Помоги проекту - поделись книгой:
На следующий день Прабхавати вновь стала отпрашиваться у попугая. Попугай отвечал:
«Тебе стоит пойти туда, госпожа моя Прабхавати, если ты в опасности умеешь говорить так, как говорил попавший в беду ситавастра.
Госпожа, есть местность, называемая Джанастхана. Там правил раджа, по праву называемый Нандана. И жил в этой местности монах Шриватса, усердно чтивший Махешвару. Однажды он с учениками отправился в город Варанаси и по дороге послал одного из учеников принести мяса. Но это было замечено другими монахами. Как ему быть? Вот вопрос». И попугай продолжал: «Все монахи подошли, сели и стали хохотать. Но на их вопросы о мясе Шриватса сказал: «Ах этот ученик! Я ему сказал:
Выслушав эту историю, Прабхавати уснула.
Таков шестьдесят пятый рассказ из книги «Семьдесят рассказов попугая».
66
На другой день эта Прабхавати снова собралась идти и спросила позволения у попугая. Попугай ответил:
«Иди, госпожа, в хорошем деле не надо медлить, если только ты в опасности умеешь поступать так, как поступил умный вожак гусей.
Госпожа, есть на земле прекрасный лес, с сухой травой пара, любимый птицами. Он простирается на десять йоджан.
Там под фиговым деревом, находящимся на берегу пруда, в прохладной тени, простирающейся на целую гавьюти, по вечерам отдыхал с семьей, нагулявшись по полю, вожак гусей по имени Шанкхадхавала. Однажды, когда эти гуси вылетели кормиться, охотник поставил сеть, и вечером на обратном пути все гуси в нее попали. Как им спастись? Вот вопрос». И попугай продолжал: «Видя свою семью в плену, Шанкхадхавала ночью сказал: «Эй, дети! Когда охотник утром взберется на дерево и увидит нас, вам надо задержать дыхание и притвориться мертвыми, Когда он, думая, что вы мертвы, сбросит вас всех наземь, вы все поднимайтесь и улетайте». И вот утром охотник пришел. «Гуси околели», — подумал он и сбросил их на землю. Тогда они поднялись и полетели, куда им хотелось».
Выслушав эту историю, Прабхавати уснула.
Таков шестьдесят шестой рассказ из книги «Семьдесят рассказов попугая».
67
На другой день, собравшись уходить, Прабхавати опять попросила разрешения у попугая. Попугай проговорил:
«Если ты, заболев любовью, хочешь идти, то иди, робкая, коли умеешь говорить себе на пользу так, как говорила некая обезьяна.
Есть лес под названием Пушпакара. В нем жила маленькая обезьяна по имени Ванаприя. Она однажды увидела, как в море у самого берега барахтается дельфин, и сказала ему: «Друг, что это ты сегодня лезешь на берег? Жить тебе, что ли, надоело?» Услышав эти слова, дельфин ответил: «Душа каждого рада тому месту, которое ему указано, и той награде, которая ему дана. Так, а не иначе, о обезьяна!
И сказано:
Не нравится мне, о Лакшмана, город Ланка, весь золотой. Но радует Айодхья, исхоженная ногами наших отцов, хоть и бедная.
Люди неохотно оставляют родину, общение с друзьями, жизнь, надежду на богатство, возлюбленных, которые спят отвернувшись.
Счастлив я, что родился и увидел тебя. Сказано ведь:
Благо, когда хорошие люди друг с другом встречаются. Хорошие люди как святая вода. Но святая вода помогает не сразу, а встреча с добрым человеком — сейчас же.
Поэтому счастливы земные твари там, где живут такие, как ты, говорящие по-дружески».
На это обезьяна сказала: «Дельфин, с этого дня ты мне друг, и друг дороже жизни. Ты произнес поистине слова приязни. Ведь сказано:
Мудрые говорят, что у хороших людей дружба возникает, едва они успеют пройти вместе семь шагов».
После этого обезьяна продолжала: «Друг, будь сегодня нашим гостем». С этими словами она дала дельфину спелых плодов, вкусом подобных амрите. И потом она каждый день давала ему бананов, а он угощал ими свою супругу. Супруга спрашивала мужа, откуда у него эти плоды, и дельфин рассказал, как было дело.
Она, будучи беременной, подумала: «Эта обезьяна всегда питается такими плодами, поэтому мясо ее груди, наверное, вкусно, как амрита». Подумав так, она сказала мужу: «Я беременна, и у меня прихоти, свойственные беременным. Хочу отведать сердца обезьяны. Если исполнишь мое желание, я буду жить, а если нет, то мне смерть — это несомненно». Выслушав эти слова своей возлюбленной, дельфин подчинился ее настоятельной просьбе, отправился к берегу моря и сказал обезьяне: «Друг, возлюбленная брата твоего зовет тебя в гости. Изведай гостеприимство в нашем доме». Сказав так и уговорив обезьяну, он посадил ее себе на спину и поплыл. По дороге обезьяна с беспокойством спросила у дельфина: «Что я буду делать у вас, когда приеду?» При этих словах дельфин подумал: «Скажу обезьяне правду. Я ее уже далеко отвез от берега, и ей не уйти». Подумав так, он все ей рассказал. Как быть теперь обезьяне? Вот вопрос». И попугай продолжал: «Обезьяна сказала: «Ну, дельфин, тогда ты напрасно везешь меня туда. Я без сердца. Сердца при мне нет». Дельфин спросил: «Где же ты его оставила?» — «Друг, — ответила обезьяна, — неужели ты не слыхал, что мое сердце находится всегда на дереве удумбара, а душа на фиговом дереве. Я возьму сердце и опять приду к воде».
Тогда глупый дельфин повернул к берегу. У берега обезьяна спрыгнула с его спины и, взобравшись на дерево, сказала: «Ступай! Ступай прочь! Тут уж меня не могут схватить такие, как ты. У водных тварей, ходящих всегда путями водными, нет крепкой дружбы с тварями, живущими на суше. Так сказал один мудрец».
Так, обруганный обезьяной, дельфин отправился восвояси. Вот и говорится:
Кто не теряет разума в делах, требующих хитрости, тот всегда уйдет от беды, как обезьяна ушла из воды».
Выслушав эту историю, Прабхавати уснула.
Таков шестьдесят седьмой рассказ из книги «Семьдесят рассказов попугая».
68
На следующий день Прабхавати опять обратилась к попугаю. Попугай сказал:
«Иди, госпожа, наслаждайся счастьем, если у тебя, о красавица, на случай опасности найдется такой друг, как Витарка.
Есть брахманская деревня под названием Видьястхана. В ней жил брахман Кешава. Пошел он однажды купаться и у пруда увидел прелестную купеческую дочь. Ему захотелось вступить с ней в связь. Однажды, когда он выходил из воды, она сказала ему: «Подними мне на голову второй кувшин». Он поднял и поцеловал ее в губы. А ее муж увидел это и повел его к радже. Как спастись брахману? Вот вопрос». И попугай дал ответ: «У брахмана был друг по имени Витарка. Этот Витарка подошел к нему и шепнул: «Друг, когда придешь во дворец раджи, все время чмокай губами и ничего не говори». Брахман так и поступил. Министр сказал: «Никакого преступления этот человек не совершил. Это у него от рождения привычка такая». Так и оправдался брахман перед людьми благодаря спасительной мудрости Витарки. Если и ты так сообразительна, то иди».
Выслушав эту историю, Прабхавати уснула.
Таков шестьдесят восьмой рассказ из книги «Семьдесят рассказов попугая».
69
На другой день Прабхавати опять стала отпрашиваться у попугая. Попугай проговорил:
«Иди, развлекись с любовником, большеглазая, если умеешь отговариваться так, как отговорилась в старину Веджика, когда ее муж не успел выкупаться.
Есть местность под названием Каластхана. Там жил один молодой купец. Его жена Веджика часто влюблялась в мужчин. Однажды она помогала своему мужу мыться и увидела, что по дороге идет к ней любовник. Она сказала мужу, что не хватает воды, вышла из дома якобы за водой и долго пробыла с любовником. Мужа она оставила недомытым, а сама там задержалась. Как ей оправдаться? Вот вопрос». И попугай дал ответ: «После того как любовник насладился этой женщиной, она придумала, чем обмануть мужа: бросилась в колодец. Поднялась суматоха. Пронесся слух, что какая-то несчастная упала в колодец. Услышал об этом ее муж и подумал: «Упала в колодец, конечно, моя жена». Он быстро пошел, посмотрел. Вытащив из колодца жену, он отвел ее домой и оказал ей почести».
Выслушав эту историю, Прабхавати уснула.
Таков шестьдесят девятый рассказ из книги «Семьдесят рассказов попугая».
70
После того как попугай рассказал столько историй, приехал из чужой земли Мадана, муж Прабхавати. Когда он явился, Прабхавати по-прежнему была полна нежности к нему, попугай же тихонько запел:
«Напрасно быть благосклонным к женщине, напрасно и высокомерие с нею. Я всегда с ней ласков, а она всегда неласкова со мной».
Но Мадана не слушал. Тогда попугай со смехом проговорил: «Кто выслушивает доброе слово и следует ему, тот счастлив бывает на этом свете и на том». Слыша поминутно это пение, Мадана спросил, в чем дело. Тогда Прабхавати сама рассказала обо всем, трепеща от страха. Сказано ведь:
Люди чистые везде спокойны и горды в силу своих прекрасных дел. А творящие зло всегда прячутся от страха, наделав дурного.
«Милый, — сказала Прабхавати мужу, — ты достоин похвалы. Из той пары птиц, которую принес Тривикрама, попугай говорит поучения, нужные для всех, и здесь он особенно мне был полезен, заменяя родителей и близких». Чем больше она хвалила попугая, тем больше попугай смущался. Есть изречение:
Когда цапля убивает рыбу, то громко кричит. А лев, убивая буйного слона, молча когти вонзает.
Мадана сказал в ответ на ее речь: «В чем же помог тебе твой попугай? Почему это он вдруг стал таким совершенством?» Та отвечала: «Господин, нельзя найти таких, которые говорили бы и выслушивали правду, И сказано:
Легко сыскать, о раджа, таких, что всегда говорят приятное, и трудно найти такого, который умел бы говорить и выслушивать неприятное, но дельное.
Господин, когда говорят, что женщины непостоянны, не способны любить, недобродетельны, предаются дурным мыслям, недалеки умом, то эта правда.
Отвращаясь от мужа и от детей, женщина ни во что не ставит добродетель. Вначале любящая и нежная, она становится жестокой, сделав свое дело.
И еще сказано:
Они до тех пор бывают любезны с мужчиной, пока не заметят, что он полюбил; увидев, что он завяз в сетях любви, они тащат его, как рыбу, проглотившую наживку.
Женщины по натуре подвижны, как морские волны, их любовь кратковременна, как алая полоска на вечернем облаке. Добьются своего — и мужчина им не нужен, бросают его застывать в тоске, подобно выпущенному соку.
Кружат головы, опьяняют, издеваются, угрожают, обольщают, повергают в отчаяние — чего только не творят эти большеглазые, проникнув в мягкое сердце мужчины!
Господин, ты был в отъезде, и некоторое время я переносила разлуку с тобой. Но потом я сошлась с плохими подругами. Мне вздумалось пойти к чужому мужчине; вещая ворона стала меня останавливать, и я ее побила. Попугай же целых семьдесят дней удерживал меня дома своей хитрой речью. Так что на деле я не согрешила, согрешила только в мыслях. С этого дня ты волен распоряжаться моей жизнью и смертью».
Выслушав это, Мадана опросил попугая. Попугай сказал:
«Мудрый, не зная причины чего-либо и даже зная ее, не должен говорить опрометчиво. Решения судьбы непостижимы.
От судьбы человек получает любовь, жизнь, хлеб; от нее — все речи добрых людей и порицания злых.
Господин, не стоило бы говорить, но все-таки слушай:
Люди благородные, терпеливые не принимают близко к сердцу, о господин, ни хороших дел, ни ошибок, совершаемых глупцами, пьяницами, женщинами, больными, измученными любовью, усталыми, разгневанными, опьяненными, сумасшедшими, трусами и особенно голодающими.
В «Махабхарате» сказано также:
Следующие десять не признают законов, о Дхритараштра, запомни их: пьяный, нерадивый, сумасшедший, усталый, гневный, голодный, а также торопливый, жадный, испуганный и влюбленный — вот эти десять.
Прабхавати надо простить. Вины ее тут нет. Все это от дурных подруг. Сказано ведь:
Хорошие люди меняются от общения с дурными. Бхишма общался с Дурьйодханой — и пошел красть коров.
Видьядхара когда-то хитростью овладел дочерью раджи. Но ее муж счел ее невиновной, хотя тот насладился ею вволю».
Попугай рассказал Мадане такую историю:
«Есть на земле гора под названием Малая. На ее вершине находится город гандхарвов, называемый Манохара, и в нем жил гандхарва по имени Мадана. Его жену звали Ратнавали, а дочь — Маданаманджари. При виде совершенной красоты дочери и боги и данавы падали ниц, лишаясь чувств. Не было жениха, достойного ее, не за кого было ее выдавать.
Однажды пришел Нарада. При виде ее красоты он тоже влюбился и упал без чувств. Придя в сознание, мудрец проклял ее. Сказано ведь:
Когда нежная, милая, страстью распаляющая, счастье дающая, когда эта прелестница, любовью опьяненная, в сердце водворится, то как с этим справиться?..
«Так как меня при виде ее красоты постигла любовная лихорадка, то ее доброе имя должно пострадать» — так подумал мудрец. Тогда раджа с поклоном сказал ему: «Господин, смягчись и будь милосердным». Нарада отвечал: «Слава о ней пойдет худая, но вины на ней не будет, и с мужем ей не придется разлучаться. На горе Меру в городе Випула живет гандхарва по имени Канакапрабха. Он и будет женихом твоей дочери». Сказав это, Нарада ушел. По его слову дочь раджи выдали за того гандхарву.
Однажды гандхарва оставил ее и пошел на гору Кайласа.
Опечаленная разлукой с мужем, она валялась на каменной плите без одежды, и некий видьядхара, увидев ее замечательную красоту, стал просить ее сойтись с ним. Но она не пожелала. Тогда он принял обличье ее мужа и обладал ею. Через некоторое время домой вернулся муж. Заметив, что жена его сыта счастьем любви, он подумал: «Кто-то другой ею пользовался, она преступница, и, конечно, ее надо убить». Так решив, он пошел с нею в храм Чандики. Когда он хотел убить ее перед изображением богини, жена закричала: «Богиня, ты обещала даровать мне сына, который будет главой всех гандхарвов. Неужели я погибну, не увидев лица сына?» Так она сетовала перед богиней, и богиня сказала, вступаясь за нее: «О гандхарва-герой! Она совсем не виновата. Ею обманом овладел некий видьядхара, принявший твой образ. Она этого не знала, и нет на ней вины. Кроме того, тут действовало еще и проклятие одного святого. Вот почему все это и случилось. — И она рассказала историю проклятия. — Благодаря слову святого она невиновна, и ты должен ее опять принять к себе». Выслушав эту речь Гаури, муж, не тревожась больше, пошел с женой домой и жил счастливо, как и прежде. Так что если, о купец, слово мое справедливо, то ты должен оказать снисхождение этой незлонравной женщине».
Послушавшись слов попугая, Мадана оставил Прабхавати у себя.
Его отец, Харидатта, обрадованный возвращением сына, устроил пышный пир. На этом пиру спустился на пирующих божественный венок. Увидев его, попугай, вещая ворона и Тривикрама освободились от тяготевшего над ними проклятия и ушли на небо. А Мадана стал жить счастливо со своей милой Прабхавати.
Конец книги «Семьдесят рассказов попугая».
Приключения Прамати
Он встал, поклонился и начал свой рассказ.
Царь! Разыскивая тебя, я блуждал по белу свету и вот однажды на пути в лесу, в горах Виндья, мне пришлось остановиться под громадным деревом, выросшим на склоне горы и своей вершиной, казалось, касавшимся небес. Передо мною было небольшое озеро, а за ним красное зарево заходящего солнца. Смотря на освещенную поверхность озера, я представлял, что то было лицо богини запада, украшенное сверху красной полосой заходящего солнца и обрамленное гирляндами из молодых розовых ветвей. Я зачерпнул воды и помолился вечерней заре. Спустилась тьма и покровом своим сравняла все горы и долины. Не будучи в состоянии продолжать свой путь, я захотел прилечь и с этой целью устроил себе на земле под деревом ложе из молодых свежих веточек. Подняв ко лбу сложенные вместе ладони, я стал молиться: «Божество, которое живет в этом дереве, да будет моим хранителем, пока я тут буду спать один в этом страшном большом лесу, в котором блуждают толпы хищных зверей, в этом лесу, который напоминает глубокую пропасть, до краев наполненную массой ночной мглы, черно-синего, как горло бога Шивы, цвета».
Подложив левую руку под голову, я лежал. Вдруг я почувствовал какое-то приятное ощущение во всем теле как бы от какого-то неземного прикосновения, всеми своими чувствами я испытывал наслаждение, и в душе поселился восторг, радостная дрожь как-то особенно сильно пробежала у меня по коже, а лежавшая наверху правая рука шевельнулась. «Что случилось?» — подумал я. С трудом, едва-едва раскрывая глаза, я увидел над собою завесу из белого шелка, которая сначала показалась мне куском чистого лунного света. Посмотрев затем налево, я увидел у белой стены на цветных постелях ряд безмятежно спавших молодых женщин. Я повернул глаза направо и увидал такую картину: на белой постели, состоявшей как бы из собравшейся пены молочного океана, лежала молодая женщина неописуемой красоты. Шелковая рубашечка спала с ее груди, и она представилась мне, как сама Земля в то время, когда божественный Вишну в образе первородного вепря извлекал ее на своих белых клыках из глубины молочного океана. Спавшая с ее плеч верхняя одежда из белой кисеи представляла кругом нее как бы волнистую белую поверхность молочного океана. На ней она лежала, оцепенев от внезапного испуга, неподвижно, как Земля, поднятая из океана, лежала на сверкающих своей белизной клыках божественного вепря. Как ветерок в лесу колышет молодые розовые побеги и разносит аромат лотосов, так розовый блеск ее губ колебался вместе с ее нежным, душистым дыханием. Ветерок ее дыхания, казалось, раздувал ту искру любви, в которую превратился бестелесный бог любви после того, как безжалостный Шива, бог аскетов, сжег огнем своих глаз все его тело. Как черная пчела бывает скрыта в сомкнувшемся на ночь белом цветке лотоса, так и белое лицо ее с сомкнутыми во сне, продолговатыми, как лепесток лотоса, глазами скрывало под своею белизною пару черных глаз. Казалось, то была упавшая с неба драгоценная ветвь райского дерева, казалось, что Айравата, гордый слон бога Индры, на котором он разъезжает в своем райском саду, дерзко сорвал и бросил ее на землю.
И я подумал: «Куда девался дремучий лес? Откуда этот дворец, вершинами касающийся небесного свода, превосходящий высотою знамя, развевающееся на верхней террасе дворца воинственного бога Кумары? Куда девалось ложе мое, устроенное на земле в лесу из свежих древесных побегов, и откуда взялась эта постель из тонкой материи нежнее лебяжьего пуха, белая и блестящая, как будто она вся состоит из лунного света? Откуда взялись эти безмятежно спящие молодые девушки, похожие на небесных нимф, неподвижно лежащие как бы в сетках, сплетенных из прохладных лучей лунного света? И кто эта красавица, которая, как богиня с тонкими лотосоподобными руками, лежит на постели, покрытой сверху кисеей такой белизны, словно свет полной луны осенней порой? Она не богиня, так как она спит. При лунном свете она смыкает очи, подобно тому как лотос свертывает свои лепестки при легчайшем прикосновении к нему света луны. На поверхности ее щеки виднеются полоски от пробивающегося наружу пота, она напоминает поверхность пожелтевшего от спелости матового яблока, которое, отделившись от стебелька своего, упало на землю и до того было сочно, что после падения покрылось каплями выступившего наружу сока. В высокой груди ее был такой сильный жар от огня свежей ее молодости, что краска, покрывавшая грудь, потеряла свой цвет и как бы сгорела. На ее одежде, верхней и нижней, виднелись кое-где пятна, показывавшие, что эта одежда была в употреблении. Итак, это не богиня, а человек! И, о счастье! Молодость ее, очевидно, еще не изведана мужчиной, так как все тело ее хотя и нежно, но не дрябло. Хотя кожа на ее теле весьма сильно лоснится, однако она как бы пронизана белизной, как бы просвечивает. На лице ее нет резкой красноты, так как оно не испытало еще страстных поцелуев. Как драгоценный коралл, краснеют ее губы, и щеки ее упруги, как красноватый внизу лепесток не вполне еще раскрывшегося цветка чампака. Она спит сладко и безмятежно, не боясь попасть под стрелы бога любви. На теле ее красуются груди, которые не расползлись еще вследствие безжалостных любовных объятий. Сердце мое льнет к ней, между тем инстинкт мой никогда меня не обманывал, сердце никогда не влекло меня туда, где могли бы быть нарушены соответствующие мне правила жизни. Если я дам волю своему чувству и обниму ее, то ясно, что она закричит, как ужаленная, и проснется. Но не обнять ее и лежать тут долее я не могу. Пусть что будет, то будет! На этом я испытаю свое счастье!»
Тут я дотронулся до нее настолько легко, что почти не коснулся ее вовсе. Жуть любви пронизала меня, и я продолжал лежать неподвижно, притворившись спящим. Она же слегка шевельнулась, почувствовав на левом боку (где я до нее дотронулся) сладостную дрожь. Медленно и лениво стала она чуть-чуть потягиваться. Кончики ее ресниц зашевелились, она приоткрыла глаза, зрачки смотрели томно и лениво, а веки еще слипались по краям глаз от нее вполне прошедшего сна. Любовь удивительна в своих проявлениях, и каких-никаких только не вызывает она вместе с собой разнообразных чувств. Тут виднелись разные оттенки чувства стыда, соединенные то с испугом, то с удивлением, то с восторгом, то со страстью, с шаловливым кокетством. Она хотела было вскрикнуть, чтобы разбудить служанок, и с большим трудом удержалась, чтобы этого не сделать. Едва-едва она сдерживала сердце свое, очутившееся во власти сильного порыва любви, и едва удержалась от каких-либо движений, причем все тело ее покрылось от испуга, как от усилия, каплями пота. Она высоко подняла головку и, нежно прищурив глазки, с любовью тихо-тихо рассматривала меня всего.
Вдруг, хотя сердце мое было совершенно полно страсти, я засыпаю вновь, затем чувствую боль во всем теле, как от прикосновения к чему-то твердому, и просыпаюсь. Осмотревшись, я увидел тот же самый дремучий лес, что и накануне: я оказался под тем же деревом, и подо мною было то же ложе из листьев и веток. Ночь стала проясняться. Я задумался. «Что это такое? — мелькало у меня в душе. — Сон ли или обман? Какое-нибудь божеское или дьявольское наваждение? Но будь что будет! Я, во всяком случае, не покину этого места и этой своей постели на голой земле до тех пор, пока не узнаю, что это было в действительности. Всю свою жизнь, если на то пошло, буду я приходить ночевать сюда под защиту гения-хранителя этого места!»
Приняв это решение, я встал, как вдруг показалась какая-то женщина. Все стройное тело ее, казалось, страдало, как страдает гирлянда лотосов под влиянием раскаленных лучей солнца. Она, видимо, была в разлуке с мужем и не заботилась о своей внешности. Ее верхняя одежда была в беспорядке, ее губы без помады имели красновато-грязный цвет, они сморщились, как бы иссушенные огнем ее вздохов. Казалось, что через них вырывается наружу жгучий огонь ее одиночества вместе с красновато-коричневым дымом. Ее глаза были совершенно красны, казалось, они состояли из одной крови, а все остальное вытекло из них в непрерывном потоке слез. Ее темные волосы были сплетены в одну косу в знак верности супругу во время разлуки с ним, они обратились как бы в веревку, эмблему оков честного поведения. Это темная коса на вершине ее тонкого тела напоминала темно-голубую ленту, прикрепленную к вершине шеста. Эта было как бы движущееся знамя супружеской верности. Хотя она и очень, очень исхудала, однако вследствие божественного какого-то величия она не казалась совсем безжизненной, сохраняя кое-какие краски. Я припал к ее ногам. Она страшно обрадовалась. Дрожащими руками она меня подняла, обняла, как сына, и поцеловала в голову. В ее грудях появилось молоко; казалось, то выходила из нее ее материнская любовь. Оставшиеся слезы скопились у нее в горле, и прерывистым от волнения голосом она сказала:
Рассказ феи
«Милый, я мать твоя. Разве не рассказывала тебе Васумати, царица Магадийская, про меня? Разве не рассказывала она, что однажды пришла к ней какая-то женщина, назвавшаяся дочерью Манибадры, которая передала ей в руки младенца Артапала и, рассказав целую историю о себе, своем муже, сыне и других, историю, которую она, в свою очередь, слышала от самого бога Куверы, скрылась. Это была я, твоя мать. Отец твой — Камапал, сын Дармапала и младший брат Сумантра. Беспричинная ревность омрачила мой рассудок, и я бросила его. Потом я горько в этом раскаялась. Во сне я видела, как кто-то в образе демона подошел ко мне и проклял меня, сказав: «Ты, ревнивая! Я поселюсь в тебе и проживу целый год, чтобы ты почувствовала горе жизни в разлуке с мужем». С этими словами, он вошел в меня, и я проснулась.
Год этот прошел. Мне кажется, что он длился тысячу лет. Прошлою ночью я отправляюсь в город Шравасти с целью провести там праздник в честь Шивы, трехглазого бога богов, а также повидаться со своими родными, которые на этот праздник все собираются из своих насиженных мест. Я хотела там же исцелиться от тяготевшего на мне проклятия и затем вернуться к своему мужу. На пути я натолкнулась на тебя в то время, как ты, кончая вечернюю молитву, проговорил: «Я отдаюсь под защиту гения-хранителя этой местности» — и заснул. Тогда я еще находилась во власти несчастного проклятия, я не могла сразу определить, кто ты. Но я подумала: «Раз он молит о защите, то не годится оставлять его одного в этом дремучем лесу, где он подвергается стольким опасностям», — и, не разбудив, я взяла тебя спящим с собой. Когда же я пролетала мимо того царского дворца, где ты только что был, я подумала: «Могу ли я показаться на празднике в обществе этого юноши?» — и в это самое время я случайно увидала на верхней террасе женской половины дворца, где так приятно спится в летнюю пору, лежащую на широкой, мягкой постели Навамалику, дочь царя Шравастийского, царя, носившего с полным правом имя Дармавардана, то есть «защитника справедливости». «Хорошо, что она спит, — подумала я, — и все окружающие ее служанки погружены в глубокий сон! Пусть этот молодой брамин полежит здесь часик-другой, не более, а я пока успею слетать в город, исполнить там свои дела и вернуться вовремя обратно».
Я положила тебя там на террасе дворца, а сама удалилась в сторону города. Налюбовавшись блеском празднества, я зашла к своим родным и испытала радость свидания с ними. Затем я пошла в храм, поклонилась богу Шиве, владыке трех миров, и, со страхом вспоминая о своем проступке, стала молиться владычице Амбике, его супруге, сердце которой известно своею милостью к существам, ей всецело преданным. И вот она, божественная дочь Гималая, с милостивою улыбкой обратилась ко мне со словами: «Не страшись, милая моя! Ты можешь теперь вернуться к своему супругу. Срок проклятия, тяготевшего над тобой, миновал». В тот же момент я снова оказалась во всеоружии всех своих сил и способностей. Тогда я вернулась туда, куда положила своего юного брамина, и, лишь только на него взглянула, сразу безошибочно признала в нем тебя.
«Как! Это мой собственный сын Прамати, дражайший друг моего милого Артапала. Как же это я, негодная, не узнала его и обнаружила такое к нему равнодушие! Кроме того, он уже успел влюбиться, да и царевна, со своей стороны, любит его, такого красивого молодого человека. И тот, и другая лишь представляются спящими. И стыд, и страх мешает им открыться друг другу. Теперь мне необходимо уходить. Молодого человека я возьму с собой. Тайна его посещения пока что будет сохранена. Она тронута любовью к нему и не проронит ни словечка ни подругам, ни служанкам. Впоследствии случай ему представится, и он сумеет найти надлежащие пути для того, чтобы добиться своей цели». Приняв такое решение, я пустила в ход свои чары, усыпила тебя и принесла обратно на постель из листьев и ветвей. Вот что произошло! Теперь прощай, я возвращаюсь домой к стенам отца твоего».
При этих словах я встал, приложил ко лбу сложенные вместе ладони. Она же несколько раз меня обняла, прикоснулась к голове, поцеловала в щеки и, расстроенная приливами любви ко мне, удалилась. А я, будучи весь во власти пятистрелого бога любви, пошел обратно в Шравасти.
Продолжение рассказа Прамати
По дороге я зашел в большой купеческий поселок, где в это время происходил петушиный бой. Следившие за ним купцы страшно шумели; я подошел, смешался со зрителями и, увидав, на каких условиях начинается бой, невольно усмехнулся. Сидевший около меня какой-то старый брамин, по-видимому, старый плут, потихоньку спросил меня, почему я, собственно, смеюсь.
Я ему ответил: «Как же это на самом деле: на восточном кону стоит петух нарикельской породы, несравненно более сильный, и против него на западном кону выпускается людьми, которые, очевидно, ничего не понимают, петух балакской породы!»
Тогда старый брамин, который отлично это понимал, проговорил: «Молчи! Не стоит учить дураков!» — и, вынув из кожаного мешочка бетелевый пакетик вместе с кусочком камфары, предложил мне и стал занимать меня в течение некоторого времени разного рода интересными рассказами.
Между тем бой двух петухов развивался и достиг высшей степени ожесточения. При каждом ударе одного из них державшая за него партия поднимала такой крик, что, казалось, зарезали льва. В конце концов петух западного кона был побит. Тогда мой старый плут-брамин, обрадованный тем, что победила та сторона, за которую он держал, и благодарный мне за то, что я не расстроил его планов, превратился в моего друга, хотя мы по возрасту и очень мало подходили друг к другу. Он в тот же день пригласил меня к себе на дом, предложил мне купание и угощение, и на следующий день, когда я продолжал свой путь к Шравасти, он вышел провожать меня. На прощание он сказал: «Если будет в чем-либо нужда, вспомни обо мне!» Затем мы расстались как друзья, и он вернулся к себе.
Поделиться книгой: