Клокард

Яичницу я желал, даже очень, и в ожидании трапезы взгромоздился на вчерашнюю, уже освоенную и прирученную табуретку.

– Стреляться будут? – кивнул я на собравшуюся толпу.

– Точно, сэр, – подтвердил Вальтер, споро наливая пива ярко выраженному ковбою в длинном, несмотря на жару, плаще. – Уже скоро.

– А из-за чего все вышло?

– Трудно сказать, сэр. – Штайнер выдал жаждущему кружку и придвинулся ко мне. Добавил тихо. – Поговаривают, у них возникли разногласия на почве электроники. – На последнем слове Вальтер слегка поморщился. – Если раньше люди стрелялись по существенным поводам, то нынче дерутся из-за всякой ерунды!

– Не скажите, сэр! – Я принял громадную тарелку с глазуньей и пятью крупными ломтями жареного бекона, посыпанными кари. – Электроника – это важно. Она прочно вошла в жизнь и уже стала существенной ее частью. Так что если кто-то не сошелся во взглядах на диаметр сечения каких-нибудь там проводов, то в наши дни это вполне достойный повод, дабы обнажить стволы. Вы меня понимаете?

Вальтер неопределенно хмыкнул и отошел к очередному клиенту.

…Едва я покончил с последним куском бекона, как на улице послышались крики, которые Штайнер-младший прокомментировал кратко: «Шериф приехал!»

Шериф действительно уже стоял напротив входа в «Пауланер», рядом с одноместной, запряженной белой лошадью коляской: квадратный джентльмен в длинном черном сюртуке, украшенном справа шестилучевой, сверкавшей на солнце звездой – символом полномочий, в белейшей жилетке, в сложно завязанном шейном платке приятного кремового цвета и в черной шляпе с высокой тульей. Лицо у шерифа было трудное – кусок веками обдувавшегося свирепыми ветрами красного гранита, со всеми сопутствующими этой горной породе пятнами и прожилками, а также тремя узкими щелями: одна подлиннее – практически безгубый рот и над ним белые пшеничные, агрессивно топорщащиеся усы, и две покороче и пошире – в них сверкали черными бусинами, цепко озирая внешний мир, маленькие живые глазки, прикрытые сверху мохнатыми, тоже пшеничными бровями.

С тех пор, как я его видел, шериф постарел.

Вместе с прочими посетителями я вышел из пивной и пристроился сбоку от коновязи: отсюда открывался неплохой обзор, а нависающий козырек давал убежище от палящих лучей полуденного солнца.

Вдоль домов с обеих сторон улицы равномерно распределились переговаривающиеся зеваки обоего пола, а в середине – метрах в пятидесяти друг от друга – застыли дуэлянты. Здоровый, грубого вида мужик в потрепанных, заправленных в сапоги джинсах, ковбойке, несвежем, кое-как повязанном шейном платке и с небритой три дня минимум рожей (круглый блин с бесформенным носом картошкой), по которой не съездил бы от души только очень ленивый, скалился отвратительной улыбкой пожирателя младенцев, а налитые кровью глаза так и впивались в застывшего напротив соперника. Правая рука нетерпеливо подрагивала рядом с «магнумом» на боку – единственной вещью, к которой владелец относился бережно и даже с любовью. Типичный Гарри Янкерс.

Проследив его взгляд, я с удивлением обнаружил, что стреляется Гарри совсем даже с женщиной. То есть «какой-то Цуцулькевич» оказался дамой примерно моего – если меня не подводит зрение, а уж опыт по этой части у меня богатейший, можете поверить! – возраста, невысокого росточка, светловолосой – непослушные пряди выбивались из-под широкополой шляпы – миловидной и даже, возможно, красивой, если бы не блаженная, благостная улыбка (которую другой, поспешный на выводы человек, назвал бы, быть может, идиотической) и не аура глубокой доброжелательности к окружающему миру во всех его проявлениях, ощутимо окружавшая дамочку, и если эта аура не была видна простым глазом, так только потому, что являлась, вне сомнения, весьма тонкой материей.

И вот это хрупкое – разглядеть подробности мешало расшитое несусветными индейскими орнаментами пончо – совершенно не от мира сего существо спокойненько и даже расслабленно стояло себе посреди пыльной улицы, напротив монстра с хорошо вычищенным «магнумом» и мирно ждало, когда его застрелят!

Я огляделся: зрители вполголоса обсуждали противников, не позволяя себе однако же ничего лишнего, и спокойно ждали развязки кровавой драмы, что вот-вот начнется на их глазах. Ни на одном лице я не заметил даже признаков возмущения происходящим! Удивительно. Потому что в метрополии уже нашлось бы полтора десятка человек, безо всяких разговоров заменивших бы собой приготовившуюся биться на дуэли даму, даже против ее воли. И я, наплевав в душе на зарок не привлекать внимания, уже совсем изготовился было выйти на огневой рубеж, как прямо над ухом прозвучал вкрадчивый голос:

– Не желаете сделать ставку?

Живо обернувшись, я обнаружил сзади давешнего толстяка; от него остро пахло потом и чесноком; в руках пузан держал пачку мятых долларов и книжку отрывных билетиков.

– Сэр? – Толстяк сладко улыбнулся и поправил сосиской пальца очки на влажном носу.

– Да, пожалуй… – протянул я, усилием воли возвращаясь к действительности. – Двадцатку на даму.

– О, сэр! – Хилые брови очкарика изумленно поползли вверх. – Это ваше дело, сэр, но… Вы уверены?

– Совершенно! – кивнул я и оскалился. – Абсолютно. Люк Аттертон всегда уверен в том, что делает. Ну так что, вы принимаете ставку или как?

Толстяк сочувственно вздохнул и посмотрел на меня как на душевнобольного, а одного этого в Клокарде было достаточно, чтобы вызвать наглеца прогуляться к барьеру или вообще без разговоров закопать позади конюшни; но я списал недостойное поведение местного букмекера на охватившее его волнение. К тому же я не заметил у толстяка ни пистолета, ни револьвера: непонятно, как его вообще пускают в приличные места? Быть может, он вообще не джентльмен?!

Расставшись с двадцаткой и сунув билетик с нацарапанными на нем цифрами в жилетный карман, я повернулся к дуэлянтам и – вовремя: шериф как раз неторопливо извлек из кармана серебряные часы, щелкнул крышкой, взглянул на циферблат и поднял вверх правую руку.

Монстр по фамилии Янкерс напрягся и слегка согнул расставленные на ширину плеч ножищи, все так же пожирая соперницу взглядом; Цуцулькевич же беспечно откинула за плечо край пончо: стал виден широкий ремень, перетягивающий тонкую талию, и большая кобура на нем – не на боку, а немного левее пупка. Из кобуры торчала смутно знакомая массивная рукоять.

На расположенной неподалеку городской ратуше часы ударили первый раз.

Все замолчали и тоже напряглись – все, кроме Цуцулькевич: дамочка продолжала стоять все в той же расслабленной позе, слегка согнув левую ногу. Словно ждала, когда наконец вся эта докука закончится и можно будет пойти по магазинам.

Часы ударили трижды.

Переводя взгляд с одного дуэлянта на другого, я вдруг заметил легкое движение на крыше противоположного дома: какой-то волосатый тип без шляпы, но зато с винчестером показался из-за ее конька и сейчас старательно выцеливал из своего орудия Цуцулькевич.

Седьмой удар.

Интересно, если я остановлю действо, что мне скажут местные?

Десятый удар.

Удивительные нравы! Мало того, что они тут позволяют женщинам биться на смертельной дуэли, так еще и стреляют в спину!

Одиннадцатый.

С двенадцатым ударом замершая картинка пришла в движение.

Произошло сразу много всего.

Гарри Янкерс со скоростью молнии цапнул свой «магнум», прыгнул в сторону и принялся палить в полете.

Дама Цуцулькевич, не двигаясь с места и не прерывая благостной улыбки, легким, непринужденным движением – быстрее молнии – выхватила из кобуры десятизарядный пистолет «бэби игл» (ну конечно!) и от бедра – изящного, надо признать, бедра – засадила в летящего к обочине Янкерса весь магазин; ствол «бэби игла» следовал за Гарри как приклеенный.

Одновременно со всем этим я разнес из «слона» грудную клетку стрелку на крыше.

Грохот выстрелов наполнил улицу, я на мгновение зажмурился, а когда открыл глаза – увидел направленные на меня со всех сторон стволы, но наиболее впечатляющее выглядел «уидли» шерифа, нацеленный прямо мне в лоб. Ну любят шерифы эти пистолеты, любят!

Я миролюбиво поднял «слона» стволом вверх.

Присутствующие молчали и смотрели на меня осуждающе.

Пауза затянулась. Наконец шериф издал сдержанный кашель и щель его рта чуть приоткрылась – служитель закона собрался огласить обвинение, и тут прямо к его ногам с крыши свалился волосатый злоумышленник, а следом брякнулся и его «винчестер».

По толпе пронеслось сдержанное «а-а-ах-х-х-х…».

Шериф окинул внимательным взглядом распростертое перед ним тело, «винчестер» с оптическим прицелом, цепко оглядел меня (разумеется, не узнал) и револьвер в моей руке – я невинно пожал плечами – сложил все эти разрозненные элементы воедино, кивнул и убрал «уидли» под мышку.

– Это было нечестно, – зычно объявил он, и под разом вспыхнувшие возбужденные выкрики с мест «да, да, нечестно!» не спеша двинулся к бездыханному Гарри Янкерсу, изрешеченному пулями по всей – ото лба до правой ноги – длине немалого организма.

Зрители стали успокаиваться и убирать оружие; ко мне подходили какие-то люди и уважительно говорили «сэр!», кланялись, стремились пожать руку; потом все расступились: не обращая особого внимания на окружающих, прямо ко мне, меняя на ходу магазин в своей девятимиллиметровой пушке, двигалась улыбчивая дама Цуцулькевич.

Подойдя вплотную, она протянула узкую, затянутую в тонкой кожи перчатку ладонь:

– Жужу. – Аккуратно вставила «бэби игл» в кобуру, запахнула пончо. – Спасибо, сэр. Это и правда было нечестно. Хотите блинов?

6

Нельзя сказать, чтобы я хотел таинственных блинов – природная смекалка подсказала мне, что блины едят, а я завтракал всего полчаса назад, неплохо притом завтракал, плотно – но отказать себе в удовольствии принять предложение дамочки, только что вот так запросто уложившей – между прочим, ни одна пуля не прошла мимо! – громадного бугая с офигенным «магнумом», я оказался не в силах. Так что вскоре уже сидел на табуретке у большой плиты кухни «Пауланера» и наблюдал, как не расстающаяся с улыбкой Жужу Цуцулькевич самозабвенно размешивает что-то жидкое в большой миске. В ожидании я достал из жилетного кармана сигарку. Жужу немедленно потребовала себе такую и жизнерадостно задымила.

Мадам Цуцулькевич – да, именно мадам, ибо Жужу уже в третьей фразе поведала мне, что она замужем, и даже показала пальчик с тонким золотым кольцом – мадам Цуцулькевич добилась всего шутя: вошла в «Пауланер», приблизилась к стойке, улыбнулась Штайнеру-младшему и приятным тихим голосом спросила, будет ли ей позволено угостить своего нового знакомого блинами, которые она немедленно приготовит, если ее проведут в кухню. Не знаю, нашелся бы на свете человек, который смог бы отказать мадам Цуцулькевич; во всяком случае Вальтер к таким людям определенно не относился – и перед Жужу распахнулась дверь служебного входа, и один из поваров был отогнан прочь от плиты; тут же возникла пара табуреток, большая миска, чугунная сковорода, ложка, а также немногочисленные потребные ингредиенты: мука, молоко, подсолнечное масло и три яйца.

Жужу, предварительно освободившись от пончо, все это последовательно бухнула в миску и начала, не переставая радоваться окружающему и несомненно доброму миру, возить там ложкой, одновременно сообщая мне всякие мелкие подробности из своей жизни.

Выяснилось, что Жужу в Клокарде проездом – как, собственно, и везде, ну, быть может, за исключением собственного дома, хотя лично у меня сложилось впечатление, что и там она тоже практически в гостях. Цуцулькевич путешествует – ею с детства владеет неодолимая страсть к перемене мест – и за свою короткую жизнь она успела побывать в такой чертовой уйме стран и местностей, что аж дух захватывает. Раньше ей не сиделось на месте больше недели; но потом оказалось, что мир на самом деле не слишком уж и большой и если двигаться по нему такими темпами, он скоро закончится, поэтому срок пребывания в новом месте был вынужденно продлен до двух недель, в чем мадам со свойственным ей оптимизмом тут же нашла свои прелести: ведь если пожить на одном месте подольше, то можно и узнать про него побольше, и даже сходить в театр или на выставку. Жужу со всех сторон окружали интересные люди, хотя – тут она вздохнула счастливо – некоторых из них вскоре после знакомства случалось и пристрелить, правда, Жужу такие вещи не нравятся, но это все равно здорово, а кроме того – большой жизненный опыт и новые впечатления, которых никогда не бывает много, ведь правда? Хотите помешать тесто?

Я согласился и принял миску с ложкой, а мадам Цуцулькевич грациозно опустилась на вторую табуретку, устремила на меня исполненный неподдельного восторга взгляд и спросила «а как вас зовут?»

Сообщив ей свое нынешнее весьма звучное имя, я в свою очередь признался, что в Клокарде тоже проездом, ах, какой это замечательный город, что за дивное пиво подают в «Пауланере», надо бы купить новую лошадь, хорошая погода, а долго еще мешать эти блины?

Вопрос о блинах вызвал у Жужу приступ счастливого смеха, к которому я, сам не понимая почему, тут же присоединился. Отсмеявшись, мадам Цуцулькевич отобрала у меня миску, опасливо потыкала ложкой в получившуюся массу и вынесла заключение: хватит.

Дальше в ход пошла сковородка: Жужу бухнула ее на плиту, врубила жуткий огонь, капнула масла, а когда сковорода по ее мнению достаточно раскалилась, зачерпнула ложкой порцию теста и быстро размазала его тонким слоем по поверхности. Буквально через несколько секунд она схватила сковородку и оптимистично взмахнула ею – будущий блин описал красивую дугу и шлепнулся обратно – дожариваться.

И процесс пошел: блины летали как ненормальные и стопка готового продукта на фарфоровом блюде неизменно росла. Один блин, впрочем, прилип к потолку, что вызвало новый приступ радостного смеха: «отдерите его, пока никто не заметил» – и я, воровато поглядывая по сторонам, забрался на табуретку и кончиком ножа принялся соскабливать гадское тесто. Удалось.

Вскоре с приготовлением блинов – процессом несложным, но, надо признать, требующим особой сноровки, – было покончено и мадам Цуцулькевич, весьма гордая собой, на вытянутых руках торжественно понесла блюдо в общий зал. Я следовал в ее кильватере, предвкушая, как отреагирует местный народ на подобное диво. Реакция оказалась вполне предсказуемой: посетители пивной недоуменно вытаращились – а некоторые даже замерли, не донеся кружку до рта, – когда Жужу тонким голосом провозгласила: «Блины-ы-ы!» и бодро направилась к ближайшему столу. Народ на ее пути потрясенно расступался.

Установив блюдо на стол, мадам Цуцулькевич торжествующе оглядела присутствующих и, подозвав меня, хлопнула ладошкой по скамейке рядом с собой.

– Сэр, – лучезарно улыбаясь, обратилась она к Штайнеру-младшему, невозмутимо возвышавшемуся рядом с источниками пива. – Найдется ли у вас сметана?

Сметана нашлась – в пузатом низеньком горшочке – и Жужу тут же запустила в него ложку, смазала сметаной верхний блин, скатала его в трубочку, взяла двумя пальчиками и принялась есть. Сидевшие напротив джентльмены, забыв про пиво, смотрели на нее с мрачным недоумением, но мадам Цуцулькевич это ничуть не смущало: закрыв глаза, она погрузилась в смакование блина, совершенно не обращая внимания на установившуюся в пивной тишину.

Когда с первым блином было покончено, Жужу вытерла губы салфеточкой, открыла сияющие глаза и пригласила всех жестом:

– Угощайтесь!

Столпившиеся у столика ковбои принялись нерешительно переглядываться, и я, глубоко вздохнув, показал пример того, как надо угощаться: старательно повторил все манипуляции Жужу и смело погрузил истекающий сметаной блин в рот.

Нельзя сказать, что на вкус это оказалось плохо (хотя я и опасался, памятуя соскобленное с потолка): нет, вполне даже ничего – в блине со сметаной что-то определенно было, а самый блин напоминал варварскую лепешку, которые иногда, желая тряхнуть стариной, приготавливал в своем трактире Жак Кисленнен. Только очень тонкую. Правда, варвары были изрядные придурки, чуждые таких проявлений оседлого образа жизни, как сметана, а потому жрали свои лепешки как придется, в лучшем случае положив на них кусок жареного мяса с пучком подножной зелени.

Увидев, что со мной ничего особенного не произошло и я даже остался жив, к невиданному диву потянули руки и другие смельчаки; и какое-то время в «Пауланере» было слышно исключительно вдумчивое чавканье; потом кто-то испустил одобрительное мычание и потянулся за добавкой; а сидевший сбоку от нас с Жужу господин в рыжей шляпе и галстуке-бабочке пошел неизмеримо дальше и завернул в блин жареную говяжью сардельку, обильно сдобрив ее перед этим горчицей. В таком виде блины очень даже подходили как еда, сопутствующая пиву, и вскоре под почтительные возгласы «мэм!» блюдо перед мадам Цуцулькевич совершенно очистилось, а новатор в бабочке испросил у Жужу рецепт и, старательно мусоля карандашик, записал его в потрепанный блокнот. К нему с возгласом «извините, сэр!» устремился Штайнер-младший и предъявил свои права на рецепт, упирая на то, что блины впервые явились на свет в Клокарде именно на его кухне; Жужу весело засмеялась и тонким голосом велела им не ссориться, ибо совершенно не настаивает на копирайте; более того – блины по ее рецепту может готовить кто угодно, где угодно и в каких угодно количествах, внося при этом любые изменения как в сам рецепт, так и в способы употребления готовых блинов; «у этих блинов совершенно открытые исходники», – благодушно объявила она.

Меня эти «исходники» навели на определенные размышления, но оформиться мысль не успела, потому что ко мне с несчастным видом приблизился давешний пузан-букмекер и, трагически вздыхая, отсчитал двести долларов мятыми купюрами: на Жужу почти никто не ставил и ее шансы оценивались как один к десяти. Да и я, признаться, поставил двадцатку на дамочку исключительно из вредности.

Ну что же – никогда не знаешь, где на тебя свалятся деньги.

– Пойдемте в город, сэр? – предложила мадам. – Я еще не была у ратуши.

– Люк, – прикоснулся я пальцем к шляпе. – Просто Люк.

И мы отправились к ратуше.

Мадам Цуцулькевич покидала «Пауланер» триумфатором. Еще бы: за короткое время она умудрилась пристрелить довольно крупного и грозного Янкерса, ничуть при том не пострадав, а потом сразила аборигенов новым, простым и эффективным блюдом, способы употребления которого совершенствовались на наших глазах, – пока мы с Жужу шли к двери, только я услышал как минимум пять вариантов того, что можно завернуть в блин. Жужу сияла.

– Какие милые люди! – сообщила она, когда мы наконец раскланялись со всеми и выбрались на улицу. – Хотя блины по дефолту едятся со сметаной, но и с салатом тоже должно быть рулез.

– По дефолту? – уточнил я. – Гм. Простите, мэм, за нескромный вопрос, а из-за чего у вас вышла ссора с этим грязным Гарри?

– А! – Цуцулькевич благодушно взмахнула рукой. – Суксь. Он залил пивом клаву моего компа и совершенно вывел машину из строя.

Я сочувственно щелкнул языком.

– Это просто ужасно! – продолжала Жужу. – Я сидела в баре, а тут приперся этот ламер и стал нести всякую чушь про то, как я ему понравилась, а потом опрокинул на комп целую кружку пива!

Я совершенно не мог себе представить эту сцену: мадам Цуцулькевич взирала на мир до такой степени ясными и простодушными глазами, что испытать к ней низменные сексуальные эмоции мог, кажется, только законченный идиот – слепой, глухой и с полностью атрофированным головным мозгом.

– Прямо не знаю… – пригорюнилась Жужу. – Мне так надо проверить почту! Я без компа как без рук.

– Ну… – я достал новую сигару. – У меня есть один…

– Правда?! – Цуцулькевич круто развернулась на каблуках. – Это правда, Люк? Кул! А он у вас далеко? Можно мне выпасть в сеть с вашего компа?

– Совсем рядом, – улыбнулся я. – На втором этаже «Пауланера». Я тут снимаю комнату. Разрешите вас проводить?

7

У клокардской ратуши мы в тот день так и не побывали. Да оно и к лучшему: я и так уже принял деятельное участие в событиях, которые обратили на себя внимание всего города – пусть и не в главной роли. Для одного дня было более чем достаточно.

А мадам Цуцулькевич оказалась хакером.

Лишь только я достал из сумки свой ноутбук – небольшое, но мощное изделие компании «Шелд» без малейших признаков «И Пэна» – Жужу устремилась к нему с такой скоростью, что я еле успел незаметно отстрелить из гнезда специальную плату, с помощью которой компьютер общался с крошечными видеокамерами слежения, установленными мною еще вчера как в общем зале пивной, так на лестнице и в самой комнате. Цуцулькевич благоговейно приняла ноутбук из моих рук, положила на стол, уселась и, ласково огладив ладошкой умную машину, открыла крышку.

Когда операционка загрузилась, Жужу даже не стала пробовать войти под запароленным именем «Люк», а совершенно справедливо ткнула в «Гостя»; если бы она не сделал это сама, мне пришлось бы вмешаться: обнажать перед малознакомой дамочкой файлы Дэдлиба я вовсе не собирался.

Мадам Цуцулькевич выхватила из кармана мобильник и, не глядя, плюхнула его рядом с инфракрасным портом, из другого кармана извлекла прозрачную мышь и – тоже не глядя – воткнула ее в соответствующий порт на заднице ноутбука; застрекотала клавишами, приживляя внешнюю мышь и линкуясь с мобильником, произвела дозвон и запустила браузер.

Я ощутил себя лишним на этом празднике жизни и опустился на кровать, откуда тем не менее мог видеть происходящее на экране. Мелькали незнакомые сайты. Цуцулькевич полностью ушла в себя и в сеть – лишь пальцы молниеносно бегали по клавишам и изредка хватались за мышь; каждый аккорд завершался ударом правого мизинца по «энтеру».

– Клёво, – порадовала меня Жужу. – Не будем светиться. – И снова застрекотала. Пошла какая-то закачка.

– Йес! – Цуцулькевич распаковала скачанное и обернулась ко мне. – Я вам сбросила свою прогу, которую храню на серваке в Зимбабве. Если вам и правда не параллельна настоящая анонимность в сети, Люк, то юзайте на здоровье. – Надо ли говорить, что на лице Жужу была написана совершенно неподдельная радость? – Лежит в корне, я там создала каталог «Цуцу». Интуитивно понятная и хелп дружественный, легко разберетесь. Только никому другому не давайте. Прога кульная, но не для всех.

– Спасибо, – отвечал я, потрясенный такой щедростью. Неужели я так действительно похож на человека, озабоченного анонимностью? Или это она случайно? Или?.. У меня на компьютере жило несколько анонимайзеров, главным образом строящих цепочки из анонимных прокси. И когда только успела рассмотреть? Ой, надо держать ухо востро с этой Цуцулькевич!

– Ну вот, теперь можно спокойно почту почитать! – пришла тем временем к выводу Жужу и запустила свой чудо-продукт.

Не знаю, кто как, а я привык под почтой понимать письма, написанные буквами; в крайнем случае – приаттаченные файлы. У Цуцулькевич на сей счет определенно было свое, особое мнение. Сколько я мог судить, мадам занималась сейчас тем, что перегоняла с одного сервера на другой объемные массивы данных; все это сопровождалось мечтательными возгласами «клёво!»; только один раз у Жужу вышла некоторая заминка – она резко вырубила связь, перезвонила, застрекотала в удвоенном темпе и запустила что-то такое, от чего экран мигнул и стал черным – пропала стандартная фоновая картинка – а в верхней его части поплыли медленно всякие цифры, щедро пересыпанные неведомыми мне символами. Но потом, видимо, все сладилось, потому что прозвучало финальное «клёво», и Цуцулькевич, разорвав и восстановив связь в третий раз, зашла на сайт банка с незнакомым названием и, введя заковыристый пароль, проникла к анонимному счету; подождала с минуту, постукивая пальчиком по столу, обновила экран – счет пополнился на двести с чем-то тысяч долларов.

– Кул! – кивнула сама себе Жужу, вышла из сети и выключила компьютер. – Огромное спасибо, Люк.

Ага. Спасибо. Что да – то да. Ведь я только что присутствовал при незаконном вторжении на чужие сервера с целью кражи информации, последующей ее посылке заказчику и – финальной расплате за оказанные услуги. Хорошо зарабатывающую Цуцулькевич можно было сажать прямо сейчас. Тюрьма по милой Жужу определенно плакала горючими слезами. Вот уж спасибо! И что мне с ней теперь делать?..

Но додумать эту интересную мысль я не успел: в дверь решительно постучали.

– Войдите!

Дверь распахнулась и на пороге появился… я.