От Бисмарка к Гитлеру

После того, как Польша и Франция были ликвидированы как противники, для Гитлера встал вопрос, как следует теперь вести себя с Англией. К настоящей войне против британцев — вторжению, покорению и оккупации Англии — Германский Рейх не был подготовлен так, как он был подготовлен к своим военным походам против Польши и Франции. У него ещё не было большого флота, и более того — часть этого флота он потерял в процессе оккупации Норвегии. Так что Гитлер не мог высадить никакой армии на британские острова, разве только лишь, если удастся, добиться господства в воздухе над Англией.

Попытка была предпринята в августе и в сентябре 1940 года, но она осталась безуспешной. Англия сохранила господство над своим воздушным пространством, и тем самым немецкое вторжение в Англию на долгое время было исключено. Обещало ли бы оно успех при соответствующей подготовке возможно в 1942 или в 1943 году, остаётся сомнительным: за это время Англия также стала сильнее, в том числе и на земле.

Значение поражения германских ВВС в воздушной битве над Англией для дальнейшего хода войны часто недооценивается. Потому что воздушная битва не была каким-то особенно драматическим событием, она не была немецкой катастрофой, как например Сталинград двумя годами позже. И всё же она отметила важный поворотный пункт, потому что она означала, что Гитлер победу на Западе оставил незавершённой. Когда Гитлер несмотря на это, как было запланировано, пожелал обратиться против России, он не мог более делать это «всеми своими собранными силами». Очень упорный, наделённый большими ресурсами противник надолго остался у него на Западе. Противник, который впрочем был связан с Америкой тесными узами.

Некоторое время Гитлер не в полную силу продолжал стараться вывести Англию из войны: при помощи воздушных налетов на Лондон и другие английские большие города, продолжавшихся всю зиму 1940–1941 и весной 1941 года. Но это осталось столь же безуспешным, как позже были безуспешны гораздо более массированные англо-американские воздушные налёты на Германию, которые также были стратегически ошибочными.

Таким образом, Гитлер был и далее обременён войной против Англии, и большим вопросом было, может ли он при таких обстоятельствах позволить себе вести свою войну против России. После длительного взвешивания аргументов «За» и «Против», и изнурительных внутренних споров с самим собой, а также поглощавших время ввязываний в конфликты англо-итальянской войны, начавшейся тем временем, он пришёл к выводу, что может. В июне 1941 года он переключился на то дело, о котором он возвестил уже в августе 1939 года: он напал на Россию, пусть и не «всеми собранными силами», но всё же массой своих наземных и воздушных сил, хотя Англия ещё не была выведена из войны.

Задним числом можно сказать, что это была первая большая стратегическая ошибка Гитлера в войне, и что одной только этой ошибки вероятно было бы достаточно, чтобы он проиграл войну. Потому что, несмотря на огромные успехи Германии в начальный период, выявилось, что Россию невозможно победить таким же образом, как Польшу и Францию. Напротив — после ужасных людских и территориальных потерь, которые вероятно любое другое европейское государство поставили бы на колени, Россия была ещё в состоянии мобилизовать силы всего своего народа и тем самым стать сильнее, чем Германский Рейх.

Гитлер проглядел, что произошло в России между двадцатыми и сороковыми годами. Когда в середине двадцатых Гитлер написал в «Майн Кампф», что огромное государство на Востоке созрело для того, чтобы рухнуть, то возможно он не был полностью неправ. Молодой Советский Союз тогда после ужасающих тягот и страданий Первой мировой войны, гражданской войны и интервенции действительно был грудой обломков, огромной, но истощённой, разрушенной страной, которая возможно действительно не смогла бы противостоять нападению Германского Рейха.

Но тем временем в России наступило время Сталина, время тотальной концентрации всех сил, за которое бывшая ещё во время Первой мировой войны преимущественно аграрной страной Россия в бешеном темпе была превращена в значительную индустриальную державу. Советский Союз, на который напал Гитлер в 1941 году, ещё не был сверхдержавой, какой он является в настоящее время, но он уже был значительной индустриальной державой. Новая индустриализация, привитая на прежние русские источники силы — огромное пространство, огромное население и большая способность переносить страдания и отвага этого населения — тем временем позволили стать Советскому Союзу гораздо большей силой, чем была старая Россия во время Первой мировой войны.

Гитлер выиграл большие сражения, завоевал большие территории, но его нападение забуксовало перед Ленинградом, Москвой и под Ростовом. Русские после месяцев тяжелых поражений были даже в состоянии уже в военную зиму 1941–1942 гг. начать вовсе не безуспешное военное контрнаступление.

Как раз в тот момент, когда в начале декабря 1941 года началось русское контрнаступление и также в тот момент, когда стало ясно, что план быстрого завоевания России потерпел неудачу, в тот момент, в который было уже можно предвидеть, что Гитлер будет вынужден вести длительную, тяжёлую войну против Советского Союза, в которой победа ни в коем случае не предопределена — как раз в этот момент Гитлер объявил войну Америке.

Это самое загадочное из его решений во Второй мировой войне, и у меня также нет настоящего объяснения для него. В нескольких книгах я обсуждал различные возможности разгадки, также я прочёл из того, что мне было доступно, всё, что написали об этом историки, и я должен признаться: ничто — ни мои собственные гипотезы, ни гипотезы историков — не убедило меня по-настоящему. При этом я должен несколько вернуться назад. С тех пор, как в 1937 году президент Рузвельт произнес свою знаменитую «карантинную» речь, в которой он требовал, чтобы государства-агрессоры Япония, Италия и Германия были бы так сказать помещены в карантин от остального мира, он не раз давал понять, что в войну, развязанную этими государствами, вступит на противоположной стороне. Но он также дал понять, что он не может исполнить это своё желание по внутриполитическим причинам. Преобладающее мнение, как у американского народа, так и в американском конгрессе, было и оставалось изоляционистским. Стремились держаться подальше от всех действий Старого Света и не повторять ошибки, которую, как полагали, совершила Америка в Первой мировой войне, когда позволила втянуть себя в европейскую войну на стороне Антанты.

До декабря 1941 года Рузвельту не удавалось преодолеть это сопротивление задуманной им политике вмешательства. И нельзя было предвидеть, когда у него получится это сделать, если это ему вообще удастся — если бы Гитлер не решил за него эту задачу своим объявлением войны. Как раз после японского нападения на Пёрл-Харбор Гитлер мог бы надеяться, что Америка долгое время не сможет вмешаться в европейскую войну. Потому что теперь она была связана большой войной на Тихом океане, которая её как раз заставила мобилизовать свои огромные простаивавшие военные ресурсы, но одновременно вынудила ввести в действие их там, где это было наименее опасно для Германии — а именно на Тихом океане, против Японии.

Вместо этого однако Гитлер использовал эту возможность для того, чтобы объявить Америке войну, как будто бы он как раз её ждал, эту возможность — и тем самым сделал возможным для Рузвельта вести войну против Германии на стороне Англии, как тот и хотел. Разумеется, это потребовало еще долгого времени, примерно двух с половиной лет. Лишь летом 1944 года Америка стала настолько вооружена, мобилизована и развёрнута, что она смогла отважиться на большое наступление на европейский континент из Англии вместе с англичанами. Но после того, как Германия сама сделала Рузвельту любезность и объявила войну Америке, избежать поражения больше было невозможно. Так почему же Гитлер сделал этот загадочный шаг?

Даже если нельзя с полной уверенностью ответить на этот вопрос, всё же можно представить некоторые соображения на этот счёт.

В июле 1941 года Гитлер после своих великих начальных успехов поверил в то, что победа над Россией уже у него в кармане. В этот момент — когда в действительности он уже сделал первый шаг к поражению Германии — Гитлер взялся за планы, которые далеко выходили за рамки его прежде поставленной цели — покорить Россию для завоевания германского жизненного пространства. В этом июле он уже решил ограничить вооружение сухопутных войск, которому в предыдущие годы он отдал приоритет из-за планировавшегося нападения на Россию, в пользу огромного вооружения флота. Советский Союз казался ему уже побеждённым, и он готовил будущий «Мировой блицкриг», в котором он со своим большим флотом и ВВС хотел поставить на колени также и Америку, прежде чем она должным образом вооружится.

Это были планы, разработанные в момент заносчивости, которые никогда не были претворены в жизнь и которые никогда не прошли даже всего лишь предварительной стадии, а именно проведения большого вооружения на море. Потому что с 1942 года война против России снова потребовала всех германских ресурсов. Но эти планы были созданы, и возможно каким-то неясным образом они жили в голове Гитлера вплоть до конца 1941 года. Возможно, что в некий опрометчивый момент он действительно верил в то, что ещё в декабре 1941 года он сможет обратиться к этим планам — поскольку казалось, что Америка теперь полностью будет занята борьбой с Японией. Но это только лишь гипотеза среди прочих; и быть может, и она неверна.

Достоверно лишь следующее: в 1941 году Гитлер совершил ужасную ошибку, когда с невыигранной войной против Англии и России на шее теперь ещё объявил войну Америке, тем самым добавив к своим врагам уже тогда самое могущественное государство на свете и тем самым сделав поражение Германии неизбежным.

Уже после нападения на Польшу не было видно надёжного пути, по которому Гитлер, если бы он этого пожелал, мог бы целым и невредимым выйти из войны. Германия — да, но только при другом правительстве — правительстве, «словам которого можно доверять», как провозгласил в октябре 1939 года тогдашний английский премьер-министр Чемберлен. Сам Гитлер уже не мог больше на это рассчитывать. Однако то, что Германия безусловно должна будет проиграть войну, проистекло лишь вследствие решений Гитлера в 1941 году — сделать противниками в войне сначала Россию, а затем еще и Америку. 1941 год был первым годом настоящей мировой войны; до этого она была лишь ограниченной европейской войной. Из этого 1941 года ведёт прямая линия в 1945 год. По этой причине вторую часть Второй мировой войны можно описывать кратко. Отныне конец был предопределён, что бы ни предприняла Германия.

Тем не менее с 1942 до 1945 года были ещё большие битвы. Немецкое население вследствие страшных воздушных налётов англичан и американцев претерпело тяжкие страдания и вынуждено было понести большие человеческие жертвы. Англия и Америка некоторое время верили, что при помощи этих налётов они смогут избежать наступления на суше в Европе. Для населения оккупированных областей как раз последние годы войны были самыми скверными. Например, для населения Советского Союза длительное немецкое отступление было ещё ужаснее, чем быстрое немецкое наступление: немцы ведь хотели оставить после себя одну только выжженную землю. И никогда не будет забыто ужасное «окончательное решение еврейского вопроса», которое было начато сначала в 1941 году в разгромленных советских областях, и лишь в 1942 году во всей оккупированной Европе.

В 1942 и 1943 годах ещё были моменты, в которые казалось так, как будто измученная до крайности и исстрадавшаяся Россия готова позволить Гитлеру выйти из войны на Востоке на основе перемирия, если он обязуется отойти на старую демаркационную линию или старую границу рейха. На это Гитлер никогда не пошёл, и в сущности говоря, можно все эти гипотетические возможности забыть. Они никогда не были в ощутимой близости от действительности.

Единственный вопрос, который действительно можно ещё поставить для второй части Второй мировой войны, и на который следует ответить, это почему Гитлер в положении, в котором не было больше никаких перспектив на победу, в котором противники Германии после некоторого промедления со стороны России уже решились на формулу безоговорочной капитуляции и в 1945 году в конце концов принесли войну на землю Германии, всё ещё продолжал бороться вплоть до своего самоубийства в руинах Берлина — и всё ещё находил фанатичных последователей, которые осуществляли его волю со всё возрастающей степенью террора.

На этот счёт существует две теории. Одна говорит о том, что Гитлер действительно до конца верил в «окончательную победу». В конце концов на протяжении своего личного политического жизненного пути он уже много раз пережил ситуации, в которых в видимо безвыходном положении всё же чудесным образом всё для него оканчивается хорошо. Возможно, например, в момент победы Запад и Восток рассорятся? Быть может, тогда можно будет всё же заключить мир с одной из сторон, что сделает возможным победить другую сторону? Многое говорит в пользу того, что Гитлер действительно долгое время придерживался этой надежды. Ещё зимой 1944–1945 года он неоднократно говорил — не публично, но в секретных обращениях к своим генералам — о том, что он бы сидел как паук в паутине, в то время как между западными державами и Советским Союзом завязывалась бы новая война.

Однако он сидел не как паук в паутине, а как муха. Что проглядел Гитлер, то был тот факт, что большие споры о послевоенном устройстве и глубокие идеологические противоречия между англосаксами и русскими уже вовсе не могут привести к военному их разрешению, до тех пор, пока Германия, продолжающаяся сражаться на обоих фронтах, как бы является изолирующей прослойкой между ними. Для того, чтобы дело могло дойти до исходного состояния предполагаемой третьей мировой войны между Западом и Советским Союзом, сначала Германия должна была быть побеждена и оккупирована, обе большие группы держав должны были встретиться в сердце Германии, должны были войти в контакт и противостояние. Любое откладывание этого исходного положения предотвращало начало открытого конфликта между обеими группами держав. До тех пор, пока Германия сражалась, этот конфликт существовал только лишь в скрытой форме. Так что как раз затянутым до последнего сопротивлением Германии предотвращалось то, на что надеялся Гитлер. Расчёты Гитлера на нападение союзников друг на друга были ошибочными — если они действительно имели место. Также нет свидетельств тому, что Гитлер сам действительно верил в обещанную победу в самом конце. Решение Гитлера продолжать войну до крайних пределов можно объяснить также с другой, психологической точки зрения. И в этом объяснении кое-что есть.

В Гитлере существовали эпические черты характера Герострата. В соответствии с заслуживающим доверия источником рейхсмаршал Геринг в августе 1939 года сказал ему: «Мы всё же хотим продолжать играть ва-банк», и тот ответил: «В своей жизни я всегда играл ва-банк». Если это правда, то тем самым он высказал о самом себе истинную правду. Он был человеком, который всегда желал идти на всё и самое масштабное (а в соответствии со своей природой пожалуй даже и вынужден был это делать). В том случае, если он уже не мог возвысить Германию до уровня мировой державы, то тогда он был готов взамен устроить по меньшей мере величайшую катастрофу в немецкой истории. Существуют вполне явные признаки того, что под конец Гитлер осознанно желал этой катастрофы.

Уже в конце 1941 года, когда в первый раз обозначилась возможность поражения, он в частном разговоре с иностранным дипломатом выразился следующим образом: «Если немецкий народ когда-то больше не будет достаточно силен и готов пожертвовать свою кровь для своего существования, то он должен будет исчезнуть и быть уничтоженным другой, более сильной державой. В таком случае я не пролью по немецкому народу ни одной слезы». Высказывание, которое в устах немецкого государственного деятеля воистину является единственным в своём роде.

В конце войны к ужасу многих его соратников Гитлер действительно пытался военное поражение превратить в тотальную гибель немецкого народа.

Существуют знаменитые нероновские приказы от 18 и 19 марта 1945 года, в которых Гитлер приказывал уничтожить все ещё остававшиеся в рейхе ресурсы, даже такие, что были необходимы для выживания населения, прежде чем они попадут в руки противника. Этот приказ довольно успешно саботировался его тогдашним министром вооружений Шпеером. Но для образа мыслей Гитлера этот приказ характерен. Если уж он не может стать творцом величайшей германской победы, то тогда он, очевидно, хотел стать по крайней мере творцом уничтожения Германии.

Гитлер всегда мыслил в категориях уничтожения. Он хотел уничтожить евреев, он хотел уничтожить Советский Союз — теперь он зашел настолько далеко, чтобы так сказать ради произведения исторического фурора также добиться уничтожения Германии. Прямых свидетельств этому найти нельзя, но это можно сделать убедительным из различных засвидетельствованных высказываний Гитлера.

Германия до конца — и если угодно: героически — продолжала сражаться в полностью проигрышной ситуации, создавшейся самое позднее с лета 1944 года, и буквально перемалывалась между армиями и воздушными силами западных держав и Советского Союза. К концу в Германии больше не было неоккупированных областей. Германский вермахт безоговорочно капитулировал; последнее правительство рейха, назначенное Гитлером незадолго до его самоубийства, было арестовано; и три державы — США, СССР и Соединенное Королевство (Франция прибавилась к ним лишь несколько позже) 5-го июня 1945 года объявили себя суверенными правителями в Германии.

О своих зонах оккупации они пришли к единому мнению ранее. Германия в целом стала управляться союзной контрольной комиссией. Она продолжала существовать в этой форме ещё несколько лет, но отныне она была под неограниченными полномочиями иностранных держав, и она должна была распасться в том случае, если четыре державы не будут едины в политике относительно Германии.

Этот распад Германского Рейха, его закат, в 1945 году ещё не произошёл. Тогда ещё три главных оккупационных державы на конференции в Потсдаме пришли к единому мнению о том, что с Германией следует обращаться прежде всего как с экономическим целым, и даже разрешить ей определенное политическое управление под началом их собственного правительства, что правда вызвало тогда протесты французов. Сейчас ещё есть много немцев, которые по этой причине утверждают, что Германский Рейх продолжает своё существование вплоть до наших дней. Но после 1945 года произошло ещё множество больших изменений, и эти изменения нельзя игнорировать. Если рассмотреть их под лупой, то становится ясно, что Германский Рейх сегодня в действительности больше не существует.

История после кончины Германского Рейха

Федеральный Конституционный Суд в 1973 году выдвинул тезис о том, что Германский Рейх всё ещё существует. Он должен — хотя и не будучи более дееспособным — оставаться субъектом международного права. Этот тезис для 1945 года ещё может быть представительным. Однако с 1945 года в истории Германии прошло более 40 лет, которые постоянно уводили всё дальше от призрачного существования Германского Рейха. Сегодня, я полагаю, нельзя серьёзно утверждать, что Германский Рейх существует еще в какой-либо форме, сколь абстрактны бы не были эти утверждения.

В 1945 году ещё можно было говорить об этом, поскольку хотя Германский Рейх перешёл в сферу полномочий четырех держав-победительниц, однако как объект этих полномочий в действительности ещё в определённом смысле продолжал существовать. Существенное изменение 1945 года состояло собственно только в том, что Германский Рейх из субъекта политических событий превратился в объект. Безоговорочная капитуляция произошла только со стороны вермахта. То, что собственно должно было бы стать безоговорочной капитуляцией — формальная передача власти в Германии от правительства рейха в пользу (сначала трёх, позднее четырёх) держав-победительниц — в определенной степени вследствие технических неурядиц не состоялось.

Тем не менее переход власти из германских рук в руки союзников был, даже если он и прошёл не совсем в соответствии с планом. Он произошёл после ареста 23 мая обрубочного правительства Дёница путём одностороннего взятия полной власти в Германии державами-победительницами 5-го июня 1945 года. После этого Германский Рейх продолжал существовать ещё почти три года в качестве объекта держав-победительниц, так сказать как Рейх четырёх держав, под иностранным управлением.

Однако дальнейшее существование этого рейха зависело от того, что победители будут постоянно придерживаться плана управлять Германией как единым целым, а этого не произошло. Как можно было предвидеть, союз, который был антигитлеровской коалицией и удерживался вместе только борьбой с Гитлером, пережил конец этой борьбы всего лишь на три года.

Тем не менее придерживаются точки зрения, что в эти три года произошли определённые урегулирования, которые частично продолжают существовать ещё и сегодня. Под управлением четырёх держав германские земли были разделены на Западные и Восточную зоны; в западных зонах с этой целью даже были основаны новые земли: например Северный Рейн-Вестфалия, Нижняя Саксония, Шлезвиг-Гольштейн. Очевидно, что все эти земли в соответствии с изначальным планом держав-победительниц позже должны были быть объединены в свободную или более тесную федерацию, или конфедерацию, в своего рода Германский Союз. Земли, которые тогда были основаны, с некоторыми изменениями на юго-западе существуют ещё и сегодня в западной части Германии. Это земли, из которых состоит Федеративная Республика. В ГДР земли как административные единицы больше не существуют.

Равным образом в рейх четырех держав вернулись партии, которые сегодня ещё являются правящими партиями в обоих германских государствах. Тогда было прежде всего четыре: коммунистическая, социал-демократическая, либерально-демократическая и христианско-демократическая, которые существовали во всех четырёх зонах. Очевидно, что державы-победительницы и здесь придерживались той точки зрения, что эти партии позже должны будут определять политическую жизнь всей Германии, в какой бы форме она ни была.

В Федеративной Республике все четыре партии имеются вплоть до сегодняшних дней, правда, коммунисты — после временного запрета — только как очень маленькая периферийная партия. В ГДР нет больше социал-демократов. Там правят коммунисты, но существуют также и другие партии, существование которых впрочем мало заметно. Они очень сильно зависимы от коммунистической партии, но всё-таки представлены в Народном Собрании в качестве собственных организаций.

В остальном же от рейха четырёх держав осталось ещё немногое. Потому что история на протяжении трех или четырех лет непосредственно после войны, когда можно ещё говорить об этом рейхе четырёх держав, не стояла на месте. Важные события, которые определяют историю после кончины Германского Рейха, отмечают пункты, в которые рейх каждый раз терял всё больше своей сущности, пока к концу её уже больше не стало. Это годы 1949, 1955, 1961, 1971–1972 и наконец, что для некоторых читателей возможно будет поразительным, 1975 год.

Что произошло в 1949 году? По моему мнению, этот год является самым глубоким переломом в истории после кончины Германского Рейха. Тогда, почти точно через четыре года после окончания Второй мировой войны, были основаны оба государства, в которых сегодня живут немцы: на Западе Федеративная Республика Германия, которая образовалась из объединения трёх западных зон оккупации, и на Востоке ГДР, прежняя советская зона оккупации. Процесс основания не следует описывать здесь подробнее; отметим только следующее.

Основание Федеративной Республики прошло вовсе не без трудностей. Премьер-министры западно-немецких земель затягивали с созывом парламентского совета, который должен был выработать новую конституцию — нынешний основной закон Федеративной Республики. У них были опасения в отношении основания западно-немецкого государства, поскольку было предсказуемо, что такой шаг повлечёт за собой основание восточно-германского государства (что затем беспрепятственно и произошло на Востоке). Выражением этих сдерживающих факторов является многократно дискутировавшаяся преамбула основного закона, в которой отцы-основатели грядущего мира засвидетельствовали, так сказать, что совесть у них нечиста. Они не хотели в действительности воздвигнуть новое, западно-немецкое государство. В своих помыслах они придерживались того, что должно быть восстановлено общегерманское государство, Германский Рейх — и пусть это будет в тесных границах 1945 года. Основатели Федеративной Республики выразили это желание в несколько витиеватой формуле: они действовали также за тех (немцев), которым было отказано в сотрудничестве, и весь германский народ призывался в свободном самоопределении осуществить до конца свои единство и свободу.

Федеральный конституционный суд пожелал из этого сделать двоякий вывод: во-первых, требование об объединении и, во-вторых, утверждение о продолжении существования Германского Рейха. Оба вывода представляются мне чрезмерной интерпретацией.

В преамбуле основного закона никоим образом не написано, что какое бы то ни было будущее правительство Федеративной Республики обязано добиваться объединения Германии. Если бы авторы конституции хотели бы сказать это, то они бы это сказали. Однако в преамбуле основного закона имеется лишь весьма неясный призыв к немецкому народу «завершить» своё объединение и свободу.

Также в ней не написано: несмотря на всё, что мы теперь принуждены совершать, Германский Рейх продолжает своё существование. И это было бы сказано, если бы хотели сказать это. Напротив: в преамбуле даже написано в определённом смысле, что Рейх не продолжает существовать, поскольку он же должен будет быть заново основан («завершён») в неопределённом будущем путём свободного решения немецкого народа.

И собственно говоря, речь не идёт о «Германском Рейхе». Единство Германии должно быть достигнуто свободно; в какой государственной форме, не говорится. Интерпретация, что тем самым может иметься в виду только старый Германский Рейх, по моему мнению выходит за рамки собственно содержания преамбулы Конституции — и она сегодня ещё играет роль во внутренней германской политике. Что же отсюда можно извлечь — это то, что основатели Федеративной Республики в действительности основали на Западе Германии новое государство, и это несомненно.

Федеративная Республика была новым государством. Не только с географической точки зрения она не была основанным заново Германским Рейхом, она не была также фрагментарным остатком этого Рейха. Потому что она произошла из земель, которых частично никогда не существовало в Германском Рейхе; она была основана партиями, самой сильной из которых — ХДС/ХСС[23] — также не было в Германском Рейхе. И Федеративная Республика дала себе Конституцию, которая не была основана ни на Конституции прежнего Германского Рейха, ни Веймарской Республики, а являла собой совершенно новые черты. Это было действительно новое государство, которое возникло тогда.

И равным образом было новым государство, возникшее в советской зоне оккупации. Это не требует подробного обоснования, потому что это государство с самого начала не имело какого-либо сходства ни с одной из государственных форм Германского Рейха и также не утверждало, что оно является продолжателем Германского Рейха в какой-либо форме.

Это не предотвращало того, что оба новых германских государства, как одно, так и другое, субъективно ощущали себя центрами будущего восстановленного и полного германского национального государства и также отчётливо давали это понять. ГДР представляла тогда ту точку зрения, что западное государство является «раскольническим государством»; а Федеративная Республика выражала намерение посредством притягательного действия своего большего благосостояния и своей большей свободы постепенно перетянуть на свою сторону немцев из ГДР, и таким образом достичь своего рода воссоединения. Это вовсе не было нереалистичной мыслью, потому что ведь в действительности было большая миграция из ГДР на запад в Федеративную Республику: в годы с 1949 до 1961 ГДР потеряла миллионы людей. Однако это не нанесло ущерба её существованию как государства.

Тем не менее была промежуточная ситуация, в которой ещё раз в политической закулисной игре всплыла возможность воссоединения обоих германских государств. В марте 1952 года Сталин предложил трём западным державам ещё раз сделать обратимым раздельные основания государств. Германия посредством свободных выборов должна была быть воссоединена до границы по Одеру-Нейссе. Общегерманскому правительству следовало предложить мирный договор, по которому ему будет полагаться собственная армия; все оккупационные силы в течение одного года должны были бы уйти из своих зон, и — теперь самое главное — державы-победительницы должны были взять на себя обязательство не заключать с Германией никаких союзов, в то время как Германия со своей стороны должна была обязаться не искать таких союзов. Таким образом предложение означало: воссоединение в обмен на нейтрализацию.

Это предложение тем не менее дискутировалось на протяжении трёх лет, однажды — в Берлине в 1954 году — обсуждалось также министрами иностранных дел четырёх держав. Разумеется, с самого начала оно рассматривалось западными державами с большим недоверием, особенно Америкой. И что интересно, оно также было мгновенно отвергнуто тогдашним правительством ФРГ. Хотя против этой позиции правительства Аденауэра в Федеративной Республике была определённая национальная германская оппозиция, в основном в публицистическом секторе, но и она была лишь невыразительной. Следовало по меньшей мере «взвесить» предложение русских, примерно такой была суть позиции социал-демократической партии по этому вопросу. Однако эта точка зрения не прошла, и выборы 1953 и 1957 гг. с большим перевесом засвидетельствовали для Аденауэра, что первого бундесканцлера с его недоверчивой политикой в отношении Советского Союза поддерживает большинство населения, во всяком случае западных немцев — а возможно и восточных немцев. Даже если это было за счёт воссоединения.

Поскольку насчёт «мартовской ноты» 1952 года в Германии не было принято решения, это в последнюю очередь было делом союзников. И хотя западные державы под руководством Соединенных Штатов были готовы согласиться с воссоединением Германии, однако нейтрализация Германии — к которой ведь Сталин в основном и клонил дело — ни при каких обстоятельствах не была для них в повестке дня. И именно, насколько можно ретроспективно осознать, по понятным причинам.

Нейтрализация Германии означала бы, что НАТО на европейском континенте в качестве опорного пункта в основном сохранила бы только Францию. Это было бы и тогда едва ли терпимо, если бы Франция впоследствии при Де Голле не вышла из военной организации НАТО. При данных обстоятельствах однако нейтрализация Германии в длительной перспективе привела бы к уходу американцев из Европы, а это в свою очередь повлекло бы за собой господство Советского Союза на всём континенте, единственно вследствие его могущества.

В этом отношении, пожалуй, задним числом скажут — в том числе и если тогда придерживались другого мнения, как я — что политика Даллеса и Аденауэра отклонить предложение Сталина имела под собой веские основания. Однако, по хорошим или плохим основаниям, факт таков, что это советское предложение, предпочтительное для Москвы с силовой точки зрения и потому вероятно вполне искреннее, было отклонено. И Советы не настаивали на его осуществлении, а напротив, были явно готовы к тому, чтобы разделению Германии 1949 года отныне придать окончательный характер, а ГДР настолько прочно встроить в свою союзническую систему, как это уже намеревались сделать западные державы с Федеративной Республикой, а в 1955 году и сделали.

По этой причине 1955 год — это вторая важная дата в пост-истории Германии, истории исчезновения Германского Рейха. В 1949 году произошло основание обоих новых германских государств. В 1955 году разделение было сцементировано посредством их включения в противостоящие, очень прочные союзы и военные организации.

Однако и после 1955 года в Федеративной Республике ещё многие годы оставалась надежда на то, что произойдёт воссоединение, и именно в смысле ликвидации ГДР и её включения в Федеративную Республику. Единственным реальным основанием, которое ещё имела эта надежда, было положение Берлина, который всё еще был открытой зоной под управлением четырех держав и тем самым образовывал шлюз для движения населения из ГДР в Федеративную Республику, которое было в полном разгаре в течение всех пятидесятых. Разумеется, можно было предвидеть, что восточная сторона не будет долго мириться с таким положением дел.

Если бы действительно хотели строить свои надежды на Берлине, то тогда следовало бы на Западе своевременно подумать на ту тему, как рационально защитить это слабое место. Потому что то, что однажды оно будет подвергнуто нападению, можно было предвидеть. Это нападение произошло в период Берлинского кризиса с 1958 до 1961 года, и выявилось, что защита на Западе не планировалась. К этому добавилось вот ещё что: как раз в эти годы Берлинского кризиса между 1958 и 1961 гг. сложилось то, что с тех пор определяло отношения обеих великих держав и их блоков, а именно так называемый атомный пат. До тех пор существовало явное преимущество Америки в области оружия уничтожения нового типа. Тем временем русские ликвидировали отставание. Теперь и они обладали возможностью атаковать Америку посредством ракет с атомными боеголовками. Неожиданно обе державы, Америка и Россия, были парализованы этой новой ситуацией взаимной угрозы уничтожения. Они обе не могли больше позволить себе войну против друг друга. На этом фоне разыгрывалась проба сил вокруг Берлина, которая в 1961 году в конце концов нашла своё решение путём строительства Берлинской стены и происшедшим вследствие этого закрытием Берлинского шлюза для бегства.

Поэтому 1961 год является третьей значительной датой в пост-истории Германского Рейха. Тогда, несмотря на основание двух германских государств, была устранена последняя надежда на общее государство, а именно западное государство. С 1961 года было ясно, что существование обоих германских государств более не может быть поколеблено, и что также оно не должно серьёзно подвергаться подрыву со стороны великих держав. Впредь у немцев не было больше никаких надежд на то, что до того они называли воссоединением. Отныне каждая попытка сделать немецкие отношения более переносимыми могла состоять только в том, чтобы изменить к лучшему отношения между обоими более не упраздняемыми новыми германскими государствами. Осознание этого потребовало в Федеративной Республике ещё почти 10 лет, пока оно не стало правительственной политикой, и даже тогда «новой восточной политике» потребовалось ещё целое десятилетие, чтобы встать так сказать на ноги, подобно как некогда Веймарской республике: только правительство социально-либеральной коалиции, которое пришло к власти в 1969 году, признало себя ответственным за неё. Христианско-демократическая оппозиция не голосовала в 1972 году за ратификацию восточных договоров и упорствовала в отклонении до тех пор, пока сама не пришла снова в правительство в 1982 году. Лишь в восьмидесятые годы она стала поддерживать восточную политику своих предшественников во имя непрерывности.

Своё выражение эта новая Восточная политика нашла в заключённых в 1970 году московском и варшавском договорах и — в связи с нашей темой самое важное — в так называемом «Договоре об основах отношений» между Федеративной Республикой и ГДР от 1972 года, в котором обе признавались суверенными государствами; правда без рассмотрения того, что в преамбуле к договору было названо «национальным вопросом».

Этим договорам тогдашнего федерального правительства Вилли Брандта соответствовал ещё один, очень важный договор, заключённый в сентябре 1971 года между четырьмя державами. В этом соглашении четырёх держав чрезвычайно аккуратно сформулированным, сознательно различно интерпретируемым образом был прагматично урегулирован последний ещё исключительно от них зависевший вопрос в Германии, а именно статус Берлина.

Значение соглашения по Берлину для общегерманской проблематики состояло в том, что четыре всё ещё ответственные за Берлин державы положение в Берлине приспособили к признанному теперь прочным существованию двух германских государств. Это было сделано в чрезвычайно тонко сбалансированном тексте договора. Для повседневной жизни его жителей с того времени Восточный Берлин является столицей ГДР, Западный Берлин — эксклавом Федеративной Республики с определенными особенностями. Юридически же с советской точки зрения Западный Берлин остаётся особой областью под главенством трёх западных держав, с точки зрения этих трёх держав весь Берлин — особой областью под ответственностью четырёх держав. Никакая из четырёх держав — в том числе и западные державы — не рассматривала Западный Берлин в качестве составной части Федеративной Республики. Все четыре — в том числе и Советский Союз — выразили своё согласие не только с состоянием своих отношений (связей?) с Федеративной Республикой, но и высказались за их развитие. Берлинское соглашение с политической точки зрения во всяком случае означало, что Советский Союз и западные державы едины в том, что не следует — больше не следует — подвергать свои правовые позиции пробе с позиции силы. Что несомненно облегчало жизнь в разделённом городе. Можно сказать, что тот рейх четырёх держав, который возник вследствие Второй мировой войны и просуществовал три года, ужался до последнего остатка в Берлине. Посредством Берлинского соглашения 1971 года этот остаток был неким способом заключён в капсулу и стерилизован, чтобы в будущем из него не могли бы выйти ни общегерманские осложнения, ни общегерманские столкновения. Такова была позиция четырёх держав.

Однако позиции обоих германских государств по отношению друг к другу в начале семидесятых годов различались. С заключением договора об основах отношений 1972 года Федеративная Республика отказалась от сохранявшегося до того непризнания ГДР, а также от выставлявшихся до того притязаний правительства ФРГ на представительство всей Германии, и проявило готовность отныне — при определённых оговорках — осуществлять с ГДР межгосударственные сношения. Годом позже за этим последовало вступление обоих германских государств в Организацию Объединенных Наций. Это тоже является событием часто недооцениваемого значения, потому что тем самым оба германских государства были впервые признаны в качестве субъектов международного права всеми государствами мира. С тех пор оба они вращаются в обществе Объединённых Наций как любое другое суверенное государство.

В заключение как последнее значительное событие в этой цепочке последовала Хельсинкская конференция, которая длилась с 1971 по 1975 год. Все без исключения европейские страны, включая Советский Союз, США и Канаду — то есть всё НАТО, весь Варшавский пакт и все европейские нейтральные страны — приняли участие в этой величайшей в послевоенной истории международной конференции. В Хельсинки было выработано и подписано нечто вроде европейского мирного урегулирования, что можно сравнить с Венским заключительным актом 1816 года.

В первой части Заключительного Хельсинкского Акта — который в нашем случае является наиболее значительным — все эти 35 государств признали друг друга в качестве равноправных, суверенных государств и гарантировали, что не будут вмешиваться во внутренние дела других подписавших договор государств. Тем самым в Европе было установлено признанное всеми политически нормальное и мирное состояние. Это естественно касалось также Федеративной Республики и ГДР. О каком-либо восстановлении Германского Рейха или даже только о будущем объединении германских государств в Заключительном Хельсинкском Акте больше речи не было. И тем самым тридцатилетний процесс, в котором с 1945 года медленно умирал Германский Рейх, можно было рассматривать как завершённый.

С 1975 года в этом отношении изменилось не много. В отношениях между обоими германскими государствами речь идёт открыто не о воссоединении, но о дальнейшем осторожном улучшении и нормализации внутригерманских отношений, которые ещё далеки от завершения.

Мы бы хотели приостановиться на этом месте и поставить вопрос, существует ли перспектива того, что в обозримом будущем что-то может измениться в этой ситуации. Предлагает ли сегодняшнее положение отправную точку для предположения, что нечто подобное русскому предложению о воссоединении и нейтрализации 1952 года еще раз может стать конкретным? Если трезво рассмотреть действительное положение, то ответ звучит так: нет.

В 1952 году отношения обеих сверхдержав ещё не прерывались. Ещё не вполне было решено, сможет ли сотрудничество военных лет всё же ещё раз возобновиться или же останется конфронтация, которая последовала после окончания войны. Между тем однако является несомненным, что эта конфронтация, в напряженном или же в ослабленном состоянии, становится длительной. И это будет оставаться так по меньшей мере столь долго, сколь долго атомное равновесие ужаса сохраняется и предотвращает разрешение этой конфронтации путём войны. Потому что на такую войну, которая для обеих сверхдержав означала бы верное уничтожение, не может рискнуть ни одна из них. Тем самым их свободе маневрирования устанавливаются очень тесные границы, и именно в особенности там, где позже с 1975 года всё урегулировано и закреплено: в Европе и как раз в Германии. Каждый шаг отступления, который бы здесь произвела одна из сверхдержав, стал бы означать шаг вперед другой. По этой причине обе они не могли двигаться.

С 1952 года изменилось ещё кое-что. Тогда ГДР для Советского Союза и его системы союзничества в Восточной Европе была ещё вполне излишней, ГДР ещё образовывала для Москвы дипломатическую массу для маневрирования, некий гарантийный залог. Если бы Америка ушла из континентальной Европы (что тогда еще казалось вполне возможным), то советская зона влияния вероятно стала бы не только устойчивой, но даже ещё и способной к расширению, причём и без ГДР. Сегодня же ГДР в свете стремлений к независимости в Восточном блоке, в особенности в Польше, стала для Советского Союза незаменимой. Естественно, что эти отношения и в обратном направлении верны тем более: для ГДР защитный союз с Советским Союзом всегда был безусловно необходимым.

Можно нечто подобное сказать об отношениях между Соединёнными Штатами и Федеративной Республикой. В 1952 году возможно ещё можно было бы представить себе уменьшенное НАТО, в котором американцы удерживали бы только узкий европейский плацдарм во Франции. Всё же после выхода Франции из военной организации НАТО и её устремлений вести великодержавную политику как некогда, потеря Федеративной Республики означала бы конец НАТО, во всяком случае, поскольку это касается континентальной Европы. Отсюда и Федеративная Республика сегодня стала для Соединенных Штатов незаменимой. И это тоже имеет значение в обратном направлении. Без защитного союза с Соединёнными Штатами не имеющая атомного оружия Федеративная Республика осталась бы беззащитной перед силовым давлением или силой засасывания восточного блока с его атомным оружием.

Другими словами: между обоими германскими государствами и их соответствующими державами-основательницами сегодня существуют гораздо более тесные и прочные отношения, чем во время их основания. Вырваться из этих взаимных обязательств, даже если бы и хотели этого, сегодня едва ли уже возможно.

Во многих кругах Федеративной Республики всё ещё поддерживается иллюзия, что советское предложение, такое же как в 1952 году, если бы оно сейчас было сделано ещё раз, нашло бы совсем иной отклик, чем тогда, что сегодня оно было бы принято с распростёртыми объятиями. Это не так. Возможно, что нейтралитет для самих немцев был бы более приемлемым, поскольку объединённая Германия сегодня, иначе, чем тогда, снова была бы воспринимаемой серьёзно экономической силой. Однако тем менее могли бы с этим примириться обе сверхдержавы и их союзнические системы. И если рассмотреть этот вопрос пристально, то тогда воссоединение и для обоих германских государств больше не выходит на повестку дня — не по причинам настроения, а по сильным политическим причинам.

Соединение обоих германских государств с обеими большими системами союзов — которые обладают гораздо большим весом, чем европейские союзы времен Бисмарка, поскольку они не только имеют прочные военные организации, но и, как почти что можно выразиться, представляют великие империи — это соединение с течением времени стало всё более тесным, и тем самым перспектива восстановления — или основания заново — общегерманского государства, нового Германского Рейха, в конце концов исчезла.

Но рассмотрим вопрос ещё и с другой точки зрения, а именно с европейской. Иногда речь идёт о том, что раскол Германии совпадает с расколом Европы, что повсюду в Европе снова проявляются национальные устремления к независимости — как на Востоке, так и на Западе — и что «европеизация Европы» в среднесрочной перспективе может и должна привести к объединению Германии.

Однако если мы посмотрим, как интересы европейских соседей обоих нынешних германских государств соотносятся с этим ожидаемым многими немцами воссоединением, то тогда встретимся с ошеломляющим фактом: ни на Западе, ни на Востоке нет ни одного европейского государства, которое такого воссоединения желает или же всего лишь могло бы его охотно принять.

У всех европейских государств с прежним Германским Рейхом был плохой, а многократно и ужасный опыт взаимоотношений. И особенно в обоих самых важных соседних государствах, во Франции и в Польше, сразу же зазвенели бы все тревожные колокола, если бы между ними снова образовался новый сильный 80-миллионный сосед. То, о чём в 1984 году проболтался министр иностранных дел Италии Андреотти, добрый друг Федеративной Республики («Существуют два германских государства, и два и должно оставаться»), очень точно отражает внутренние установки всех европейских соседей Германии.

И наконец: как же вообще могло бы выглядеть воссоединение обоих германских государств, какими они развились за 40 лет и какими они сегодня являются? Странным образом наше воображение отказывается это представить. Воссоединение такого вида, что одно из германских государств исчезнет и возникнет в другом, как раз ещё можно мысленно нарисовать. Правда, этому предшествовала бы война, и воссоединение такого вида при нынешних условиях пожалуй могло бы произойти только в братской могиле. Однако воссоединение, в котором оба германских государства, такие как они теперь есть и стали, сплавились бы в одно функционирующее государство, невозможно представить, даже теоретически.

История последних 42 лет уводит всё дальше от Германского Рейха. От похожего на призрак существования в качестве объекта четырёх держав-победительниц, которое у него было ещё в 1945 году, шаг за шагом оно прошло до полного несуществования, до невозможности возобновления. Ретроспективный взгляд на его историю ставит вопрос, действительно ли стоит об этом сожалеть. Эта история со всеми её деяниями и недугами, надломами и ужасами впрочем только лишь вдвое длиннее временного расстояния, отделяющего нас сегодня от неё. И это расстояние из года в год увеличивается.

Примечания и благодарности

Возраст и болезни причина того, что я не мог более эту книгу, плод многолетних исследований и свидетельств десятилетий, оформить в упорядоченную рукопись. Мой друг профессор Арнульф Баринг пришел мне на помощь. Он и его студент Фолькер Застров за одиннадцать долгих сессий устно прочитали передо мной одиннадцать глав книги и в заключение их обсудили. Дискуссии по желанию Баринга должны остаться приватными. При помощи подготовленных фрау Гундой Эрнст магнитофонных записей Фолькер Застров усердно обработал мои возражения против. Не искажая содержания, он устранил все повторы, неряшливые выражения и языковые шероховатости, которые неминуемо проскакивали при моём устном изложении, и лишь таким образом подготовил удобочитаемый текст. Этот текст я со своей стороны ещё раз основательно переработал и многократно дополнил либо заменил. Результатом является предлагаемая книга. Я опасаюсь того, что несмотря на всё это будет заметно, что она исходно была создана в устной форме, а не написана.

Благодарности принадлежат почти к каждой исторической книге. Благодарность, которой я обязан Арнульфу Барингу и Фолькеру Зстрову, имеет совершенно иное измерение: без их «родовспоможения» (формулировка Баринга) эта книга решительно не могла бы существовать. Несмотря на это, хочешь-не хочешь, а это моя книга. Оба моих акушера не несут никакой ответственности ни за что сказанное в ней или — часто умышленно — оставшееся несказанным. А все ошибки, недостатки и слабости полностью ложатся на мои плечи.

Берлин, август 1987 г., С.Х.

Послесловие 1990 года

Эта книга появилась в Германии в 1987 году и в своих заключительных выводах кажется противоречащей событиям 1990 года. Я не предвидел эти события, не говоря уже о том, чтобы ожидать их, и также я не знаю никого другого, кто в 1987 году их предвидел или ожидал. Я вспоминаю о том, что в 1987 году Председатель Государственного Совета ГДР был принят в Бонне со всеми приличествующими главе государства почестями тем же бундесканцлером, который в 1990 году добился вступления ГДР в Федеративную Республику.

Разумеется, сегодня нельзя более, как это сделал я в 1987 году, рассматривать Германский Рейх как через подзорную трубу. Напротив, следует серьёзно спросить себя, не находится ли он снова среди нас, пусть даже под другими государственными наименованиями. Наглядное предостережение того, сколь мало позволяет история предсказать себя на короткую перспективу — возможно как раз на короткую перспективу. Несмотря на это, я отваживаюсь на то, чтобы представить публике свою книгу все-таки в неизмененном виде. Для этого у меня есть две причины:

Первая причина в том, что как раз неожиданное восстановление германского 80-миллионного колосса, если уж оно должно было произойти, предлагает повод для того, чтобы как можно яснее вызвать в мыслях историю его изменений от Бисмарка к Гитлеру. Эта история остаётся тем, что она есть, и её урок того, что Германия в мире очень быстро может показать совершенно изменившийся облик, актуальнее, чем когда бы то ни было.

Вторая причина именно та, что история и в 1990 году всё ещё остаётся непредсказуемой — также как раз в краткосрочной перспективе. Праздничные речи в Германии и заголовки к 3 октября 1990 говорили о германском единстве так, как будто оно с этого дня «завершено». Но в действительности новое германское единство не совсем еще завершено. Оно пока что только лишь формальное слияние богатых и бедных обществ, как раз в 1990 году отброшенных на совершенно новый уровень безработицы. ГДР всё еще существует, даже если она в 1990 году вошла в Федеративную Республику. Но она не является больше экономически умеренно процветающей, государственно во всяком случае как-то функционировавшей ГДР образца 1987 года. Она — экономически разрушенная, государственно уничтоженная страна. Или Федеративная Республика сможет (и захочет) эту свою новую составную часть вытащить из руин, созданных менее чем за двенадцать месяцев, или она тем самым надорвётся и сама как раз будет втянута в руины ГДР — остаётся открытым вопросом. По меньшей мере настолько же открытым, как по боннским языковым нормам всегда был «германский вопрос». Возможно это даже, во всяком случае — прежде всего — новый «германский вопрос».