Видеоунтерменш

– Если честно, то, кажется… немножко становлюсь.

– Вот это оно и плохо. Я так и знал, – по-прежнему улыбался старый профессор. – Молодец, что признался. Я не обижаюсь.

Они сидели в помещении кафедры славяно-русской археологии. В аудиториях и коридорах тишина. Все ушли. Но было слышно, как за стенкой секретарша все еще стучала на машинке, видимо, желая закончить работу.

– Слышишь? – Полянский поднял указательный палец. – На машинке печатает. Можешь себе представить? У нас до сих пор нет компьютера. Ты не подумай, что Марк Полянский хочет оправдаться… показать, что евреи тоже могут жить аскетично и плохо… Я на самом деле мечтал бы иметь собственную маленькую кофейню и хороший автомобиль…

Он встал, походил по комнате, что-то бурча себе под нос, а затем заговорил громко, словно обращаясь к слушателям большой заполненной аудитории.

– Мы, евреи, конечно, удивительный народ. Своей драматической историей и особенностями национального характера вдруг добились того, что само слово «еврей» произносится с понижением в голосе, как будто говорящий боится кого-нибудь обидеть. А когда это слово летит с трибуны, то на физиономиях у слушателей появляется гримаса напряжения – дескать, прозвучало что-то непристойное или не к месту. Произнося слово «еврей», русский словно опасается, что его могут привлечь за оскорбление личности. А присутствующие в этот момент невольно оглядываются, ощущая себя соучастниками разговора на недозволенные темы. Хотя есть ли сейчас темы недозволенные? Наверное, нет. Неуместные есть, а недозволенных нет… Да. Мы – нация на чемоданах. Мы до сих пор не уверены, что нас не сгонят с места даже при наличии самых крепких документов на жилищное пространство. А значит, не можем спокойно выращивать георгины и разводить гусей, окружив себя высоким забором… Кровь – сильная штука. А в крови каждого нееврея до сих пор бродит формула, что нас обязательно надо гонять. Я общаюсь с умными, логически мыслящими, воспитанными людьми, но у каждого из них в некоторых ситуациях просыпается инстинкт преследователя, достаточно ему, например, увидеть зайца на подмосковной опушке… Это не мелочь, это зов предков, эхо которого не дает гарантии, что преследование евреев не повторится, особенно если опять наступят смутные времена…

– Не согласен с вами, Марк Соломонович, – перебил его Сергей. – Нынешние времена плутократии как раз дают власть тем, у кого деньги, а большинство евреев, насколько я знаю, молятся на золотого тельца и не упускают его… Простите, если обидел…

– В смутные времена, Сережа, и деньги, и даже золото могут одномоментно потерять свою ценность… Вот почему радикальные евреи борются за то, чтобы значимость денег всегда была выше значимости традиций, культуры и национального духа… Примитивно говоря, килограмм говядины важнее, чем хорошее стихотворение, автомобиль – выше, чем художественное полотно…

– Вы-то сами тоже так считаете, Марк Соломонович?

– Нет. Я считаю, что хорошее стихотворение выше, чем килограмм говядины, несмотря на то, что я еврей.

– Спасибо, Марк Соломонович.

– Пожалуйста… Ты вот что, Сережа, ты не перебивай меня. Дай договорить. Когда я обозначу дискуссию, тогда мы и поспорим. Итак, на чем я остановился? Ах да, мы – путники, вечные гости… Ты понимаешь, Сережа, что гость, то есть временный человек, не сможет быть рачительным хозяином или производителем ценностей, поскольку для создания чего-либо, как и для роста обыкновенной березы, нужны крепкие корни и уверенность, что земля, на которой ты стоишь, твоя. И еще надолго останется твоей. Школьники режут парты на уроках, потому что им не жить с этими партами. Пассажир электрички плюет в тамбуре, потому что ему выходить на следующей остановке. А зубной врач вставляет плохую пломбу, потому что через неделю ему переезжать в Соединенные Штаты. И дело вовсе не в национальности, а в синдроме временного человека. А этот синдром сопровождает нас вот уже две тысячи лет… Теперь говори.

– Говорить… И что же теперь со всем этим делать, Марк Соломонович?

– Как что делать? Как что делать? Правильно нас использовать! Вот что делать! Ведь существует масса поручений, с которыми лучше всего справится именно еврей! Произведи свой товар – и еврей перенесет его в нужное место на своих серебряных крыльях, отсними хороший фильм – и еврей добьется для него «Оскара», возьми неберущуюся высоту – и еврей прославит тебя, как словоохотливый путник, да еще накинет несколько сантиметров к твоей высоте! Благополучен тот народ, который использует нас как вечных путников, но горе тем, кто поручает нам производство… То же самое касается вашего художественного творчества… Еврей-менеджер – да. Еврей – самостоятельная креативная единица – нет. Бывают, конечно, исключения, но они, как известно, лишь подтверждают правило. Только на своей земле… Только на своей…

– А преподавание, Марк Соломонович? Я считал, да и вся наша группа считала, что вы – лучший преподаватель института.

– О! Преподавание… Преподавание – это нам по зубам. Преподавание – это компиляция и передача накопленных знаний. Это по нашей части, по части вечных путников. Тут нам есть чем гордиться. Вообще нашему народу много есть чем гордиться… Но когда я вижу телевизионную продукцию «Видео Унтерменшн», меня мороз пробирает по коже… Особенно как педагога… Гоните их оттуда… Гоните из павильонов, монтажных, редакторских кабинетов… Они погубят нас всех. Это я вам как еврей говорю. Как честный еврей.

– Как же их гнать? – выдохнул Сергей. – Палками?

– «Палками»… – улыбнулся Полянский. – Ох, русские, русские… Как вам такое в голову приходит? Еврейскими способами их гоните. Клин клином. Заходи почаще, я тебя, может быть, научу. Узнайте слабые места Леснера, Эзополя и прочих, нарисуйте блок-схемы с описанием психологических портретов… Тут, конечно, нужна долгая, кропотливая работа… Быть готовым вытерпеть унижение… Хотя… гляжу я на тебя, Садовников, вспоминаю, каким ты был в студенческие годы, и вдруг понимаю… Не способен ты профессионально терпеть унижения. В этом смысле тебе не повезло. Ты – самодостаточный творческий человек. А для «взломки» телевидения другой нужен.

– Что касается телевидения… Неужели нет других тропинок?

– Тропинок много, Сережа. Но чтоб без интриг… Вряд ли. Вот тебе еще одна… Добейся аудиенции у нашего президента и выпей с ним. Есть совершенно достоверная информация, что после бутылки водки можно просить у него все, что захочешь.

– Скоро двухтысячный год, Марк Соломонович. Президента будут переизбирать.

– А ты успей! Я понимаю: для того чтобы пробиться к нашему царю на прием, надо преодолеть множество редутов. Но в околопрезидентских редутах можно найти лазейки совсем другого свойства. Да, унижаться придется, но уже совсем не как творческому человеку. Раздели себя как бы на две части. Одна часть – Садовников – гомо сапиенс. Вторая часть – Садовников – творческий человек. Вторая часть сидит дома и пишет, а первую запусти. Один раз надо прорваться. Один только раз. А уж когда прорвешься и выпьешь с ним, то проси все, что захочешь. Хочешь – рыбную промышленность, хочешь – нефть, хочешь – алюминий… А ты попроси телевидение.

– Ну допустим, прорвусь, ну допустим, выпью. Но как же я попрошу у президента телевидение, если он наверняка таким же образом, то есть через посредство алкоголя, уже отдал его Леснеру?

– А ты скажи, что Леснер его предал, и налей еще по рюмке.

– Если все, что говорите, возможно, – заулыбался Сергей, – то почему сами не добьетесь самой высокой аудиенции и не возьмете себе… скажем, российское образование?

– Да стар я, Сережа, – Полянский тоже улыбался. – А президент так прямо и заявил в прессе, что ему нужны «молодые кадры». Со старыми он пить не любит. Старики много не выдерживают. Ну да ладно… Поерничали, подурачились, помечтали, а теперь давай перейдем к делу. Ты же пришел ко мне по какому-то делу? Ведь так?

– Так.

– Рассказывай.

Опустив голову, время от времени покрываясь красными пятнами от стыда, Сергей честно поведал старому профессору про заказ на рок-оперу. Рассказал о требованиях Галины Иквиной, что, дескать, все это должно быть переплетено с событиями Крещения на Руси. Признался в том, что смалодушничал вследствие финансовых затруднений. Не упоминал, правда, ничего о беседах с Романом Руденко. Да и к чему? Полянский с Руденко не были знакомы. Все время, пока звучал этот нелицеприятный монолог, старый профессор, скрестив руки на груди, не спускал глаз со своего бывшего студента. Когда Сергей закончил, сразу не отвечал. Долго ходил по комнате и думал.

– Я тебе не верю, Сережа, – наконец выговорил Полянский. – Вернее, не совсем верю… Выслушивая твой рассказ, я получил шоковое состояние два раза. Первый раз, когда услышал от тебя, что эти уроды выбрали темой Иисуса Христа. А второй раз, когда ты поведал мне, что согласился над этим работать… Что касается моего первого шокового состояния… что же, видать, Апоков с Леснером окончательно зарвались… Но они получат свое… Обязательно получат! – Он угрожающе поднял указательный палец и посмотрел вверх. – За один только замысел получат… шакалы. Чтоб у них лапки поотсыхали… Уверен в том, что эта тема им не улыбнется, не дастся… Даже если текст будет писать такой талантливый парень, как Сергей Садовников… Что касается моего второго шока. Его я получил, когда услышал, что ты согласился. Как ты наверное, ожидал, я должен был тебя презирать… Но я не презираю. Я не верю, что ты согласился на такую работу из-за денег. Я тебя слишком хорошо знаю, мой ученик. Да. Ты мягкий, обходительный. Но я никогда не верил в твое малодушие, тем более в такой позорной степени. Вероятно, ты задумал что-то сложное и не хочешь мне об этом рассказать. И не один задумал, а с кем-то… Ладно, можешь не рассказывать. Я спокоен, потому что ты, в конечном итоге, не способен сотворить зло. Я всегда внимательно следил за всем учебным процессом в нашем институте и обратил внимание на твой излюбленный прием. Ты никогда изначально не сопротивлялся маразму, а старался довести его до абсурда, чтобы чья-то глупость стала видна всем. Помню, как парторг-идиот накануне Дня Победы предложил изготовить огромный фанерный щит с изображением Рейхстага и воинов-победителей, стоящих на его ступенях. Вместо лиц воинов должны быть отверстия, чтобы желающие могли подставлять свои лица и фотографироваться на фоне разгромленного фашистского логова. Ха-ха-ха! И ты, помню, будучи студенческим культоргом факультета, с энтузиазмом поддержал эту идею.

– Да, Марк Соломонович, – улыбнулся Сергей, – активно поддержал.

– Щит изготовили, разрисовали, выставили, а через неделю парторга сняли. Ты этого специально добивался?

– Да, профессор. Так оно и было. Добивался, чтобы этот придурок своими же руками себя и убрал.

– Вот видишь? Способен ты, оказывается, на еврейские поступки! – захохотал профессор. – И если ты на этот раз задумал сделать что-то подобное, но в другом масштабе, то я с удовольствием тебя поддержу. Потом расскажешь… Главное, помни золотое еврейское правило – не подставляйся! А по завершении дела прощения у Всевышнего не забудь попросить.

– Да. Конечно. Извините, но сейчас действительно не могу обо всем рассказать. Я в этом деле участвую не один. Да и задачу толком пока не могу сформулировать. Все как-то расплывчато…

– Не обижаюсь. Так что тебе конкретно от меня надо?

– Владимир Красно Солнышко. Материалы о Крещении Руси.

* * *

– Полагаю, что общеизвестные материалы тебе ни к чему, а нужно что-нибудь особенное, да?

– Да. Лучше что-нибудь особенное…

– Ну, тогда идем вон к той стойке, там есть даже и подлинники…

Давя ботинками силикагелевые шарики, разбросанные по всему полу, они продвигались по институтскому подвалу, который и являлся хранилищем архивных документов. Каждая вторая лампочка не горела, отчего в обстановке серых облупленных стен и висящей в воздухе пыли создавалось тягостное ощущение. Хотелось как можно быстрее уйти отсюда. Наконец Полянский и Садовников подошли к старой деревянной стойке, вмещающей несколько запыленных ящичков.

– Представляешь, до чего дожили, – закашлялся профессор, – не можем позволить себе даже уборщицу для наведения порядка в подвале. Я уже не говорю о нормальной охране… Обратил внимание, какая тут охрана?

Сергей кивнул. Действительно, у дверей, которые вели в подвал, скучал один-единственный полудремлющий дедок, у которого, казалось, не хватало сил, чтобы задавать вопросы. Он только положительно кивнул, узнав профессора, а на Сергея уже и внимания не обратил.

– А ведь это очень важное хранилище, – продолжал Полянский, сверяя индексацию на ящичках с тем, что у него было отмечено в записной книжке. – Понадобятся каким-нибудь поганцам эти архивы, так они запросто их возьмут. Достаточно подобрать ключи к подвальной двери и к парадным дверям учебного заведения… Но всем пока, слава Богу, не до архивов… Передел собственности, последствия дефолта, металлы… нефть… быстрые и очень быстрые непосредственные деньги… А ведь когда-нибудь дело дойдет и до архивов. Кому-то понадобятся… Дойдет.

Отыскав нужный ящичек, профессор открыл его и вытащил стопку переплетенных пожелтевших бумаг.

– Вот это возьмем с собой наверх, там сделаешь ксерокопии. Здесь должны быть интересные сведения о киевском князе Владимире… Я по своей лени едва-едва занимался этим вопросом, хотя на самом деле данный отрезок отечественной истории заслуживает большого внимания… И личность князя, и его потомки… и сами обряды Крещения…

Когда они выходили из подвала, охранник-старичок уже спал глубоким сном, хотя по инструкции должен был записать в журнале номера выносимых документов.

– Безобразие, – прошептал профессор, наклоняясь к журналу. – Ладно, сами отметимся, не станем его будить… А сейчас иди на второй этаж в 204-ю аудиторию, там есть копировальная машина. Как все сделаешь, найдешь меня в кабинете… Да все-то не копируй… выбирай хотя бы в полглаза, а то бумаги не хватит. Тут много лишнего всякого…

В кабинет профессора Сергей вернулся через час. Полянский, как обычно, сидел за столом, с энтузиазмом что-то выписывая из толстенных монографий, но, когда поднял голову и посмотрел на вошедшего ученика, то снял очки.

– Что-то случилось? Ты какой-то потерянный…

– Вот, – положив переплет на стол, Садовников раскрыл его в том месте, где заложил закладку. – Три страницы вырваны, Марк Соломонович, причем самым грубым образом… Документ восемнадцатого века… Честное слово, профессор, это не я.

– Да верю, верю…

Полянский посмотрел на место, откуда были вырваны страницы, быстро встал и ушел в соседнюю комнату, откуда по-прежнему доносился стук печатной машинки. Обратно вернулся с амбарной книгой, озадаченно почесывая седой затылок.

– Ну вот, Сережа, случилось… Кому-то уже понадобились и архивы… как я и говорил… Хорошо, что хоть документацию аккуратно ведем… кто приходил, что заказывал… Ага, вот смотри, в сентябре девяносто седьмого года, то есть примерно два года назад, этими же материалами интересовался некий господин по фамилии Афанасьеу А.П. Странная фамилия…

– Афанасьеу?!

– А ты что, знаешь такого? – удивился профессор.

– Конечно, знаю! – У Садовникова загорелись глаза, как у человека, желающего срочно вывалить вагон информации. – Очень хорошо знаю, Марк Соломонович! Если, конечно, это тот самый Афанасьеу… Ну конечно, тот самый! А.П.! Тот, которого я знаю, как раз Александр Павлович.

– Странная фамилия… Афанасьеу…

– Конечно, странная, но это долгий рассказ. Короче, этот человек из «Видео Унтерменшн», один из технических директоров канала. Что тут сомневаться? Фамилия эксклюзивнейшая. Тем более инициалы совпадают.

– Ну и денек. – Профессор Полянский осторожно присел на стул, с глупым видом уставившись на подпорченный переплет. Садовников виновато посмотрел на своего учителя, словно бы все эти неприятности были как-то связаны с его визитом. Он действительно очень хорошо знал этого Афанасьеу и сейчас сбивчиво и напряженно думал, как бы этого Афанасьеу найти, заставить признаться в воровстве, а сворованные листы вернуть…

– Телевизионщики, значит… – тяжело вздохнул Полянский. – Легки на помине, сволочи. Только сегодня говорили о «Видео Унтерменшн», опасались, что архивные документы могут кому-то понадобиться, и вот те раз! Накаркали. Одного не пойму, зачем же им нужно было страницы вырывать? Попросили бы, я и так дал бы скопировать за символическую плату. И вырвали-то на очень интересном месте, засранцы… ну да, где как раз говорится про скуфети.

– Какие еще «скуфети», Марк Соломонович?

– Скуфети? Это рамочки. Рамочки такие были у князей и воевод во времена язычества… Не знаешь? Хотя, впрочем, откуда тебе знать? Это далеко не программное. Да и относится к весьма спорным вопросам. В своей практике я сталкивался с упоминанием скуфетей только два раза. Помимо этой рукописи, что-то встречал в центральных архивах… до пожара.

Полянский перевернул несколько страниц, пожелтевших, грубых, с засаленными краями.

– А-а… кое-что все-таки осталось… Даже рисунки таких рамочек в пример приведены. Откопировал?

– Да.

– Видишь ли, автор восемнадцатого века утверждает, что во времена язычества на Руси князья, воеводы, вообще люди, занимавшие высокое положение, помимо оружия при себе носили вот такие прямоугольные деревянные рамочки. – Он показал на рисунок. – Крепились они обычно на поясе, на длинной цепочке. Рамочка считалась одним из главных символов власти. Если какой-нибудь князь хотел произнести «верное слово» или озвучить приказ, которого под страхом смерти ослушаться нельзя было, то он подносил рамочку к лицу и через нее говорил. Представляешь? Простолюдины эти рамочки уважали и безмерно их боялись. Разумеется, такие рамочки далеко не всякому позволялось иметь… Вообще очень интересный способ концентрировать внимание на себе. Ну что еще? В зависимости от общественного положения владельца эти рамочки были оформлены в разной степени богато. Большое значение имел орнамент, украшающий скуфеть. У каждого удельного князя был свой собственный орнамент на скуфети, который знали все его холопы. Если другой князь завоевывал какую-нибудь волость, то старался в первую очередь завладеть рамочкой побежденного, а если не удавалось, то уже приучал к своей. Интересно, правда?

– Да. Очень интересно. В первый раз слышу об этом…

– Вот, здесь, – профессор указал на место, где «с мясом» были вырваны страницы, – была в подробностях описана скуфеть, которая принадлежала Владимиру Красно Солнышко… И целиком, и некоторые фрагменты подробно… Где я теперь все это возьму?.. Существует версия, что Владимир, когда решился на православное Крещение повсеместно, поступил очень хитро. Повелел всем князям и воеводам сдать ему эти рамочки, уничтожил их вместе с языческими идолами, а оставил лишь свою… Сам понимаешь, что после такой акции никто уже против него бунта поднять не мог, и Крещение удалось провести. Поначалу ведь люди не хотели креститься. И простолюдины не хотели, и удельные князья не хотели, и воеводы… Вот и посуди, как перевести население в короткое время из одной веры в другую? Это, кстати, самое весомое доказательство в пользу версии о скуфетях… Вот, значит… Оставив в целости свою единственную рамочку, Владимир исколесил всю Русь, раздавая «верное слово», заставляя тем самым принять христианство. Парадокс, конечно, – языческий символ помог всеобщему Крещению! А когда дело было сделано, то вроде бы Владимир уничтожил и свою скуфеть… А может, и не уничтожил… неизвестно… Вот здесь, как раз где вырваны страницы, должно было быть подробное описание скуфети князя Владимира… Описание ее орнаментов… А они вырвали… Сволочи…

– А почему «скуфеть»? Что означает само слово?

– Ой, Сережа, это лучше к филологам. Я так понимаю, что «скуфеть» – какая-то производная от слова «искушение», или наоборот, «искушение» – производная от «скуфети»… Точно не знаю. Возможно, и произносилось это слово немного иначе, ведь буквы «эф» как таковой не было в русском языке… Вот так, значит… Рамочка всегда была желанной добычей для любого самозванца…

– Неужели самозванец сам не мог изготовить такую рамочку? Заказать мастеру…

– А вот не мог. Не мог! Из мастеров только единицы умели ее делать как надо, и все эти люди были на учете. Да и состав лака, скорее всего, был засекречен. Полагаю, что применялись и фосфорные добавки. Впрочем, что это я тебе все пересказываю? Ты же скопировал, дома и почитаешь. Лучше скажи мне, кто такой Афанасьеу?

– А вы не запомнили, когда он к вам приходил? Пучеглазый такой, маленького роста, с большой головой, жидкие седеющие волосы, заискивающие интонации, по-южному произносит звуки «г» и «в», почти что не выговаривает…

– Не помню. Должно быть, не до него было… Даже на фамилию не обратил внимания. Афанасьеу… Откуда такая странная фамилия? Он что, румын?

– Да нет, – улыбнулся Садовников. – Александр Афанасьеу – кубанский казак.

Глава 12 Бушующая Кубань

– Садовникоу! Напиши, пожалуйста, про кубанских казакоу. У «Тихом Доне» Шолохоу про донских написал, а про кубанских никто не пишет, хотя кубанские казаки лучше донских.

– Чем же они лучше?

– Да всем. Донские – вялые, тихие, как и сам ихний Дон. А кубанские бурлят, как и сама полноуодная Кубань. Бушуют!

– Я не Шолохов, Саша. Я так не напишу.

– Ну хоть как-нибудь напиши. Должен написать. Мы, кубанцы, все-таки становой хребет усех казакоу!

Ой вы, тони глубокие! Ой вы, поля раздольные! Ой ты, ковыльная степь на ветру, стук копыт с бравым присвистом, мельканье шашек да удалой остроконечный прапорец! Скачут казаки, скачут на радость матерям да на страх врагам, скачут, защитники Отечества, рачители славы народной. А впереди всех на племенном жеребце – кубанский казак Александр Афанасьеу!

Такую фамилию Афанасьеу получил, когда устраивался в «Видео Унтерменшн», а точнее, в дочернюю фирму Алексея Гусина «Два с половиной крыла». Главная ошибка при оформлении состояла в том, что свою фамилию он начитал гусинской секретарше по телефону, когда та оформляла пропуск и документы на работу. С именем и отчеством «Александр Павлович» прошло все более или менее гладко, но когда дело дошло до фамилии, то тут-то и случился казус. Секретарша, молодая рафинированная москвичка, прежде никогда не выезжавшая ни на Украину, ни на Кубань, и не видавшая живьем ни лошади, ни коровы, даже и предположить не могла, что некоторые южане так дико могут произносить букву «г» или окончание фамилий на «ов» или «ев».

– Как-как? – в третий раз переспросила девушка.

– А-фа-на-сь-еу! – прокричал в трубку кубанский казак.

– А вы не могли бы начитать по буквам? – растерялась девушка. – А то что-то непонятно…

– Что же тут может быть непонятного? – вздохнул Александр. – Очень распространенная фамилия. Ну, если хотите по буквам, то так и быть, начитаю по буквам. Первая буква фамилии – «А» – «арбуз», понятно?

– Понятно.

– Вторая буква «Ф». «Филин» – птица такая, понятно?

– Понятно.

– Потом опять «А» – «Арбуз», потом «Н» – «Наталья», потом опять «А» – «Арбуз», потом «С» – «Саранча». Насекомое такое, слышали?

– Слышала. Понятно. Буква «С». Записала.

– Далее, мя-а’кий знак.

– Какой знак?

– Мя-а’кий. После «С». Получается «Сь».

– А-а, ну да… догадалась, «Мягкий знак».

– Потом «Е» – «Елена». И последняя буква «Уэ».

На другом конце провода опять наступило молчание, обозначавшее раздумье.

– Неужели не понятно? – Будущий обладатель пропуска начал выходить из себя. – Последняя буква «Уэ»! Зверь такой есть «Уолк»!

– Уолк?

– Да. Уолк. У нас на Кубани есть такой зверь – Уолк, который поросят да овец таскает.

Секретарша не стала больше ничего уточнять (куда больше?!), а только мысленно посетовала на свою неосведомленность: «Что же, наверное, действительно на Кубани есть такой зверь Уолк, который таскает поросят и овец», – и оформила кубанцу пропуск на фамилию «Афанасьеу».

Впоследствии, уже работая в компании, Афанасьеу несколько раз пытался переоформить пропуск и деловые документы, показывая свой паспорт, где фамилия была напечатана правильным образом, и даже один раз пожаловался на несправедливость самому Леснеру. Но Леснер, которого фамилия «Афанасьеу» забавляла, его не поддержал. Немигающим взглядом уставшего человека он просканировал просителя с головы до ног и произнес короткую фразу, которая раз и навсегда сняла все вопросы.

– А тебе не все равно, лупоглазое быдло?

Обычно самая интересная часть жизнеописания начинается со времени совершеннолетия героя. Поступки, хорошие они или плохие, начинают приобретать значение для истории, когда герою исполнилось 17–18 лет. Бывают, конечно, исключения. Пушкин с Лермонтовым уже в четырнадцатилетнем возрасте писали зрелые стихи. Надя Рушева в двенадцать создала свои лучшие рисунки. Моцарт задолго до семнадцати прослыл гением. Кто там еще? Борис Беккер в шестнадцать лет – первая ракетка мира. Гайдар в шестнадцать, говорят, полком командовал… Ну и хватит. Про юного Александра Афанасьеу ничего примечательного сказать было нельзя, кроме того, что однажды, заходя в воду, наступил на живого сома, очень боялся собак и помогал отцу чинить трактор. Поэтому детский и юношеский периоды мы опустим, а сразу перейдем к зрелому возрасту, когда все подвиги, собственно, и совершаются. После окончания школы в родном поселке Джигинка Краснодарского края Афанасьеу поступил в московский физико-инженерный вуз. И весь мир предстал перед ним в доброй доперестроечной суете в виде лекций, семинаров, лабораторных работ и веселых гулянок в общежитии, в которых он всегда принимал живейшее участие.

Он много рассказывал сверстникам о достоинствах казачества, щеголяя щеточкой своих кубанских усов. Заявлял, что принадлежит к старинному кубанскому роду каких-то Боканов, которые всех «мочили» и проявляли особый «казачий ероизм» (героизм). И никто из сокурсников не замечал в этом смешном пучеглазом покладистом пареньке скрытой ненависти ко всем, кто был ростом выше, чем метр шестьдесят один сантиметр. Именно таким ростом обладал Александр Павлович Афанасьеу. Уже тогда он подбирал обувь на высоких каблучках, уже тогда пытался кучерявить волосы на голове, чтобы выглядеть выше, по ночам подбегал к турнику и висел на нем, чтобы вытянуться хотя бы на пару сантиметров. Но, когда ему стукнуло девятнадцать и все сроки для увеличения роста истекли, Афанасьеу вошел в состояние скрытой депрессии, только изредка получая удовольствие, когда какой-нибудь дылда задевал головой лампочку, а еще лучше – ударялся о перекладину дверного косяка. «Мой рост позволяет мне ходить с ‘ордо (гордо) поднятой ‘оловой!» – громко шутил Афанасьеу, и все смеялись. (Для легкости чтения особое кубанское произношение опустим на время). «Мужчина должен быть невысок, кривоног, волосат и вонюч!» – шутил Афанасьеу в компаниях с девушками. И девушки тоже смеялись, хотя предпочтение отдавали все-таки другим. Корпус женского общежития располагался как раз напротив корпуса, в котором проживал Афанасьеу, и частенько, нарушая комендантские запреты, он вместе с одногрупниками пробирался туда, чтобы найти наконец свое счастье или хотя бы удовлетворить проснувшееся естество. Но девушки, обитавшие в корпусе напротив, как назло, почти все имели хороший рост и относились к Афанасьеу не с той степенью серьезности, на которую рассчитывал потомок Боканов. Они часто звали его в гости, смеялись над его юмористическим самоуничижением, а когда дело доходило до главного, дипломатически выпроваживали, оставляя у себя скучных гренадеров, тех самых, которые задевали головой дверные косяки. «Видал, Николай, какой Сашок живой и остроумный! Вот бы и ты у меня таким был. А то сидишь, как памятник, да только водку наливаешь. Скучно с тобой». А затем уже шло обращение к Афанасьеу: «Сашенька, Саш! Смотри, на часах уже без пяти одиннадцать. Тебе пора. Иди к себе в корпус, иди-иди… У нас сегодня вахтерша строгая…»

Но вот в один прекрасный день крылатый ангелочек все ж таки послал стрелу в удачном направлении, после чего победоносно вскинул руки и отбросил в сторону опустевший колчан. Поймавшая стрелу была не царевной и не лягушкой, но в целом вписывалась в усредненные показатели московского физико-инженерного института. Звали эту девушку Еленой Малш. Жила она в общежитии как раз напротив, и уступила она Александру после огромного количества реприз, которые он предварительно выпросил у местной команды КВН.

Как это часто бывает после первого гормонального шока, Афанасьеу влюбился без памяти, чего сразу нельзя было сказать о Елене Малш, которая к тому времени перепробовала половину мужского корпуса. Вот и к началу их бурного романа с Александром Елена в общем-то не была свободна и преподнесла кубанскому казаку серьезного соперника в виде толстого аспиранта с красивым именем Викентий Островский. Это соперничество, именуемое в простонародье как «дерби лузеров», а затем полная и безоговорочная победа стали в совокупности первым жизненным подвигом Александра Афанасьеу, о котором долго судачил весь студенческий городок. Уже и сейчас почтенные отцы семейств, встречаясь на юбилейных мальчишниках и перебирая в памяти события далеких студенческих лет, которых не вернуть, вдруг хлопают друг друга по плечу: «А помнишь?!» – и тут же, перебивая один другого, при этом скабрезно хохоча, воспроизводят в деталях борьбу Афанасьеу с Островским, сражение, которое на полгода поглотило внимание просвещенной институтской общественности.

Награда для победителя, то есть Елена Малш, как раз принадлежала к тому типу девушек, которых, вообще говоря, следует опасаться. Маленькая, черноволосая, с любопытным носиком, с писклявым голосом, довольно смазливой мордашкой и карикатурным строением ног, она принадлежала как раз к тому разряду барышень, которые завидуют всем подряд и свою зависть бережно проносят до преклонных лет, передавая детям, а если посчастливится, то и внукам. Наблюдая, как любимый внук играет в песочнице с чужим пацаненком, бабушка Елена вдруг замечает, что чужой мальчишка ловче складывает песчаные «пасочки». Тут же бабушка Елена знакомится с этим ребенком, не скупится на шоколадку и осторожно выведывает все, что возможно, о его родителях. Затем при случае знакомится с его родителями, проникает в гости, заводит семейную дружбу, которая рано или поздно заканчивается крахом для ничего не подозревающей семьи. Увольнением с работы отца удачливого ребенка. Разменом квартиры в связи с разводом супругов. И, в конце концов, отъездом малыша в другой район города, после чего внук бабушки Елены играет в песочнице один. Пострадавшие от интриг бабушки Елены если задним числом и догадывались, что это ее рук дело, прежде всего недоумевали, неужели такая нелепая цель может оправдывать такое огромное количество манипуляций. Но они просто не знали Елену Малш молодых лет и поэтому не могли понять, что эликсиром жизни для нее являлась сама борьба, а не какие-то там результаты. Если взять чистый лист бумаги и разделить на две половины, прочертив линию посередине, слева обозначить цели, а справа – все, что ради этого было наворочено, то картина получится настолько неправдоподобно асимметричной, что никакой следователь не взялся бы разгребать ни одно из этих дел, так и не поверив в реальность причинно-следственных связей.

Вот, например:

Ну и тому подобное.

Что же касается соперничества Афанасьеу с Островским, то результат для нее самой был заведомо ясен, а потому и малоинтересен, важно было другое: запустить такую круговерть около своей персоны, чтобы о ней, о Елене Малш, говорил весь студенческий городок и говорил так, как будто речь шла о голливудской или политической знаменитости.

Как уже было сказано, Елена Малш завидовала всем, а в первую очередь, высоким и стройным соседкам по общежитию, и при случае с удовольствием отпилила бы им ноги или повыкалывала глаза. Но, увы, правила диктовала строгая советская действительность, которая мало кому давала проявить свои лучшие качества, заложенные еще в генах… Кому угодно, но только не студентке родом из Липецка Елене Малш. Уже на втором курсе она обозначила одно очень сильное преимущество перед сверстницами: ложилась в постель с молодым человеком уже на второй день знакомства, и в мужском корпусе ее физиологические особенности знали и обсуждали почти все.

Параллельно выяснилось, что студенты общежития физико-инженерного института – народ ленивый, и вместо того, чтобы обламывать желанную подругу месяцами, в конце концов заваливались к Елене Малш и при этом старались обращать внимание только на верхнюю, более выгодную часть ее туловища. Благодаря такому плюрализму Елена оказалась в центре внимания молодых людей, и стройные девственницы из того же общежития недоумевали, чего же хорошего находят мужики в этой каракатице? А вот так вот, девушки! Вот так вот, красавицы! Путь к сердцу мужчины лежит даже не через желудок, а несколько ниже. А путь этот не тернистый. Не Гойя, не Ломоносов и не Магеллан.

Александр Афанасьеу, конечно же, знал о гостеприимстве своей возлюбленной, поскольку слухи в студенческом городке растекаются быстрее, чем в кварталах Неаполя. Приклеивая улыбку, выслушивал пьяных рассказчиков, которые стали ему молочными братьями, но он в то же время был уверен, что рано или поздно обязательно всем отомстит. И отомстил! И отомстил двадцать лет спустя. Отомстил, хвастаясь «Мерседесом» и дачей на Рублевском шоссе перед растерявшимися сверстниками. Искорки в его мутных глазах восклицали: «Завидуете!? Это вам за то, что вы моей женой пользовались, сволочи! Вот так-то!»

Ну да это мы слишком далеко забежали вперед. Вернемся к деталям поединка Афанасьеу-Островский, во многом определившим жизненный путь кубанского казака.

Уже давно прошли четвертьфиналы и полуфиналы, в которых соперники выбывали из-за неявок, и вот наконец федерация очертила круг из двух неуступчивых претендентов на руку… (чуть было не сказал: «сердце») Елены Малш.

Первой ошибкой Островского стало то, что он попытался развеселить Елену Малш теми же самыми КВНовскими репризами, что и Афанасьеу, но только двумя днями позже.

– Ой, какой ты остроумный, Викеша! – хихикала Елена, но мысленно уже отметила, что Афанасьеу оказался проворнее и ухватистее хотя бы в плане воровства реприз.

Второй ошибкой Островского явилась полная его убежденность, что в альянсе мужчины с женщиной мужчина всегда главный.

– Ну конечно же, главный, Викеша! – подпевала Елена, но тут же вспоминала слова Афанасьеу, который вчера стоял перед ней на коленях: «Ты мой ‘лавный путеводитель в жизни, моя любоу! Ты – мой ‘енерал!»

Третья ошибка Островского заключалась в том, что, выходя из женского корпуса общежития, он невнимательно смотрел на кусты, что разрослись у самого фасада. За ними прятался Афанасьеу. И как только Викентий возвращался обратно к себе, Афанасьеу тут же, подарив вахтерше половину сиреневого букета, поднимался к разогретой Елене. Ему удалось преодолеть такое чувство, как ревность, что позволило в жизни быть гибче и толерантнее. А вот Островский своей ревности так и не преодолел. В дальнейшем они конечно же установили слежку друг за другом, но и тут Афанасьеу действовал изощреннее. И если Островский поздно вечером попросту стучал в комнату, где жил кубанский казак, чтобы удостовериться, что тот ночует на своем месте (а то и пригрозить, чтобы нигде не шлялся), то Афанасьеу обычно посылал в разведку одногрупника в комнату Островского с просьбой закурить, отсыпать сахара или чайной заварки, а то и задержать соперника за игрой в преферанс.

Четвертая ошибка Островского. Он не сумел грамотно снять квартиру. Когда дух поражения уже витал в воздухе и, по опросам общественного мнения, шансы его были один к четырем, Островский пошел на крайность. Договорился о съеме квартиры в районе метро «Кантемировская», чуть ли не силой завел туда Елену и запер ее вместе с дефицитными консервами. По вечерам приходил с цветами, купленными на последние аспирантские деньги, молча сидел перед ней и гладил ее руку (ох, эти запоздалые элементы нежного романтического ухаживания!). Этот период времени, вообще говоря, мог стать переломным, как сражение в Арденнах во время Второй Мировой войны. Выросшая на тыквенных семечках и бабских сплетнях, Елена Малш вдруг впервые ощутила себя похищенной принцессой, и Викентий своим поступком напоминал девушке о некогда читаных «Руслане и Людмиле», «Спящей красавице», а то и лермонтовской «Белле».

Но тем не менее, когда под окнами появлялся Афанасьеу, прознавший о месте заточения своей любимой, и молча укоризненным взором смотрел на нее, ей вспоминался еще и Гомер со своей легендой о Троянской войне, в которой кубанский казак мог исполнить роль Париса, а Островский, соответственно, ревнивого Менелая. Вот только жаль, что Ахиллы, Гекторы и Аяксы совершенно не собирались принимать участия в боевых действиях, а сидели в общаге и пили «жигулевское» пиво. А когда шли в туалет, то ударялись головой об дверные косяки. «Какие же они все бессердечные и равнодушные к женской красоте, кроме Александра и Викентия», – сокрушалась Елена. К вечеру опять приходил Викентий. Кубанский казак из-под окон исчезал. И опять – цветы и поглаживания руки. Спящая красавица – Белла. Пушкинская Людмила – Белла… Белла… А Островский? Может быть, он – Печорин? Через четыре дня все закончилось. Хозяин квартиры пришел вместе с милицией и выгнал Островского.

Гой вы, поля широкие! Гой вы, степи ковыльные! Гой ты, черная шапка набекрень, острая сабля да громкое «ура» над поверженным врагом! А вот и девицы с рушниками встречают героев хлебом-солью. Славно дрались казаки, соединители русской земли. А пуще всех на племенном жеребце – кубанский казак Александр Афанасьеу.

Как только Парис догадался, что Елена Прекрасная мечтает быть кем-нибудь похищенной, он тут же попросил в деканате распределение для себя и для нее в закрытый город Арзамас-16, за колючую проволоку, в самый засекреченный из всех номерных городов. А уж туда никакой Менелай при всем желании никогда бы не смог пробраться. Даже при поддержке Ахилла и Аякса. Вот так закончилась очередная Троянская война.

На несколько лет для Елены и Александра наступила тихая спокойная семейная жизнь. В маленьком закрытом городке снабжение по меркам советского времени было очень хорошим, в магазины завозили колбасу, венгерские сапожки и польские штаны, по тротуарам бродили голуби, а в местном ДК показывали кинофильмы. Проще говоря, все условия для того, чтобы забеременеть и ждать первенца. Елена родила сразу двоих. Одного назвали Пашей, а другого Алешей в честь родителей, соответственно, Александра и Елены. Один был похож на Малш, другой на Афанасьеу, и ни один на Островского, что очень радовало кубанского казака. Афанасьеу по субботам за государственной водочкой рассказывал новым друзьям про доблесть кубанских казаков и про род Боканов, от которого он произошел. Елена потихоньку ссорила соседей и сотрудников по работе, а по вечерам ходила в магазины. Но вот грянуло веселое время перестройки, после чего закрытые города стали терять свои привилегии и колючую проволоку, а у кубанского казака появились неожиданные проблемы.

– Хочу стать режиссером! – неожиданно заявила Елена, просматривая очередную серию «Санта-Барбары». – Хочу обратно в Москву! В Арзамасе больше делать нечего.

– ‘олубь (голубь) мой! Зачем тебе быть режиссером? – пытался отговорить ее Афанасьеу, вспоминая об Островском и старых знакомых. – Лучше откроем сеть ‘азетных ларькоу (ларьков) или платных туалетоу (ладно, хватит, обойдемся пока без специфического диалекта). Деньги не пахнут. Зачем куда-то ехать?

Но Елена не отрывала глаз от прямоугольной рамки новенького «JVC».

– Я же сказала, что хочу стать режиссером, а ты, как всегда, очень приземленно мыслишь. Ты еще скажи, давай свиней разводить.

– А хоть бы и свиней… Доходно. И навык есть. У нас на Кубани знаешь какие свиньи были! Принцессы! А режиссером, по-моему, муторно очень. И навыка у тебя нет…

– Это у меня нет навыка?! – Елена включила видеомагнитофон на режим записи и повернулась к мужу с искаженным от злобы лицом. – Да я весь ваш отдел срежиссировала! Да я всех твоих друзей срежиссировала! Соседей срежиссировала! И тебя! Кем бы ты без меня был?! В общем, так: если не хочешь ехать, то я поеду одна и детей с собой заберу. Понял?

– Понял, понял, моя Елена.

Даже и сейчас Афанасьеу боялся себе признаться, что в изнурительной борьбе с Островским и последующих семейных буднях настоящая победа досталась все-таки Елене Малш.

В результате усилий, потраченных на удержание семьи и взращивание детей, эта особа приобрела для казака такую ценность, что поневоле он стал первым воплотителем ее манипуляций и идей. Вот почему (опять забегаем вперед) в сорок пять лет он выглядел примерно на все шестьдесят и, тем не менее, где бы то ни было, всегда с благоговением именовал свою супругу не просто «Елена», а «Моя Елена».

Лишь только один раз (еще дальше забегаем вперед), один только раз прозрение случится. Но произойдет это на смертном одре, когда, вконец полысевший, с дряблой кожей и полусгнившими ногтями, он приподнимет палец и произнесет: «Ведьма!», увидев лицо склонившейся жены. Но Елена не обидится, а только улыбнется. Александр Павлович Афанасьеу использован до конца. От начинки до фантика. И если в левую часть таблицы, которую мы начертили специально для Елены Малш, занести строку «попадание на телевидение», то в правой части можно смело публиковать полное собрание сочинений Ги де Мопассана, сценарий телесериала «Санта Барбара», Генриха Манна, ну и, пожалуй, Александра Дюма.