупости лезут ей в голову?

Она же хотела расторгнуть сделку и прокатить лягушатника с обещанными поце…

За две недели до свадьбы у Тоньки случилось непредвиденное обстоятельство. Обстоятельство было низкорослым и тщедушным, но чрезвычайно воинственным и отзывалось на имя Алик.

Ко всему Алик оказался ревнивым и мстительным.

– Он угрожал Вене, – всхлипывала обессиленная Тонька. Она рыдала уже час, и Нилка всерьез опасалась преждевременных родов.

– Тонечка, не реви, пожалуйста, – сочувственно блеяла она, – это вредно маленькому. Угрожать и осуществить угрозу – это не одно и то же.

– А милицию почему не вызвали? – встряла баба Катя, у которой вокруг лба был туго повязан шарф – от Тонькиных стонов и воплей у нее разболелась голова.

– Так жалко мне его, и-ирода-а, – провыла невеста.

– Ты его что, любишь? – скривилась баба Катя, поправляя шарф.

– Не зна-аю-у! – трубно сморкалась в явно мужской носовой платок Тонька. – Я вообще ничего уже не знаю.

– Ну да, не было ни одного, а тут сразу двое, – съехидничала баба Катя.

– Он тебя замуж зовет? – Нилка склонилась над подругой, как сестра милосердия.

– Зовет!

– А где же он пропадал столько времени?

– Вот и я у него спрашиваю, – икая, проскулила Тонька, – где тебя носило, придурка, а он: я родителей уламывал.

– А позвонить?

– Вот и я ему: что, у вас в Адыгее GSM не работает?

– А он?

– А он говорит, – Тонькин рот снова пополз в стороны, – что только вчера получил благословение родителей. У-у-у…

Катерина Мироновна накапала Тоньке валерьянку, но под этот вой хлопнула ее сама.

Выхватив у бабули мензурку и флакон с каплями, Нилка метнулась на кухню за водой и уже оттуда услышала голос бабы Кати – он был сердитым:

– Так чего ты, дура, ревешь?

– Да? – негодующе воскликнула Тонька. – Вам хорошо говорить, а я не знаю, что делать.

– Н-да, – протянула Катерина Мироновна, – дела. Растерялась она, понимаешь. Не знает, за кого замуж идти. Этот Алик, он же отец ребенку?

– В том-то и дело, что отец. – Тонька выпятила нижнюю губу и подула себе на лицо.

– Так и выходи за него.

Нилка вернулась, когда Тонька по-детски склонила голову к гладкому плечу:

– Так стра-ашно же.

– А любовь крутить с ним, значит, было не страшно?

– Ну, баба Катя, ну что вы сравниваете? – обиделась Антонина и даже перестала реветь.

– Вот и собирайся, и поезжай в Адыгею на ПМЖ.

– Так у меня свадьба через две недели! – взвыла Тонька, и все пошло по новому кругу.

Наконец, Катерине Мироновне удалось пробиться к Тоньке.

– А Веня что?

Тонька моментально преобразилась.

– Веня не уступает меня, – с гордостью сообщила она, утирая рукавом глаза – платок был насквозь мокрым. – Они подрались, и Веня победил Альку. Выбил нож у него из рук, скрутил и сел сверху.

Нилка с Катериной Мироновной переглянулись:

– Но-ож?

– Да, – торжественно подтвердила Тонька, – нож.

Нож был сильным аргументом.

– Так выходи за Веню, – высказала общее с Нилкой мнение Катерина Мироновна.

– Так он же не родной отец ребенку, – уронила голову на стол и снова заревела Тонька.

Катерина Мироновна с Нилкой снова переглянулись.

Через два часа, когда Тонька напоминала японку с календаря за 1979 год, много лет висевшего в спальне у бабы Кати, решение было принято.

Оно не отличалось оригинальностью, но было единственным, устроившим три стороны: кто из соискателей проявит большее терпение и внимание к будущей матери, тот и поведет ее в ЗАГС.

После опытного образца Нилка сначала придумала расписать батиком костюм из белой ткани, но потом склонилась к мысли о тунике и не пожалела – туника вышла радостная, по-настоящему летняя. Носил бы и носил.

С ценой определиться помогли сайты в Интернете (спасибо Ренеше).

Когда с ценой соотнеслись, Ренеша сфотографировал тунику, Нилка созвонилась с магазинами художественных изделий и сбросила фотографию им на сайты.

В магазинах тунику одобрили, так что даже пришлось выбирать, кому отдать предпочтение. Предпочтение отдали тому салону, что размещался в центре, и Ренеша повез Нилку в город.

Нилка скрупулезно подбирала себе экипировку, как перед самым важным в жизни днем. Надела то, что ее ни разу не подвело: старенькие джинсы, в которых она поступала в техникум, джемпер и накидку, в которых гуляла с Вадимом по Мадриду… Если нельзя повторить Мадрид, то можно хотя бы отпугнуть неприятности.

Но даже вещи, принесшие когда-то удачу, не укрепили Нилкин дух. У нее потели подмышки и ладони, она тряслась, как перед экзаменом, и ничего не могла с собой поделать.

– Может быть, не будешь продавать эту свою тунику? – ласково спрашивал Рене. – Может, будешь носить ее сама?

– Нет, зачем? Я ее делала на продажу.

Рене погладил Нилкину руку – она оказалась ледяной.

– Замерзла?

– Немного волнуюсь, – призналась Нилка.

– Вот увидишь, все будет отлично.

Отношения между ними установились более чем странные.

В тот вечер на веранде у нее помутилось в голове – она и сама не поняла, как поцеловала мецената-вымогателя.

А он, мелкий жулик, разводила, и не подумал зачесть ей этот поцелуй.

Видите ли, поцелуи нужно считать не штуками, а человеко-часами.

После первого часа, потраченного на обучение, почему-то Нила была готова к тому, что Рене обольет наставницу презрением (далее со всеми остановками по сюжету сказки «Свинопас»).

Однако ничего похожего не произошло, более того, Ренеша сухим деловым тоном сообщил:

– Ненила, тебе нужно понять одну простую вещь: конечный результат зависит только от тебя. Когда я научусь целоваться, необходимость в сделке отпадет.

– Ну, так учись!

– А как я научусь, если ты меня не учишь?

– Как это не учу? А что, по-твоему, я делаю?

– Значит, ты плохо стараешься.

– Тогда уволь меня.

– А краски? Ты уже пользуешься красками, – намекнул шантажист, и Нилка услышала, как защелкнулся капкан.

– Хорошо, я постараюсь, – обреченно вздохнула она, и Рене снова подставил губы для поцелуя.

И Нилка снова осторожно поцеловала прохвоста лягушатника, затем оторвалась от его губ и изучающе посмотрела прямо в лицо. Тот сидел каменным изваянием.

Нилка поцеловала смелее, уже со знанием дела.

Пахло от Рене очень вкусно, и все равно Нилку не покидало чувство, что она целуется со статуей Командора.

Нилка даже не заметила, как увлеклась и вошла во вкус, но тут занятие пришлось прервать, потому что Рене стал задыхаться. Смуглые щеки полыхали, глаза затянуло пленкой, и Нилка всполошилась, решив, что это какая-нибудь редкая болезнь, потому что ничего подобного с Валежаниным на ее памяти не случалось, а другого опыта у нее не было.

К счастью, Ренеша быстро пришел в себя, и пришедшая было мысль позвать на помощь бабулю или вызвать Варвару Петровну вылетела из Нилкиной головы.

Прерванный поцелуй породил томительную, болезненную паузу, которую с грехом пополам общими усилиями заполнили разговорами.

Рене рассказал о родителях (они умерли), о службе во Французском иностранном легионе, куда Дюбрэ отправился за компанию с другом, о сценарном факультете университета и работе на национальном телевидении в качестве режиссера документальных фильмов.

Потом судьба сделала крутой вираж, и Рене Дюбрэ открыл модельное агентство.

На этом месте воспоминания оборвались, Рене погрузился в собственные мысли и замолчал – очевидно, задел в памяти какие-то заповедники.

Как специалист по виражам судьбы, Нилка ему сочувствовала всей душой. Да они просто члены одного клубы – клуба любителей американских горок.

Решив проверить собственную догадку, спросила:

– Ты жалеешь?

– Нет, – без колебаний ответил Рене.

Что и требовалось доказать! Нилка тоже ни о чем не жалела, особенно теперь, когда у нее появились краски. И эти глупые тренировки…

Не жалела и вернуть не хотела. А Рене? Интересно, хочет он вернуть то, о чем сейчас грустит?

– А ты был женат? – желая отвлечь Рене, спросила Нилка.

– Д-да, – не сразу ответил он.

– А где твоя жена?

– Она умерла.

– О, – искренне огорчилась Нилка, – как жаль. А кем она была?

– Манекенщицей.

У Нилки от волнения горло перехватило.

– А что с ней случилось?

Рене больно сжал ее руку.

– Анорексия.

Далеко за полночь Нилка устроилась в своей постели и со смешанным чувством представила за стенкой Рене. Как он лежит на их диване, закинув руку за голову, рассматривает тени на потолке и думает о ней – Нилке почему-то очень хотелось, чтобы он думал о ней, – ведь она же думала о нем в эту минуту!

Неожиданно Нилка поняла простую вещь: она думала о Рене все время.

Это была совсем не та зеленая тоска, в которую она впадала, расставаясь с Валежаниным.

Как ни банально, но при мыслях о Рене небо над головой становилось выше, воздух чище, и солнце ярче, и птичьи голоса звонче. Даже цветы Лин делались еще очаровательнее, хотя куда уж больше… Скорее, это была светлая печаль, окрашенная в цвета коллекции Мерседес.

…На горизонте уже показались первые высотки и трубы ТЭЦ, когда в голове у Нилки пронеслась безумная мысль: что, если они встретят Валежанина?

С момента, когда они виделись в последний раз, прошло немногим больше года.

За это время Нилке удалось замуровать воспоминания в самых непроходимых коридорах памяти.

Мокрая брусчатка перед собором Дуомо и фигура Вадима, пересекающего площадь, – ей почти удалось избавиться от их преследования. Только изредка во снах мелькали рваные, искаженные видения: она в макияже арлекина, мокрая брусчатка, собор и до боли знакомый мужчина, протягивающий билет в один конец.

В магазине художественных изделий все прошло быстро и безболезненно, Нилка ничего не почувствовала от расставания с первым произведением (язык не поворачивался назвать тунику вещью), как будто ей ввели анестезию.

Оценщица оказалась ушлой теткой с лениво-липким взглядом.

Взгляд переползал с лица Рене на Нилку и обратно и передавал сигнал в мозг: «Любовники. Девка малюет, а мужик – явно иностранец – спонсирует. Новички в этом деле. Можно обуть».

– Прекрасная работа, прекрасная, – промурлыкала тетка, – жаль, не пользуется спросом. Но попробовать можно. На какую сумму вы рассчитываете?

– Ну, не знаю, – промямлила, как и следовало ожидать, девка.

– Ну, хотя бы примерно, – вытягивала из Нилки тетка.

– Может быть, пять тысяч. – Ориентируясь по ценам в интернет-магазинах, Нилка взяла среднюю цифру. Все-таки это ее первый опыт…

Услышав цену, тетка быстро потушила вспыхнувший алчный огонь в очах:

– Не уверена, но стоит попробовать. Если через месяц вещь не уйдет, придется снизить цену.

– Конечно, – маялась Нилка, искоса поглядывая на своего спутника. Рене хранил молчание.

Через десять минут новоиспеченная художница по батику с зажатой в кулаке квитанцией бодро протрусила за Рене к выходу.

– Как считаешь, нормальная цена? – спросила она, когда они устроились в машине, и Рене включил двигатель.

– Ненила, я не понимаю ничего в русских ценах, главное, чтобы она тебя устраивала.

Нилку устраивала цена, и вообще все умиляло и будоражило до слез: совсем по-летнему палящее солнце и первый документ, подтверждающий, что она способна что-то делать своими руками. И странные взгляды Рене, и их запутанные отношения, которым она не могла найти определение. И будущее – оно не казалось черным квадратом. Господи боже мой! Как давно она не испытывала такой симпатии к окружающим и к себе.

Ко всему примешивалось какое-то совершенно забытое чувство… Голода?

Прислушавшись к себе, Нилка с удивлением поняла, что хочет есть.

– Когда тунику купят, я получу деньги и закачу пир на весь мир, – вырвалось у нее, очумевшей от обрушившихся ощущений.

– Что такое пир? – с улыбкой взглянул на нее Рене.

Наконец-то щеки у Нилки не отдавали желтизной, устрашающе не выпирали ключицы, шея в вороте джемпера не оскорбляла мужской взгляд, и голова не была похожа на череп бедного Йорика.

– Шикарный обед.

– Кстати, – подхватил Рене, – почему бы нам не заехать в какой-нибудь ресторан и не пообедать?

От счастья, что Рене угадал ее желание и что оно, это желание, так легко выполнимо, Нилка тихо засмеялась:

– Давай.

Ничего они не понимают – ни Варвара Петровна, ни бабуля, ни Ренеша. Никакого рецидива не случится. Она выкарабкалась.

Нилка так упивалась моментом, что не сразу обратила внимание на заведение, куда привез ее обедать Рене.

Это был тот самый бар, после которого она оказалась в постели у Валежанина.

Воспоминания нахлынули на Нилку, едва они оказались в полутемном зале.

Здесь ничего не изменилось, и она притихла, и праздничное настроение развеялось как дым.

Рене достаточно было одного взгляда на Нилку.

– Что случилось? – с беспокойством оглядывая зал, спросил он.

– Нет-нет, все хорошо, – по привычке соврала Нилка.

– Я же вижу, – нахмурился Дюбрэ, – если хочешь, можем поехать в другое место.

В другом месте будет то же самое, уныло подумала Нилка – они с Вадимом отметились во всех более-менее приличных ресторанах города и ближайшего пригорода.

– Нет, – твердо ответила она, – остаемся и отмечаем день первой сделки.

– Отлично, – приободрился Рене.

Принесли меню, и Нилка погрузилась в его изучение, пугаясь цен, выбирала не самые дорогие блюда.

– Что будешь пить? – поинтересовался Рене, когда Нилка отложила альбом.

– Ты же за рулем, – не поняла она.

– Я и не собираюсь, а тебе можно – у тебя есть повод.

– Я без тебя не буду, – произнесла Нилка тоном, не допускающим возражений. – Лучше давай в магазине купим с собой бутылку вина, приедем домой и выпьем.

Нилке показалось, что стекла очков блеснули как-то по-особенному. Она и сама была поражена: «приедем домой»? Да они говорят с Рене, как супруги. Или как друзья?

Внезапно Нилка развеселилась: какие же они друзья, если на последнем занятии она отчетливо почувствовала возбуждение Рене и сама воспламенилась совершенно не по-дружески.

С того самого момента Нилке не давал покоя один вопрос: это нормально – испытывать желание к другу? Что бы было, если бы они не сдержались?

Интересно, вдруг подумала Нилка, если бы между ней и Рене не существовало этого дурацкого договора, они бы когда-нибудь стали целоваться? Или не стали?

От ценных мыслей Нилку отвлек чей-то настойчивый взгляд.

«Жаль, что это не салун где-нибудь в Техасе, – с раздражением подумала она и принялась осторожно обследовать зал, пытаясь установить источник раздражения, – там только за один такой взгляд можно было получить дырку в живот».

На дырку в живот претендовал тип у стойки. Он сидел вполоборота к залу и не сводил глаз с их столика.

При виде типа у Нилки защемило сердце. Господи, сколько времени прошло, а ей везде мерещится Вадим. Или не мерещится?

Не может быть! Вадим?

Нилка пошарила взглядом в поисках воробьихи – никого похожего не обнаружила. Что делает женатый человек один в баре?

Нилка посмотрела еще раз.

Валежанин только этого и ждал. Он оторвал зад от высокого стула и нетвердой походкой направился к их столику. Господи, зачем?

Нилкин взгляд заметался в поисках спасительного укрытия – ничего, хоть под стол полезай.

Рене не видел Валежанина, но в Нилкиных зрачках отразился такой неподдельный ужас, что он поневоле вынужден был оглянуться.

Мгновенно оценив ситуацию, быстро спросил:

– Ты как?

Почувствовав его руку на своей руке, Нилка вдруг пришла в себя, успокоилась и освобожденно вздохнула:

– Нормально.

Что это она, в самом деле, переполошилась? Это не Вадим. Точнее, не ее Вадим.

Это посторонний мужчина, чужой муж.

Чужой муж между тем приблизился и, покачиваясь, навис над столиком:

– Мое почтение, господа. Вот уж кого не ожидал увидеть.

– Шарик круглый, – нехотя отозвался Рене.

– Ты прав. – Вадим попытался вытянуть из-за стола стул, но Рене положил руку на спинку:

– Ты нам помешаешь.

– Хмм, – пьяно усмехнулся Валежанин, – я вам помешаю? Так это не случайно, что вы вместе? Не боишься?

– А чего я должен бояться? – Рене обдал Вадима убийственным взглядом, который, даже пройдя сквозь линзы очков, не смягчился.

Во время этого диалога Нилка с пристальным вниманием разглядывала собственные руки. Ногти на них были коротко острижены, пальцы исколоты… Какое-то далекое воспоминание скользнуло по краю сознания: такие же ногти были у Мерседес.

Она так и не продефилировала в нарядах от Мерседес Одди. Пожалуй, это единственное, о чем она жалеет, – ни о чем больше.

Нилка подняла глаза и с тем же вниманием, с каким рассматривала свои руки, стала рассматривать Вадима. Черты лица Валежанина расплылись и будто бы пропитались алкоголем.

– А ты знаешь, что у нее предки алкаши? – запальчиво спросил тот у Рене.

– А у тебя? – как-то чересчур спокойно поинтересовался Нилкин спутник.

Голова Валежанина упала на грудь, он покачнулся и ухватился за стул.

– Ты и это раскопал? Ничего. Ничего-ничего. Я и без тебя поднимусь. Ты еще пожалеешь о том, что выкинул меня из бизнеса.

Нилка продолжила путешествие по изменившемуся, но странно родному лицу: задержалась на некогда породистом носу, густо облепленном кровеносными сосудами, сползла на щеки – они обиженно повисли, – скользнула по устоявшимся морщинкам между бровями… И отшатнулась, встретив взгляд Вадима: глаза скаута вступали в противоречие с обликом – на дне зрачков по-прежнему хороводили черти.

Это был тот самый взгляд очаровательного шалопая, который наповал сразил ее когда-то.

«Господи! Да этот кусок дерьма мнит себя неотразимым», – внезапно обозлилась Нилка. Из ушей едва не повалил дым.

– Пошел вон, – прошипела она.

– А-а, – гримасничая, протянул Вадим, – вот, значит, как? Ты злишься на меня? Давайте валите все на Вадима Валежанина, нашли козла отпущения.

Рене угрожающе привстал на стуле, и Нилка словно очнулась от морока: из-за чего это она, в самом деле, так расходилась? Из-за этого нелепого придатка к фэшн-бизнесу?

Внезапная вспышка гнева улеглась так же стремительно, как и накатила, Ниле стало противно. Баба Катя права: она шла не своим путем, да к тому же не со своим мужчиной.

– Рене, пойдем отсюда, – с отвращением к самой себе попросила Нила.

И снова, как когда-то в техникуме, ее посетила смелая до безумия мысль: она утрет нос этому дешевому обмылку. Она прорвется. Она сумеет начать жизнь сначала и добьется успеха. И поедет на Неделю высокой моды. Не в качестве модели, бери выше – в качестве дизайнера. Вадим Валежанин еще услышит о Неониле Кива. Он еще пожалеет.

…Ночевки Рене в их домике перестали быть редкостью.

С легкой руки бабы Кати диван стал именоваться Ренешкиным, как и комната.

Поцелуи из обязаловки незаметно превратились в потребность, от которой кружилась голова и останавливалось сердце. И кожа воспалялась и болела, и закипала кровь – все как при температуре.

Иногда Нилка приоткрывала веки, подсматривая за Рене. Судя по выражению его лица, сладкая мука давно превратилась в пытку. Нилка готова была голову дать на отсечение, что Рене науку освоил и надобность в уроках отпала, но вот что характерно: он не отказывался от занятий!

В чем дело?

Мысль о девушке, ради которой лягушатник так прилежно упражняется, причинила физическую боль. И Нилка потребовала чужим, низким от возбуждения голосом:

– Теперь ты.

И тут что-то с ними случилось.

Рене буквально набросился на Нилку, утратившую бдительность.

Сильные руки сминали ее скромную плоть, бескомпромиссный рот в одну секунду превратил Нилку в пластилин – такому изощренному петтингу она не могла никого обучить по простой причине: таким изощренным петтингом она не владела. Извращенец!

Нилка испуганно оттолкнула Рене.

Оба тяжело дышали и смотрели друг на друга, точно не узнавая. В неверном свете фонарика, вползшего с крыльца, коллективное помрачение развеялось, и они увидели правду: тренировки закончились. Вот он – первый самостоятельный выход в открытый космос.

«Что это? Как это?» – носилось у Нилки в голове. Неужели все это время…

Нилка отогнала унизительную мысль, что ее грубо надули. Скорее всего, Рене поддался искушению. Виртуальная барышня далеко, а она здесь, рядом, – глупо не воспользоваться.

Так или иначе, они в рекордные сроки справились с задачей – вон как мастерски Рене целуется.

Но тогда… Тогда она должна сказать об этом Рене. Сказать, что за поцелуй ему можно смело выставлять высший балл, что ему уже не нужны тренировки. Что его девушка будет на вершине блаженства, потому что он – ас.

Он сам может тренировать кого угодно – сэмпай стал сэнсэем. «Ямэ!» – или что там у них полагается говорить, когда тренировка окон чена?

Значит… У Нилки похолодели руки и ноги от открывшейся перспективы. Рене сделает ей ручкой и отправится целоваться со своей пассией.

Нилка поняла, что ее занесло за цель.

Пожалуй, она не станет уведомлять Рене об успехах, пожалуй, она сделает наоборот – позволит себе покритиковать голубчика.

Не очень строго, а так, слегка, чтобы не отбить охоту и вкус к занятиям.

– Ну вот, – следя за срывающимся голосом, промурлыкала она, – уже лучше.

Рене отбыл, а разбитая наголову Нилка осталась один на один со своими постыдными мыслями и вынуждена была признать, что ждет продолжения их… помешательства – она не сомневалась ни секунды, что это помешательство, но в нем была такая притягательная сила, что с утра до ночи Нилка только о нем и думала.

Она даже едва удержалась, чтобы не спросить у Рене как-нибудь деликатно по телефону, возобновит он тренировки или нет, – вот до чего дошло.

От навязчивых мыслей о Рене Нилку отвлекли события вокруг Антонины.

Оба кандидата на Тонькину руку оказались неисправимыми оптимистами, оба продолжали обхаживать будущую мамашу.

Тонька, потупив очи, принимала знаки внимания, но ничего решить не могла: у каждого претендента были свои сильные и слабые стороны.

К примеру, Алик таскал Тоньке фрукты с рынка, а Вене с метизного завода приволочь было нечего, кроме гвоздей. Зато Веня был на две головы выше Алика и подковы разгибал.

Алик отпугивал бешеной ревностью, а Веня – периодическими запоями.

В общем, от пережитых волнений Тонька оказалась в роддоме на неделю раньше срока и разродилась здоровой девочкой.

Свадьба накрылась медным тазом, однако на поведении Вени это не отразилось. Наличие соперника обнаружило в нем невиданное упрямство, между соперниками началось настоящее соревнование. Не успевала Тонька помахать полной ручкой в окно палаты одному, как тут же являлся другой.

– Только бы не подрались, – шептала она Нилке в трубку – вся палата, затаив дыхание, следила за исходом поединка.

Вот тут-то и сыграли свою роль родственные связи – мафия.

Алика на чужбине поддержать было некому, а вокруг Вени сплотилась семья.

Памятуя об интернациональном долге, скрипниковский папаша предлагал объявить мусульманину джихад и биться до последнего… в этом месте Скрипников-старший сбивался с высокой ноты: под рукой, кроме гвоздей, ничего не было. А практичная мамаша давала советы по уходу за роженицей.

Наученный папашей, Веня по ночам трудился над созданием нового типа вооружений – из газового пистолета мастерил боевое оружие, а днем, наученный мамашей, таскал в роддом несладкие йогурты без консервантов и красителей.

Алик же мыслил узко: по привычке снабжал Тоньку фруктами – это и решило исход дела.

Так сложилось, что заведующая отделением увидела фрукты, и устроила Тоньке разнос.

– Вы что, мамаша, – ледяным тоном отчитала она Тоньку, – хотите из родильного отделения в детское переехать? Никаких фруктов, овощи только в отварном виде и по отдельности. Немедленно уберите это безобразие. Если у младенца откроется аллергия и понос, кто ответит?

Геройский облик Алика потускнел, достоинство обернулось недостатком, Веня с отрывом лидировал.

* * *

Конечно, Рене позвонил, пока она бегала в магазин – бесчувственное животное, никакой интуиции.

Трубку сняла Катерина Мироновна, она и сообщила Нилке приятную новость: Рене обещал приехать уже завтра.

– Что ему здесь делать? – Сердце совершило такой кульбит, что Нилка непроизвольно поднесла руку к груди.

– По-моему, он к тебе приедет, – подколола внучку баба Катя.

– Что ему здесь, дом свиданий? – продолжала ворчать Нилка.

– Тю! Что это с тобой? – проницательно сощурилась Катерина Мироновна. – На себя не похожа.

– А то! – горячилась Нилка. – Нечего ему здесь делать. Мне работать надо, и вообще я скоро уезжаю в техникум.

Неудовлетворенное желание перегорело, оставив после себя привкус разочарования. Заглушая его, Нилка создавала очередной шедевр – на подрамнике у нее был растянут палантин из тонкой шерсти, глаз и рука были верными, и мазок ложился ровный, и все было бы просто чудесно, если бы не мысли – они размножались со скоростью, которой бы позавидовала мушка дрозофила, и были такими же уныло-одинаковыми.

Откуда им взяться, радостным?

Лето в середине, на участке вот-вот зацветут анемоны, а Рене ни разу не появился. Чем он так занят?

Конечно, целуется со своей овцой. Что еще он может делать?

И отлично. И пусть. Она уедет на занятия в техникум и больше не увидится с ним. Никогда.

Никогда – это очень долго.

Глухое отчаяние незаметно трансформировалось в глухую злость: и не нужен ей никто, кроме бабушки и картин Лин.

– Уезжаешь, и что? – недоумевала Катерина Мироновна.

– А то! – испытывая трудности с аргументацией, повторила Нилка. – Нечего ему здесь делать. Будет мне тут рассказывать о своей девушке – больно надо.

– Тьфу, – плюнула баба Катя устремляясь к выходу.

– Вечно у тебя я виновата. – У Нилки опустились руки. – Нет чтобы на моей стороне выступить и сказать этому твоему любименькому Ренеше: забудь сюда дорогу.

– Сама и скажи, – бросила через плечо бабуля и с оглушительным звуком захлопнула дверь в Нилкину комнату.

…Все сразу пошло наперекосяк.

Разговор не клеился, Нилка не знала, куда девать глаза, только бы не видеть эти выбритые щеки, эти упрямые губы и слепые линзы очков.

Рене как будто не замечал Нилкиных мук и мрачного вида, с энтузиазмом обсуждал с Катериной Мироновной перспективы российско-французских отношений с уходом Саркози.

– Вы тут поговорите, – потеряв терпение, съязвила Нилка, – а я пойду делом займусь.

С гордо поднятой головой она прошествовала на веранду, сведенные лопатки выражали недовольство и протест. Почему-то Нилка была уверена, что Ренеша притащится следом за ней, но он и тут разочаровал ее – явно оттягивал момент истины. Проверял, наверное, поганец.

Потом все стало еще хуже.

Появившись на веранде, Рене заявил, что не в его правилах жить в долг, что Нилка отработала краски и, если они продолжат занятия, ему придется покупать Нениле еще один набор для батика.

Нилка покраснела, как помидор:

– Тебе не нужны тренировки, Рене. Ты ас. Ты сделаешь счастливой даже эту свою Снежную королеву.

– Кого? – озадаченно спросил Ренеша – налицо был пробел в образовании.

– Твою девушку. – Нилка понимала всю беспочвенность своей злости, но от этого только больше злилась.

– Думаешь? – В интонации Рене проскользнули игривые нотки. Радость брызнула через стекла очков – они уже не мешали Нилке распознавать настроение Рене.

– Уверена, – холодно подтвердила она, – могу нарисовать тебе диплом.

– Да? – Рене улыбался во весь рот. – Любопытно, какую квалификацию ты мне присвоишь?

– Высшую. Мэтра. И золотую медаль за достигнутые успехи в целовании, – буркнула Нилка, неодобрительно поглядывая на сэнсэя. Ишь, как обрадовался, нерусь! Так и сияет. Как начищенный самовар.

Пусть проваливает к своей фригидной корове.

– Интересно, а какие успехи достигнуты? – Рене вдруг посерьезнел.

Нилка будто с разбега наткнулась на его взгляд из-под очков – он был ждущий и… жадный.

Под этим жадным взглядом Нилка вдруг осознала, что не может отдать Рене в чужие руки. Не может, и все тут!

Не может позволить ему уйти к какой-то идиотке, которая не сумеет его оценить, как не ценила она сама. Дура. Дура, дура!

– Рене, – судорожно сглотнув, начала она, – я… мне… Покажи, как ты поцелуешь свою девушку.

По лицу Рене прошла тень, он с усилием выговорил:

– Ненила, мне кажется, игра затянулась.

От этих слов, а еще больше от ускользающего взгляда и нервного подергивания узких губ у Нилки похолодело в груди.

– Да? Ты так думаешь? – расстроенно пролепетала она.

– Да, я так думаю. – Он потер пальцами лоб. – Я не должен был обманывать тебя. Нет никакой девушки. Я ее придумал.

– Как – нет? – ахнула Нилка, забыв, что секундой раньше готова была убить неизвестную соперницу. – Для чего ты ее придумал?

– Не знаю, – признался Рене, – на что я рассчитывал. Тебе понравилось со мной целоваться?

– Допустим, – прошептала Нилка, с тревогой ожидая продолжения. Если это отвлекающий маневр, то она ни за что не поведется.

– Вот для этого я и придумал все, – он вдруг повысил голос, – чтобы ты забыла своего чертова Валежанина.

В голову Нилке бросилась кровь.

Вот, значит, как? Ах ты, гуманист хренов!

– Спасибо за заботу, – тяжело дыша, процедила она.

– Ненила. – Рене протянул к ней руку, но Нилка в бешенстве отпрыгнула.

– Уезжай. Немедленно, сейчас же уезжай. Надеюсь, тебе было не очень противно, – надменно добавила она.

В то же мгновение Рене сделал стремительное движение, Нилка даже не уловила, как он оказался рядом и схватил ее в охапку:

– Дурочка. Ты все не так поняла. Моя девушка – это ты.

* * *

…Увидев Нилкин необъятный живот, бортпроводница, забыв о манерах, разинула рот и даже не ответила на Нилкину заискивающую улыбку:

– Бонжур, мадам.

Очевидно, дамочка отправила сигнал SOS командиру экипажа, потому что через минуту Нилку с пристрастием допрашивал кто-то из его помощников:

– Мадам на каком сроке?

Нилка молчала, как партизанка, выискивая кого-то в проходе.

Увидев Рене, который протискивался к ней, держа на вытянутой вверх руке затянутое в пленку роскошное платье, Нилка подпустила слезу в голос:

– Слушай, чего они пристают к мне? Беременных не видели, что ли?