Смутные времена. Владивосток 1918-1919 гг.

Облака почти касались земли. Было холодно и сыро. Лена подбадривала меня, торопила. Париж… Какая там жизнь. Я рассказал обо всем, что видел там до войны. Мои родители. Их друзья. Сорбонна. Латинский квартал. Мои друзья по университету. Люксембургский сад. Кафе. Богема.

Когда я умолк, Лена после недолгого тяжелого молчания сказала, подняв голову к нависшим тучам:

— Младше меня… А столько видел, столько видел, и такое, такое будущее…

Она отпустила мою руку и пошла одна. Нас разделяло большое расстояние. Она, как обычно, смотрела прямо перед собой. Так мы и дошли до «Аквариума».

Она пригласила меня. За свой столик. За тот, за который никто не хотел садиться. Попросила принести графин белой водки, подкрашенной травой желтого цвета, крупные малосольные огурцы, черный хлеб, селедку, колбасу и сыр.

— Ешь, ешь, — повторяла она с плохо сдерживаемым волнением. — Так у нас было в праздничные дни. Не так много и не так часто. Но чем реже, тем лучше. Тогда как здесь, сейчас…

Она почти не притронулась к еде, но выпила много мутной водки. Ее глаза смотрели куда-то вдаль, она рассказывала и рассказывала. Свою жизнь… всю свою жизнь.

Она была родом из Омска. Ее отец, плотник первого разряда, получал приличное жалованье в большой мастерской, где он работал. Он не пил, любил свою семью. Но этого было недостаточно: у Лены было пятеро старших братьев и сестер. Мама подрабатывала домработницей. В семье появилось еще трое детей. Лене исполнилось двенадцать лет, когда она начала работать.

Знакомая портниха взяла ее в ученицы. У нее были умелые руки, ей нравились красивые ткани — она быстро освоило ремесло швеи. Днем хозяйка отправляла ее работать в богатые семьи. Кормили ее плохо, да и платили очень мало. Но время шло, она научилась шить юбки, блузки, настоящие платья, которые нравились. Ее стали приглашать во многие дома. Денег она зарабатывала больше. И подумывала о том, чтобы начать работать только на себя.

— А как же пение? — спросил я.

— Какое пение!

В ее взгляде вновь промелькнули боль и ненависть.

— Да, мне нравилось петь, все говорили, что у меня хорошо получается, что у меня прекрасный голос. И что с того? К чему все это? Вы можете мне объяснить? Петь, не имея образования?

В последнее слово она вложила всю силу своей мечты, любовь, сожаление и отчаяние. Уже позже я не раз ощущал эти чувства в голосах многих бедных юношей и девушек. Лена смотрела на сцену «Аквариума». Там пела высокая, дородная, красивая артистка. Никудышный вокализ. Глупые слова. Двигалась она, словно огромная механическая кукла.

— Вот оно, ваше пение, — сказала Лена. (Стакан водки, потом еще один.) Все это случилось, потому что однажды на пороге клетушки, где я работала, появился он.

Он, Федор, красивый капитан из Генерального штаба Колчака.

Ну что ж, надо было покориться ему. И так началась самая избитая история. Жалкий фельетон, один из тех, что интересны консьержкам. Тут я ничего не могу поделать. Это не первая подобная история, придуманная самой жизнью. И далеко не последняя. Здесь было все. Очаровательный принц, жестокий соблазнитель и юная белошвейка.

Сначала они встречались в большом саду семейного особняка. На дворе стоял август. Деревья, зеленая листва, цветы и птицы. Он снял любовное гнездышко. Она ни о чем не жалела, ничего не стыдилась. Разве можно стыдиться, когда вы так счастливы и просто не верите, что такое счастье могло прийти именно к вам.

Зря она пыталась убедить саму себя, что, наверное, он и правда ее любит. Да, он ее любит, она вынуждена была это признать. Подарки, цветы. Внимание, бесконечные комплименты. Он обожает ее голос, ее глаза.

А как же родители? Она придумывает дополнительные часы. Деньги, которые она якобы зарабатывала, — эти деньги давал ей Федор. Дома мама слишком довольна, слишком измотана, чтобы хоть что-то заподозрить.

Это восхитительное безумие продолжалось три месяца.

И вот капитана отправляют во Владивосток. Это его угнетает. Он из Омска, крупного города, столицы Сибири. Он — любимец высшего света, званых ужинов, больших балов, гала-представлений в театре. Оставить все это и отправиться в отвратительную провинциальную дыру, где можно умереть с тоски! Он ходит взад и вперед по комнате. Звон шпор раздается по паркету. Вдруг он расхохотался.

И как это не пришло ему в голову? Он возьмет Лену с собой! Вдвоем будет гораздо веселее.

Она перекрестилась. Еще мгновение назад ей казалось, что наступил конец света. Теперь мир спасен. Волшебная сказка продолжается.

Транссибирская магистраль. Шикарный вагон, а в этом вагоне у них самое дорогое, самое красивое купе. Шампанское льется рекой в течение всего путешествия.

Почтительные поклоны контролеров, небольшие услуги всецело преданных начальников поезда.

Владивосток.

Все складывалось удачно. Люди Колчака подготовили для его адъютанта довольно сносное жилье. Домой он возвращается все позже и позже, это правда, но всегда в прекрасном настроении, влюбленный, с бутылкой прекрасного вина под мышкой.

Близится Рождество. Она хочет поставить в доме елку, украсить ее свечами. Говорит ему об этом, просит позвать к ним друзей. Он обнимает ее с нежностью. Увы, это невозможно. Он выполнил то, что ему было поручено.

Или почти выполнил. Но все уже в порядке. Нужно только подождать. Родители ждут его, вне всяких сомнений, на праздники. Она должна его понять. Он видит, что она понимает.

Хочет ли она вернуться в Омск вместе с ним? О да, конечно! Да. Она уехала, не сказав никому ни куда, ни с кем она отправилась. Да, да. Родители бедные, но честные. Мама может умереть от горя. Папа будет в ярости. Да, соседи. Семьи, в которых она работала. Да, да.

Ну что ж, не стоит об этом говорить. Она устроится во Владивостоке, он уверен. В этом городе гораздо больше возможностей, чем принято думать. Она умеет шить, петь. А пока она ищет работу, она может ни в чем себе не отказывать. Он позаботится о самом необходимом, от всего сердца.

И его умчал поезд по Транссибирской магистрали.

Он никогда ничего ей не обещал. Это правда. Он нашел для нее довольно приличную комнату у очень хорошей женщины, заплатил за три месяца вперед. И оставил ей много денег. И это правда. Сказать ей нечего. Нечего.

И вот. Все в духе произведений «Святая мученица»[15] или «Невинность и позор»[16], это было просто непревзойденно. Есть от чего умереть со смеху. Но когда слышишь такую историю в «Аквариуме», рассказанную бесстрастным монотонным голосом, на едином дыхании, поскольку малейшее изменение интонации, любой отголосок чувства могли разрушить ее. Когда перед вами сидит такая хрупкая девушка, что ей едва можно дать шестнадцать лет. Когда вы знаете, что она ничего уже не ждет от этого ужасного мира, которая держится исключительно благодаря несломленной гордости, — ей нужно было, отбросив гордость, рассказать о никчемном романе просто потому, что при знакомстве к ней обратились на «вы». Тогда и дорогой эстет, и образованный человек, который живет в каждом из нас, выглядят хорошо.

Я продолжаю слушать. Мелодрама продолжается.

По законам жанра, любовник научил Лену пить. Она пьет много. Даже слишком много. Деньги? У нее никогда их не было. Считать она не умеет. Деньги, что оставил Федор, стремительно исчезали, испарялись. И вот она на мели.

Выход: ее комната. Комната была в ее распоряжении еще один месяц. Она попросила вернуть ей деньги и ушла. Можно догадаться, что за гостиница стала ей приютом.

Собирая свои пожитки, она нашла конверт, на котором красовался герб. Внутри оказалось письмо, Федор оставил его на случай необходимости для некоего Василия. Она отправилась к нему.

Василий был сама любезность. Конечно! Конечно! Ваша честь, капитан, Ваше превосходительство, господин граф… Такой хороший клиент. Такой щедрый барин. Конечно же! Конечно! Так рад заполучить артистку, которую его честь, его превосходительство ему рекомендует.

Когда Лена замолчала, графин с желтой водкой был совсем пуст. Я хотел позвать официанта. Но она отказалась нетерпеливым жестом и подала знак Василию, что собирается выйти на сцену.

Едва она запела, как я уже был уверен, что она никогда прежде так не пела и никогда больше не исполнит свою песню вот так. Она отбивала такт, пела очень медленно, растягивая слова. Это напоминало звон цепей на ногах каторжника, от которых ему не избавиться до конца жизни.

Только сегодня ночью в каторжников превратились все посетители. Я мог бы подумать, что до сих пор нахожусь под впечатлением от только что услышанного рассказа Лены, но я видел на лицах людей, не имеющих ни чего общего со мной, страх, он сближал их, связывал их зловещим образом. Каждый из них слышал, как стонет отчаяние.

За столик Лена не вернулась. Вместо того чтобы спуститься, как обычно, со сцены в зал, она проскользнула в маленькую дверь и вышла на улицу.

От этого мне стало легче. Свою порцию драмы я получил. Я рад был вернуться к моим старым привычкам, оказаться в знакомой ложе среди пьяных друзей, слушать бесконечные глупости танцовщиц. Мои приятели зло высмеяли мою победу, а девушки меня не замечали. Я выпил. Постепенно все теряло свое значение. Тем более Лена. Только это мне и было нужно.

На вокзал я пришел из «Аквариума» в очередной раз в состоянии, близком к состоянию зомби. Мне надо было прийти в себя. Все шло наперекосяк. Такие дни случаются.

Люди, чью работу я уже оплатил, исчезли, их место заняли другие, я их не знал: мне снова надо было взяться за ненавистную мне работу по раздаче взяток. Один из кули сломал себе шейный позвонок. Фанг кричал на меня, я не понимал почему. Падал снег и тут же таял, похожий на грязный моросящий дождь.

Ко всему добавлялась усталость, я был вне себя от ярости. Нетерпимый, обозленный, жалкий, агрессивный, я был зол на весь мир. На работников железной дороги, на кули, на товарищей из эскадрильи, которые бросили меня, на моих сексуально озабоченных приятелей из «Аквариума», на моих подруг танцовщиц, больше не общавшихся со мной.

Вдруг лица всех, на кого я так был зол, слились в одно лицо. Лицо Лены. Она была самой тщеславной, самой лживой, самой ненавистной. Разве не ей я отдал всю мою симпатию, все мое внимание? Сопровождал ее в этой ужасной прогулке? Разве не слушал со всем вниманием ее историю? Страдал вместе с ней? А она просто ушла, исчезла, не сказав ни слова. Немного грусти. Потребность все рассказать кому-нибудь. И тут появляется хороший молодой человек. Такой чувствительный. Верит всему. Спектакль окончен. Так бросим его. Вот так. Глупец. Она приняла меня за простофилю. Ну что ж, она ошиблась. Сегодня же вечером я скажу… Я скажу ей.

В этот момент отвращение, презрение, которые я испытал к самому себе, были столь сильными, что я прижал обе руки к глазам, чтобы не видеть то, что стояло перед глазами: глаза Лены, когда она говорила со мной. В них стояла нестерпимая боль, я слышал ее песню, полную отчаяния. И если она сбежала, то это потому, что ей не хватило смелости, гордости, чтобы нести до конца всю тяжесть ее тайны. Таким образом она наказывала себя.

А для меня — для меня этот бесценный уход, полный горя, был лишь посягательством на мое дорогое самолюбие. Но все могут допустить ошибку, невольно оступиться. Я мог искупить свою вину. Успокоить Лену. Вернуть ей радость жизни. Если бы я знал, где она живет, если бы «Аквариум», где мне могли дать ее адрес, был открыт, я бы бросил работу и помчался бы к ней.

Я привел себя в порядок и надел свою лучшую одежду. Я приехал в ночной клуб, когда там еще никого не было. Я сел за столик Лены.

Василий, управляющий, вышибала, наклонился ко мне и тихо сказал:

— Она не придет, она предупредила меня, что заболела. Дать вам ее адрес?

В моей голове промелькнули сотни мыслей, образов. Больна… одна… в каких-то трущобах… я должен быть там. Больна, одна, без лекарств… Сначала надо купить лекарства… Я был уже на улице.

Привратник! Сани, тройку, лучшую. Плачу хорошо. Извозчик… Гони… Плачу двойную цену.

Место нашего расквартирования. Врач. Аптека — хинин, аспирин, марля, вата, йод, перекись водорода, что еще? Ах да, отвлекающее средство…

— Извозчик, быстрее, гони…

Улочки, переулки, наконец, тупик. В глубине старенький бревенчатый двухэтажный домик. В темноте крыши совсем невидно. Единственный источник света — грязный, в снегу, фонарь, прикрепленный к двери.

В тусклом свете я различил фигуру мужичка и его седую бороду. Ночной сторож. Я справился о Лене. Он осмотрел мою форму и сказал:

— Девчушка. Ваше благородие говорит о девчушке. К услугам вашего благородия. Я сообщу ей.

— Нет. Проводи меня сейчас же к ней. Понял?

Мне казались само собой разумеющимися и мой тон, и обращение на «ты», которое я позволил себе по отношению к человеку его возраста. К власти быстро привыкаешь. Комната Лены была такой, какой я представлял в своем воображении. Не стоит говорить о размерах, обстановке, грязи в закутке, находившемся на верхнем этаже этого злачного места, затерянного на одной из пользующихся дурной славой улочек Владивостока.

Но Лена не лежала в постели на подушках, хрупкая, трогательная. Она босиком, отрывистым шагом, ходила вокруг сломанного стола, на котором стояла бутылка водки, грязная, початая на три четверти.

Я смотрел на нее из темного коридора, из-за плеча ночного сторожа, отворившего дверь. Комнатенка была столь мала, что Лена была от него на расстоянии вытянутой руки.

— О! Как я рада тебя видеть, мой дорогой дедушка Мороз, — сказала она. — Заходи, выпьем по стаканчику.

Старик отошел в сторону, чтобы я смог пройти, и закрыл за мной дверь. Лена отступила к окну, где вместо стекла была промасленная бумага, и оттуда, согнувшись пополам, чтобы не удариться головой о потолок, она кричала:

— Убирайся, сейчас же убирайся! Убирайся! Это мой дом, слышишь, это мой дом! По какому праву ты? Ты думаешь, что тебе все можно, потому что вчера я рассказала тебе… Убирайся!

Мне стало страшно. Ее голос поднялся до крика. Могло случиться непоправимое. Я пробормотал извинения, согласие. Я так и остался стоять на пороге. Мне достаточно было сделать один шаг, чтобы покинуть комнату.

Когда я собирался уже выйти, я вспомнил о пакете, что был у меня в руках. Я положил его на неубранную кровать с влажными простынями и пробормотал:

— Здесь лекарства. Мне сказали, что ты больна.

Это «ты» казалось мне таким естественным. Но об этом я подумал уже несколько позже. Мне хотелось только одного: уйти. Я повернулся к двери. Мне показалось, что Лена что-то сказала.

Она говорила так тихо, что поначалу я не мог различить ни одного слова.

Потом я понял. Она шептала:

— Подожди… Подожди.

Она медленно, с трудом дошла до кровати. Хотя расстояние было незначительным, ноги ее не слушались. Она попыталась открыть пакет, ничего не вышло. Я открыл его сам.

Она рассмотрела одно за другим все лекарства несколько раз, потом спросила меня:

— Ты пришел, чтобы ухаживать за мной, чтобы помочь мне? После всего, что ты узнал обо мне…

В ее голосе было столько смирения, у жизни нет никакого права причинять боль кому бы то ни было. Я молчал. Лена снова заговорила:

— Ты любишь меня? Любишь?

Мне вспомнилась старинная, очень старинная русская поговорка, или пословица, или слова из песни. Так говорила пропащая девушка:

— Люби меня грешной, чистенькой и невинной меня бы всякий полюбил.

Я повторил эти слова Лене, сам того не сознавая. Она вздрогнула, впервые посмотрела мне в глаза и прошептала:

— Ты знаешь?

Можно было подумать, что я колдун, знающий заклинания. Она осмотрела комнату, посмотрела на свою грязную рубашку.

— Я прошу тебя, пожалуйста, оставь меня. Увидимся завтра, я обещаю тебе.

Она перекрестилась. Я ушел, она не сделала ни шага, даже не пошевелилась.

Мы выехали из очень удаленных друг от друга кварталов, но в «Аквариум» приехали одновременно, минута в минуту. К самому открытию.

Заняли обычные наши места за дальним столиком, казалось, что это стало нашей давней привычкой. А на деле только лишь во второй раз.

Пока мы сидели в одиночестве в зале, к нам подошел Василий. Он принес целое блюдо, усыпанное пирожками с капустой, мясом, с черной икрой, и кавказское вино.

— Надо кушать, — сказал он Лене. — Нет-нет, никаких разговоров. Чтобы петь, нужно есть.

Она подчинилась ему. Мы говорили. Она все больше и только о старом ночном стороже. Когда-то он был солдатом. Отдал службе сорок лет. В молодости он участвовал во многих войнах — против турок. Чуть позже против японцев. Лена оживилась:

— Это произошло в Порт-Артуре, совсем недалеко отсюда, представляешь.

Учитывая расстояния, какие были в Сибири, это было почти рядом. В Японии старик попал в плен. Он до сих пор переживает поражение России из-за царя. Он его очень любил.

Я спросил у Лены, почему она называет его Дедушка Мороз. Из-за его накидки, его бороды? Нет, не поэтому. Нет… А потому, что на Рождество он пригласил ее в подвальчик гостиницы, что был ему пристанищем.

Зал, партер, ложи — все было заполнено. Все девушки исполнили свои номера. Настал черед Лены.

Вместо привычного черного платья на ней сегодня было узкое платье из красного шелка, украшенное маленькими звездочками, она сама его сшила, похвасталась она мне. Новая песня была столь же проста и печальна, но в ней сквозила едва заметная нежность.

Несколько минут спустя после того, как Лена сошла со сцены, она захотела поехать домой. На лбу и носу у нее проступили капельки пота. Я подумал, что у нее поднялся жар.

— Нет, — произнесла она. — Просто со вчерашнего вечера я не брала в рот ни капли водки.

— Ты хочешь выпить?