— Почти. Я русский шпион.

— Ну да! — протянула Элис тоном девочки, совсем недавно узнавшей, что Санта-Клауса не существует. — Если русский, так обязательно шпион?! Полицейский и то лучше.

— А вы что же, не любите полицию?

— А за что ее любить? — она пожала плечами. — Копы в последнее время ловят студентов, а не преступников. У меня на них уже, можно сказать, чутье выработалось… Но у вас паспорт русский, имя — немецкое, и легенда никуда не годится, значит, вы настоящий. По делам здесь?

— В гости.

Чистые и абсолютно пустые улицы Ауфбе наводили легкую жуть. В дымке тумана дома и деревья казались нереальными, написанными акварелью: что там прячется за резными фасадами, бог весть? И тихо, как в музее.

— Зачарованный город, — вполголоса подхватила невысказанную мысль Элис, — как в сказках. А у вас здесь, конечно же, живет бабушка.

— Вообще-то мать, — Курт поморгал, чтобы прогнать наваждение. — Она год как переехала.

— А… Слушайте, мистер Гюнхельд… то есть, Курт, может быть, вы знаете, кто живет в замке?

— В развалинах? Конечно, знаю, — вот и церковь, а за ней, на площади, большой дом с красной крышей… ничего себе дом! Целая барская усадьба. — Там никто не живет, но под холмом заточено чудовище — то ли змей, то ли дракон. Сам холм так и называется Змеиный. Здешние жители потому и молятся беспрестанно, что только молитвы удерживают чудище в заточении. Я не шучу, — добавил Курт, когда Элис обиженно нахмурилась, — это местные легенды. А мы приехали. Моя матушка живет в этом доме. Зайдете в гости? Не зря же вы сюда ехали. В городе, насколько я знаю, даже перекусить негде.

— Это плохо, — серьезно сказала Элис, — я еще не завтракала, — она поглядела на церковь — из высоких двустворчатых дверей уже выходили нарядные прихожане, взглянула на Курта, улыбнулась: — считайте, что я поймала вас на слове. Зайду непременно, только не сейчас, а после того как поднимусь к замку. Вы меня накормите и отвезете обратно в гостиницу, договорились?

— Конечно!

— Вот теперь я верю, что вы русский, — Элис отжала защелку на дверях, — вы не представляете, как куксятся немцы на просьбу угостить хотя бы парой гренков. Всего доброго.

— До свидания.

Курт смотрел, как она идет через площадь, через поток прихожан, как провожают ее взглядами все, от стариков до детей. Какая красивая девушка! И какая странная.

А мать, конечно, была не в церкви — что ей делать в церкви, убежденной атеистке, члену партии с сорок третьего года? Мать, наверное, с ночи высматривала его в окно, а сейчас вот спешила через сад к широким кованым воротам. Курт вышел из машины — помочь, но ворота уже открывал какой-то пожилой дядька.

— Это Остин, привратник, — сказала мать, предупреждая вопрос, — здесь не держать прислугу, считается дурным тоном.

Без всякого перехода она обняла Курта и расцеловала в обе щеки:

— Как добрался? Не заплутал? Оставь машину, Остин отгонит ее в гараж. Ну что, как тебе все здесь? Да, кстати, что это была за девушка?

* * *

Элис Курт показался симпатичным. Ей всегда нравились такие молодые люди: светловолосые, загорелые, с широкими плечами. Скажите на милость, а кому такие не нравятся? К тому же Курт казался неглупым и не терялся в ее присутствии. Многие терялись: пыжились, делались многословны или, наоборот, косноязычны. Экзотика опять же: он наверняка комсомолец. В России все молодые люди — комсомольцы. В Германии — многие.

“Сразу видно, что хороший человек”, — с логикой, ей самой непонятной, решила Элис. Ну а, в самом деле, плохой разве? Веселый, улыбка у него красивая. Не жадный. И вообще, ничто так не красит мужчину, как серо-голубые глаза.

Элис на ходу хихикнула: начиная рассуждать подобным образом, она самой себе напоминала куклу Барби. Ума столько же, и такая же красавица. Блондинка — этим все сказано. Курт, правда, на Кена ничуть не походил.

Непонятно, почему он назвал замок развалинами?

Может быть, так повелось со времен войны, когда черная громада на холме, высокие стены, тонкие башни — все было разрушено бомбежками? А может, и с более давних пор: мало ли было в Германии брошенных, обветшалых замков? Лишь с возрождением аристократии стали возрождаться и родовые гнезда. Как бы там ни было, сейчас замок выглядел совсем новым, весь, от стен до последнего зубчика на крышах.

Тянущийся по городским улицам туман не достигал и середины Змеиного холма. Солнечные блики играли на теневой стороне башен. Хотя какая она теневая, если смотрит на восток? Нет… Элис помотала головой и решительно устремилась вверх по удобной тропинке. Нет. Разбираться со светом и тенью, с тем, что куда должно падать — это не ее забота. Это — к художникам.

Город скрылся за деревьями, и неестественная его тишина сменилась обычными лесными звуками. Закричали птицы, зашумели деревья. Большие деревья, с толстыми стволами и широкими листьями. То ли буки, то ли грабы. А может, платаны.

Элис по-прежнему спешила, сама не зная почему. Как торопилась, бежала из гостиницы к городу, так же и сейчас вприпрыжку летела по тропе на вершину. Отсюда замка было не видно. И здесь, как ни странно, между деревьев пестрили землю солнечные лучи. Элис на ходу отметила несколько чудесных полянок с поваленными стволами, как будто специально расположенными так, чтобы на них удобно было сидеть. Появись вдруг у нее желание подольше остаться в Ауфбе, она не преминула бы выбраться сюда на пикник.

И пахло вокруг хорошо. Пахло утренним лесом, травой, мокрыми листьями.

Тропинка, желтая и волглая, упруго поддавая в пятки, наконец-то вытолкнула Элис на вершину. И здесь в звуки проснувшегося леса врезались как нож другие — человеческие. Лязг металла и топот множества ног.

Тропа дугой огибала блестящую черную стену. Элис крадучись сделала несколько шагов, увидела распахнутые створы замковых ворот и, резонно рассудив, что раз уж открыто, то, наверное, можно и войти, заглянула во двор.

Первым побуждением ее было бежать обратно в город и вызывать полицию. Во дворе черного замка… В черном дворе черного замка — здесь даже земля была не рыжей, не коричневой, черной, как уголь — трое мужчин с саблями нападали на одного. Тот отбивался. Отбивался вполне успешно. Собственно, поскольку за полицией Элис все-таки не побежала, а наоборот, застыла в воротах, будто примерзла подошвами, у нее появилось время понаблюдать и заметить, что неизвестно еще, кто на кого нападает. И насколько успешно.

Тот, что дрался один против троих — яркий брюнет с вьющимися, перехваченными лентой волосами — вертелся юлой, прыгал, кувыркался, гибкий и быстрый, как злая кошка. Две сабли в его руках сверкали длинными узкими рыбками, сами знали что делать, звенели без всякой тревоги весело и азартно. Элис поневоле залюбовалась. Похоже, ничего страшного не происходило, и сабли, наверняка, не заточены. Просто тренировка…

И тут же сверкающая рыбка снесла голову одному из троих нападавших.

Элис не успела ахнуть, как лезвие второй сабли прочертило полосу поперек груди другого противника. А первая, плеснув в глаза стальным блеском, ударила единственного выжившего из тройки в низ живота.

Убийца не глядя забросил оружие в ножны.

Убежать сейчас было самое время, если б ноги не подкосились. А в голове одна глупая мысль победила все остальные, заметавшиеся в поисках надежного чуланчика. Мысль была такая: почему мало крови? Сквозь дурноту и звон в ушах пробилось понимание: раны не кровоточили, в разрезах белела не плоть, что-то вроде пластмассы. Куклы… Матерь Божья, господи Иисусе, это же куклы!

— Ф-фу, — выдохнула Элис, сглатывая комок в горле.

— Риннк? [4] — мельком взглянув на нее, поинтересовался брюнет, поднял отрубленную голову, приложил ее к обрубку шеи, словно хотел придать кукле пристойный вид. — Киарт го лиойр, мэйсх ха гау до край…[5]

— Вы говорите по-английски? — брякнула Элис рефлекторно. Она все еще не пришла в себя.

— Я не возьму твою кровь, — с легким раздражением произнес брюнет и выпрямился. — Располагай моим гостеприимством до ближайшего заката. Ну, проходи, что стоишь?

Он обернулся к ней, отряхивая руки, и лицо его, — а красивое, надо сказать, лицо — вытянулось. Даже рот приоткрылся.

— Госпожа моя… — прижав руку к сердцу, он церемонно поклонился, выпрямился, отбрасывая волосы за спину. — Простите, что был груб с вами! Я не возьму вашу кровь, и вы вольны располагать моим гостеприимством столько, сколько заблагорассудится. Проходите, прошу вас! Если эти смущают ваш взгляд… — он нетерпеливо щелкнул пальцами, и Элис все-таки села бы прямо на землю, не подхвати ее под локоть твердая рука. А убитые… куклы… они встали. Причем один поддерживал голову, поудобнее пристраивая ее на шее. Подобрали оружие и поплелись куда-то к надворным постройкам.

— …позвольте узнать ваше имя?

Элис не сразу поняла, что обращаются к ней. Смотрела вслед ожившим покойникам, а потом так же изумленно уставилась на галантного брюнета. Высвободила локоть.

— Простите, — тот отступил на шаг, развел руками, — я действительно не знаю вашего имени. Возможно, с моей стороны это высшая степень невежества, однако десяток лет отшельничества накладывают отпечаток.

— Вы кто? — выдавила, наконец, Элис. — А… они? Вы же их убили… сломали!

Вежливое внимание на его лице сменилось столь же вежливым недоумением. Черные красивые глаза оглядели Элис как драгоценный камень, в чистоте которого сомневаться не приходится, а вот определить породу представляется затруднительным.

— Ну, то, что я не знаю вас, это еще понятно, — нисколько не утратив галантности, заметил он, — но не знать меня — это уже выходит за рамки приличий. Впрочем, как вам будет угодно. Я Наэйр из рода Дракона, принц Темных Путей, хранитель Санкриста, мое имя среди людей Невилл Драхен. Титулы можно опустить и обращаться ко мне просто по имени, — он вновь ответил Элис легкий поклон. — Теперь позволено ли мне будет узнать, как зовут жемчужную госпожу, пожелавшую осчастливить визитом сей нескромный замок?

Элис покачала головой и до нее наконец дошло. Пышные титулы, вызывающая внешность, церемонная речь — все напоказ, все непривычно и странно.

— Вы артист? — спросила она. — И гипнотизер, да? Ну, конечно, я должна была сразу догадаться! Видите ли, дело в том, что я не очень знакома с современной европейской культурой, и… ой, ну, словом, чего еще вы хотите от американки? — она улыбнулась как можно более наивно и протянула руку: — меня зовут Ластхоп.

Несколько мгновений Невилл в замешательстве смотрел на ее ладонь. Потом все же пожал. Рука у него оказалась жесткая, прохладная и сухая, с длинными красивыми пальцами. А ногти, не по-мужски длинные, были загнуты на манер когтей, да еще и выкрашены черным.

Потрясающий типчик!

Элис обратила внимание на выскользнувший из его рукава широкий золотой браслет и только сейчас увидела золотые же серьги, поблескивающие под черными кудрями. Надо же! А она-то была уверена, что еще Гитлер под корень извел эту породу. Новые народились?

— Значит, вы американка, — Невилл проследил ее взгляд, тряхнул руками и продемонстрировал такой же браслет на левом запястье. — Я люблю украшения, потому что это прекрасный способ эпатировать окружающих. Все равно как ваша прическа, мисс Ластхоп.

Тут он попал в точку. Элис не желала отращивать волосы длиннее, чем есть, именно потому, что этого от нее ждали. Ждали подобающей прически, соответствующей манеры одеваться, должного поведения. Всю ее жизнь раскроили заранее по мерке родителей, дедушек, бабушек, всей череды предков со времен войны за независимость. Черта с два!

— Семья — это якорь, — красивые глаза смотрели с внимательным сочувствием, — необходима в бурю, но мешает плыть в выбранном направлении. Я прошу извинить меня, мисс, за то, что напугал вас своим лицедейством. Манера речи и титулование, — он пожал плечами, — мы делаем жизнь, а жизнь изменяет нас. Может быть, теперь вы все-таки войдете? Стоило подниматься на гору только для того, чтобы постоять в дверях?

— Автограф дадите? — поинтересовалась Элис.

— К чему вам?

— Стоило подниматься на гору?

Входить в ворота почему-то очень не хотелось. С одной стороны, было страшно интересно поглядеть на замок изнутри. Вряд ли, конечно, он из обсидиана, но Элис, побывавшая за время поездки в самых разных крепостях и цитаделях — как жилых, так и превращенных в музеи, — не видела ничего сравнимого красотой с этими матово блестящими стенами. С другой же стороны… Нет, ничего с другой стороны не было, просто неприлично же вот так, ни с того ни с сего принять приглашение почти незнакомого мужчины. Это вам не в гости к Курту Гюнхельду прийти. У Курта мать. И, кстати, что он там говорил о чудовище?

— Что ж, если гора не идет к Магомету, Магомет не смеет настаивать, — Невилл протянул незаметно подошедшему слуге свое оружие, — но я надеюсь, вы не сочтете за навязчивость, если я провожу вас… видимо до города, так? Вряд ли вы интересуетесь входом в Холмы.

— Куда?

Другой слуга, а может, и тот же самый — с одного взгляда не разобрать, возник рядом с хозяином, держа в руках поднос с двумя фарфоровыми кружками.

— Там, у вас за спиной, есть скамейка, — Невилл принял поднос, показал глазами, и Элис, обернувшись, действительно увидела по ту сторону тропинки скамью и резной невысокий столик. Они прятались в подобии живой беседки из гибких ветвей какого-то плакучего дерева, обвитых узором вьюнка. Бутоны по дневному времени были закрыты, а ночью, наверное, здесь стоял густой медовый аромат.

— Хоть чашку шоколада примете от меня?

Не дожидаясь ответа, хозяин замка прошел к скамейке, сел, поставил рядом поднос и приглашающе кивнул:

— Угощайтесь. У меня хороший повар.

Сама Элис ни за что не поставила бы скамью в таком месте, откуда не на что и посмотреть, кроме как на замковую стену. Неужели на вершине холма не нашлось уголка, откуда можно было бы любоваться и городком из сказки, и полями, и живописными рощами?

— Отсюда открывается необыкновенный вид, — Невилл словно читал ее мысли, но Элис не поддалась на уловку: немудрено догадаться, о чем думает человек, когда ему предлагают посидеть почти уткнувшись носом в стену. Так что она понимающе улыбнулась, подняла взгляд к черным зубцам, да так и застыла от изумления. Что за утро?! Чудо за чудом бежит, как вагоны в поезде.

Замок светился. Стены и башни переливались, играли красками, преломляя свет, как драгоценные камни. Над крышами дрожало марево, похожее, наверное, на сполохи полярного сияния, и в шелковой этой завесе Элис видела отражение городка внизу, цветные крыши, даже флюгера и людей на улицах.

Глядя на нее, Невилл улыбался.

— Сколько же это стоит?! — вырвалось у Элис. — Все эти прожектора, зеркала, проекторы?.. И как их сюда доставили?

— Геликоптером, — невозмутимо ответил хозяин.

— Простите, — Элис попеняла себе за бестактность, — это я от неожиданности. Такое великолепие, лучше любой феерии, и вот так, без предупреждения, только для личного пользования… Ваш замок, наверное, напичкан всякими приборами, да?

Вместо ответа Невилл указал на блюдо с пирожными:

— Угощайтесь, мисс Ластхоп, вы ведь любите сладкое.

Эйтлиайн

Нужна очень веская причина, чтобы создать сиогэйли — подменыша. Любой из народов фейри решает такие вопросы общим советом, почти демократическим голосованием, и выгоды для всего народа должны значительно перевешивать опасности, которым подвергнется подменыш.

Зеленоглаза леди Ластхоп, знающая ответы на все вопросы и несколькими словами умеющая убить любое волшебство, без сомнения поправила бы меня сейчас, сообщив, что подменыши, как всем известно, это нежизнеспособные чучелки, чаще всего на скорую руку вырезанные из полена, которыми волшебный народ заменяет в колыбелях человеческих младенцев. О, да, когда-то мы забавлялись подобным образом! В те давние времена, каких не застал ни я, ни мой батюшка, когда еще и дед был молод, а смертные казались диковиной.

Сказки о том, что у фейри очень редко рождаются дети, и это вынуждает нас красть человеческих детенышей — всего лишь сказки, и немного правды найдется во всем, что сложено о нас. Однако сиогэйли мы создаем. Начали создавать, когда поняли, что Тварный мир и мир Срединный влияют друг на друга в равной степени. Сиогэйли — настоящий, а не из сказок — это чистокровный фейри, отданный людям, чтобы, живя среди смертных, он приносил пользу нам.

Я видел их, чужих детей на чуждой им земле. Они несчастны, их души больны, а разум мечется в поисках. В поисках того самого “входа в Холмы”, найти который им почти никогда не удается. Грустное зрелище, поневоле позавидуешь тем из фейри, кто никогда не заглядывает в жизнь людей. И лишь очень немногие из подменышей овладевают способностью направлять свою силу не на бесцельный поиск, а на поступки, ради которых они и были направлены в мир людей, обречены на человеческую жизнь, человеческую смерть и человеческое посмертие.

Я недостаточно жесток, чтобы радоваться чужой боли.

Но и не настолько уж жалостлив, чтобы заострять внимание на бедах сиогэйли, когда рядом со мной сидит красивая девушка. Просто она сама — подменыш, к счастью или к несчастью для себя смирившаяся с жизнью в мире смертных. И, может быть, я не стал бы уделять ей так много внимания, невзирая даже на исключительную красоту и воистину необыкновенные глаза. Может быть, я, презрев проклятый договор, взял ее кровь, подарил ей бессмертие и позволил жить вместе со мной, пока не наскучит. Нет, остановили меня не красота, и не договор, и не жалость.

Любопытство. Которое на шестисотом году жизни, вроде бы, должно уже сойти на нет.

Сиогэйли или смертная, Элис Ластхоп — другого имени у нее не было, — показалась мне необыкновенной. Это первое впечатление. Самое первое: миг, короткий, как взмах ресниц, и отчетливый, как пощечина. Наваждение? Нет. А если даже и так, кто кроме меня способен в этом разобраться?

* * *

Шоколад с профитролями был, на взгляд Элис, идеальным вариантом завтрака. Сама она, конечно, даже путешествуя в одиночестве, все равно старательно жевала с утра овсяные хлопья, запивая их соком: мама с раннего детства внушала, что завтрак должен быть в первую очередь полезным, а вкусно поесть можно в обед, если только не каждый день. Маме приходилось верить. Она к своим пятидесяти шести годам сохранила идеальную фигуру и цвет лица, и Элис собиралась повторить этот подвиг, пусть даже придется всю жизнь питаться овсянкой. Однако если предлагают шоколад, отказываться глупо. А за нежнейший крем в профитролях, Элис, не раздумывая, отдала бы пару лет молодости.

— Так что за вход в холмы? — напомнила она, удержавшись от желания облизать пальцы и вытирая их о салфетку.

— В Холмы, — поправил Невилл, — разве вы не знаете о Волшебных Холмах, где обитают феи? Вход туда открывается на закате и закрывается с рассветом, а феи приходят в Тварный мир ночами, чтобы танцевать на лесных полянах.

— Это вы про фейри говорите? — догадалась Элис, — и что же, где-то здесь есть вход в Волшебную страну?

— Заметьте, — Невилл улыбнулся, в черных глазах его пробежали алые искры, — это вы вспомнили о Волшебной стране. Я говорил лишь о Холмах.

— Да кто же не знает этих сказок? — Элис надкусила еще одно пирожное. — Рип Ван Винкль, Майская королева, Всадник без головы, тролли всякие. Время в Волшебной стране течет иначе, а эльфы заманивают к себе людей, чтобы… Вот я так и не поняла, чтобы что? По-моему, из одной только вредности.

— А еще от них молоко скисает, — с совершенно серьезным видом кивнул Невилл. — Время в Волшебной стране не то, чтобы текло иначе, мисс Ластхоп, я сказал бы, что время струится вокруг нее, и тамошние обитатели могут по своему усмотрению нырять в эти потоки. Я вижу, вам действительно интересно. Значит, дело не в одних только сказках?

— На самом деле, — Элис все-таки облизала пальцы, — да. Я изучаю европейский фольклор.

— Но в Европу вы отправились отнюдь не с исследовательскими целями. Зачем же? Вы знаете, что ищете, или положились на удачу и переменчивый ветер?

Определенно, у него была странная манера выражаться. И он странно выглядел. И смотрел тоже очень странно. Может быть, именно из-за необыкновенного этого взгляда, из-за гипнотической тьмы под ресницами, то, что говорил он, и то, как он говорил, при всей своей странности не пугало и даже не казалось чудачеством.

— Я ехала в Москву, — сообщила Элис, глядя поверх кружки, — не знаю зачем. Просто так — посмотреть.

— Если дорога привела вас в этот город, значит то, что вы ищете — здесь. Кто-то приехал сюда нынче утром, и за ним шлейфом тянется резкий славянский говор, шумные улицы, смрад тысяч машин и запах крови от не столь уж древних камней.