Помоги проекту - поделись книгой:
– Не преминула бы, но я уже видела вас в деле, так что не буду рисковать, – я села в кресло напротив него. – Итак, мы в расчете, и вы можете оставить меня без мужского общества.
Он усмехнулся.
– Пожалуй, мог бы, но тогда дело не будет полностью завершено, – тут он встал и объявил негромко, но торжественно. – Позвольте представить вам вашего покойного мужа, мэм, и его будущую жену.
Еще не осознав, что он сказал, я обернулась и посмотрела туда, куда указывал Марк.
В дверях, ведущих на кухню, стояли Эл и Кэйт.
Они стояли обнявшись.
Падать второй раз за три дня в обморок было бы глуповато, да и упасть, сидя в кресле, нелегко. Поэтому я ограничилась… впрочем, не помню, чем я ограничилась, поскольку, надо признать, на некоторое время утратила рассудок.
– Ты считала, что только кажешься дурой, – как всегда, кстати сказала Кэйт, и от ее интонаций, совершенно тех же, к которым я привыкла за годы бесконечных телефонных разговоров, я покрылась мурашками, – а на самом деле умней всех. Оказалось, дорогая, все наоборот: ты полагала, что умная, а тебя одурачил даже такой простодушный человек, как Эл… Ты знала, что лучшей подруге нельзя верить, но все же верила. Ты хотела убить мужа и представить себе не могла, что муж давно хочет убить тебя – в удачном варианте это обошлось бы ему много дешевле развода. Ты доверилась моему племяннику Марку и удивлялась, почему он доверяет тебе. И ведь говорила неглупо – мол, если вы не боитесь, что я вас обману, значит, собираетесь обмануть меня раньше… Интересно, в каком ток-шоу ты это услышала? Скажи спасибо, что я тебя люблю – мы решили проблему без убийства. Бутылка хорошего бурбона, которую ты, к сожалению, вылила, обойма девятимиллиметровых холостых патронов да немного красной краски из магазина дурацких гаджетов в баллончике под майкой – вот и все…
Тут она вытащила из сумочки тот проклятый
– Даже ты, вероятно, догадываешься, что он весь в твоих отпечатках, к моему удивлению, ты была в настоящем обмороке и спокойно дала себя дактилоскопировать. Так что теперь можешь тереть рукоятку сколько угодно, что-то все равно останется, – она просто сияла, никогда я не видела свою подружку такой счастливой. – Да это и не слишком важно, телекамеры по всему твоему дому записали, как ты покушаешься на убийство, а ненужное мы из записи стерли… Вот телекамеры установить было непросто, ты редко уходишь из дому надолго. Зато никогда не заглядываешь в углы… В общем, полицейским останется только объяснить суду, как ты смогла унести тело и утопить в озере. Но они что-нибудь придумают – ведь других подозреваемых в убийстве твоего бесследно исчезнувшего мужа не будет…
У меня сел голос, так что первые слова, обращаясь к Элу, я еле слышно прохрипела.
– Когда… когда у тебя началось… с нею?
Эл пожал плечами и улыбнулся, и опять мурашки озноба поползли по моей спине – он точно так же снисходительно и доброжелательно улыбался, сидя несколько дней назад напротив меня за обеденным столом.
– Ну, я уже не помню точно, дорогая, – сказал он, – вероятно, вскоре после того, как Кэйт развелась и осталась одна.
Значит, два с лишним года… Я перевела взгляд на Марка, он было собрался что-то сказать, но Кэйт опередила его.
– Марку очень пригодятся твои деньги, йельский профессор зарабатывает гораздо меньше, чем хотел бы тратить, – сказала она. – Все артисты этого театра получили приличные гонорары. Впрочем, Эл играл не из корысти, а из страха за свою жизнь…
Не знаю, как я смогла все это выслушать – никогда мне не говорили столько правды сразу. Вероятно, меня спасло то, что чувство юмора уже полностью вернулось ко мне и я ощутила комизм ситуации.
– Итак, все свои деньги я отдала профессору, – мне удалось засмеяться натурально процентов на семьдесят, – а после Эла… то есть Эл теперь не даст мне ничего? И в любой момент он может пойти в полицию? Значит, развод, и я отказываюсь от всех претензий… Неплохо… Действительно, неплохо придумано и сделано, ребята. Поздравляю, вы победили. И где же вы теперь будете жить? В доме Кэйт, через пару кварталов отсюда? Чтобы каждый день видеть, как я ищу объедки в мусорных мешках?
– Была ты дурой и стервой, ею и осталась, ничего тебя не изменит, – тут я впервые услышала, как Кэйт говорит всерьез. – Эл уже перевел треть всего, что у него было, на твой тайный счет, открытый для денег, которые ты экономила на хозяйстве. Ты ведь хранишь в своем лэптопе все как попало – и номер счета, и названия лекарств от молочницы – и никогда его не выключаешь… Треть он оставил себе, треть беру я – это справедливо, любовь любовью, но именно я спасла ему жизнь, догадавшись, что ты затеяла.
– Ты поразительно умна для злобного животного, – сумела тут вставить я, но она не обратила на мои слова никакого внимания и продолжила.
– Теперь мы покинем тебя, милая. И развода не будет, успокойся. Если ты не наделаешь глупостей и не поднимешь шума, мы не будем посылать запись в полицию. Эл просто исчезнет, и через некоторое время его признают безвестно отсутствующим, а ты унаследуешь все, что не получила уже, – дом и так далее. Мы боимся загонять тебя в угол – от безвыходности даже ты можешь стать по-настоящему опасной. А Эл еще заработает, ему будет для кого стараться…
Тут уж я не нашлась, что ответить, и, думаю, не придумала бы ответа, даже будь в лучшей форме. Я просто сидела и смотрела, как они уходят, слушала, как хлопают дверцы и отъезжает машина…
Вероятно, они успеют к поезду, который отправляется на запад в начале шестого. Нет, скорее всего, они все вместе уедут из Эплвуда машиной, на станции их могут узнать многие, этот поезд привозит всех, кто работает в городе. Доедут до аэропорта, а Марк, проводив их, погонит свою
Трудно поверить, но, размышляя таким образом о том, как будут дальше жить мой муж с моей лучшей подругой, я опять задремала. Вероятно, за предыдущие три дня я привыкла засыпать в тех случаях, когда нормальные люди умирают сами либо убивают кого-нибудь из окружающих.
А когда я проснулась, жизнь была уже совершенно другая.
И в кресле моей гостиной проснулась совершенно другая женщина.
Теперь она будет жить в Эплвуде.
Я не завидую тем, кому выпадет жребий – он взыщет с них плату за все.
Экспресс в 5:12
В нашем городке, который называется Эплвуд [1] и в котором ни одной яблони нет и никогда не было, меня все знают. Во-первых, я живу здесь уже двадцать лет. Во-вторых, все эти годы активно участвую в работе местного комитета «Граждане Эплвуда против осушения болот» и еще полудюжины общественных комитетов и советов. В-третьих, весь городок мне сочувствовал, когда пропал мой нежно любимый муж Элайя, просто вышел из дома и не вернулся уже никогда больше, оставив мне, надо признать, приличные средства, но, увы, и вечную грусть, и одиночество, и, в конце концов, просто неудовлетворенную женственность. Ведь мне всего… впрочем, не важно.
Итак, я известна каждой собаке в Эплвуде, в том числе и коричневому спаниелю, которого в тот день я встретила по пути к железнодорожной станции. Спаниеля зовут Гордон, а его хозяйку, которая вяло тащилась за ним на поводке, кажется, Лоис… Или Лизи… Нет, не помню, да это и значения не имеет. Я поздоровалась с Гордоном, отчего он невероятно обрадовался и на радостях потащил Лоис на чей-то только что постриженный газон, где недвусмысленно присел. С Лоис… нет, все-таки Лизи… В общем, с полусонной амебой мы расцеловались и остановились поболтать, поскольку она, уже приготовив совок и пластиковый мешочек, дожидалась, пока Гордон сделает свое дело.
– Куда направляешься, милая? – совершенно бестактно адресовав такой вопрос одинокой женщине, поинтересовалась Лизи… ну, пусть будет Лизи. – Ты не спешишь? Может, мы с Гордоном тебя задерживаем?
– Нет, пока не спешу, – ответила я, глянув на часики, которые Элайя подарил мне незадолго до того, как покинуть. – Я хочу успеть к тому поезду из города, который прибывает что-то около четверти шестого…
– В пять двенадцать, – перебила меня амеба, – я точно знаю, что в пять двенадцать, этим экспрессом многие возвращаются из города, те, кто ездит туда на работу. Мой Эндрю…
Тут уж я ее перебила.
– И Элайя всегда приезжал этим поездом… – вдруг сверкающая слеза поползла по моей смуглой (солярий у меня в подвале) щеке. – Вот я и хожу каждый день встречать, как это бывало раньше… Но я знаю, что он уже не вернется. Сердце подсказывает мне…
Я не стала говорить этой дуре, что именно подсказывает мне сердце. Тем не менее она разволновалась, тоже прослезилась – конечно, совершенно безобразно, с мгновенным покраснением носа – и зачем-то дернула поводок Гордона. Пес совершенно справедливо зарычал (посмотрела бы я на нее, если бы ее попытались сдернуть с толчка!), но, видимо, разумно оценив соотношение сил, кое-как доделал то, что делал, и неохотно и неловко приковылял к хозяйке.
– Вот так, – сдержанно и твердо закончила я, – я встречаю этот поезд, хотя не верю, что когда-нибудь Элайя вернется.
– Это так романтично! – воскликнула Лизи, совершенно не придав значения смыслу той чуши, которую я произнесла. – И ты будешь ждать его всю жизнь, и он вернется на второй день после твоих… – тут валаамова ослица заткнулась на секунду, но продолжила, – твоих похорон, и он никогда больше не увидит тебя и поймет…
Пришло время выключить этот фонтан, слушать весь бред по поводу моих отношений с Элайей я не собиралась.
– До свидания, дорогая, мне обязательно надо успеть к экспрессу в пять двенадцать, – весьма жестко прервала я ее. – Была очень рада повидать тебя.
С этими словами я обошла ее, стоявшую, как статуя, с обвитым вокруг ног поводком Гордона, и пошла своей дорогой.
Дорога эта представляла собой длиннейшую, километра в полтора, Янг-стрит, которая, собственно, и есть наш Эплвуд. Приближались сумерки, небо приобрело цвет спелой сливы, окна в домах светились, словно это были не обычные
Я еще раз посмотрела на часы – до прибытия поезда оставалось двадцать минут, потом он еще долго, минуты четыре, простоит перед платформой и понемногу, плавно ускоряясь, двинется в сторону Санрайз Вэлли и дальше, куда-то в глубь страны…
Все они запомнят, как я шла в сторону станции около пяти вечера, а уж дура Лизи с ее Гордоном наверняка запомнили разговор о моем трогательном обычае встречать экспресс в пять двенадцать. Ну, и ладно, пусть помнят, тем интереснее.
Бар у станции уже закрылся, бармен Рамон с грохотом опускал внешние жалюзи.
– О, Рамон, – взмолилась я, – от самого дома я мечтаю о стаканчике твоей текилы, неужто ты обречешь меня на смерть от жажды?! Учти, у меня дома совершенно нечего выпить, и на твоей совести будет моя белая горячка…
Поколебавшись секунду – он уже переработал четверть часа и рисковал налететь на штраф, – Рамон вздохнул и отпустил жалюзи, которые с совершенно уже невыносимым громом взлетели вверх.
– Заходите, мэм, – он отпер дверь, – только ненадолго…
Ровно через пять минут, выпив стаканчик текилы и поощрительно коснувшись кончиками пальцев плеча Рамона, отчего бедный мексиканец, запомнивший это сразу и навсегда, покрылся темным румянцем, я вышла на платформу, к которой уже подходил поезд. Из вагонов повалила толпа почти одинаковых мужчин в темных деловых костюмах, дорогих галстуках, с тонкими чемоданчиками в руках и чехлами лэптопов под мышками. Среди них я заметила Эндрю, того самого, представляющего собой собственность Лизи и ее Гордона. Угораздило же несчастную попасться на моем пути!..
Я преградила ему дорогу.
Я видела, что он заметил меня издали.
Я решила действовать прямо, просто и быстро.
– Энди, – сказала я, – только что я встретила твою жену Лизи. Гордон вывел ее на прогулку. Она обслюнявила мою щеку и сказала, что ты приезжаешь экспрессом в пять двенадцать. Этим поездом приезжал мой Эл до тех пор, пока не предпочел мне свободу. Лизи не встречает тебя – она занята собакой, кроме того, насколько я помню, она не любит водить машину…
– Моя машина здесь, на стоянке, – он суетливо перебил меня. – Я могу подвезти тебя…
– Пойдем пешком, – твердо продолжила я, – я люблю ходить пешком, а у тебя есть шанс проводить меня до дому и, войдя, попробовать заменить Эла на полчаса. Мне кажется, что сравнение будет в твою пользу, а узнать об этом не сможет никто, даже мы с тобой уже завтра не будем уверены, что это было. Если, конечно, не поедем на твоей машине, которую Лизи или Гордон – кто знает, куда их занесет, – заметят у моего дома. Пошли?
Обычно человек от такого теряется. Чаще всего жертвы сводили все к шутке, иногда напускали торжественный вид и несли что-то вроде: «Ты мне давно нравишься, но потом будет стыдно нам обоим», некоторые от меня просто убегали. За все время только восемь человек без слов кивнули и пошли рядом, свернули следом за мной на боковую улицу, которая, собственно, была не улицей, а плохо асфальтированной дорожкой вдоль берега озера, и были соответственно вознаграждены…
Энди оказался принадлежащим к промежуточной категории. Он застыл, как Лотова жена, потом дернулся, будто хотел снова залезть в вагон, потом криво усмехнулся и пробормотал: «А ты сможешь потом поглядеть Лизи в глаза?», после чего смирно пошел за мной, словно привязанный, и я чувствовала, что он неотрывно смотрит на мою задницу.
За все время нам встретился только один человек – джоггер в красном спортивном костюме, с седым
– Ты его знаешь? – спросила я.
– Нет, просто вчера я проезжал мимо, когда он разгружал свой «Додж рэм» возле дома, что на углу напротив аптеки, – ответил Энди обстоятельно, вероятно, он всегда отвечал исчерпывающе. – У него большая семья, там была куча детей. Видимо, они сняли тот огромный дом…
Да, этот бегун уж обязательно нас запомнит. Я почувствовала острое наслаждение от того, что риск становился все больше.
Мы шли вдоль озера, от которого приятно, еле ощутимо тянуло гнилью. По гладкой темной воде скользили утки, похожие на маленьких лох-несских чудовищ, а коряги возле берега притворялись еще более страшными монстрами. Я подумала о том, что монстрами почти всегда кажутся безобидные деревяшки, в то время как настоящие монстры… Вот до этого места я подумала, но тут Энди заговорил.
– Мне никогда не пришло бы в голову, – начал он и надолго замолчал, но в конце концов выдавил еще, – что ты… – И уже замолчал бесповоротно.
– Что я шлюха? – закончила я его фразу. – Ты ведь это хотел сказать? Так и скажи, я нисколько не обижусь. Потому что я не шлюха. И то, что я делаю, шлюхи не делают.
Он, конечно, был сильно не в себе, потому что вдруг сменил тон на игривый.
– А что же ты делаешь такого, чего не делают другие женщины? – спросил он и, кажется, даже подмигнул.
– Увидишь, – коротко ответила я.
Мы подошли к дому со стороны озера, я толкнула незакрытую заднюю дверь, он пропустил меня в гостиную первой и тут же начал оглядываться, будто пришел к соседям на пятичасовую вечеринку. Я прошла к кухонной стойке и налила себе джину из оставленной там час назад бутылки.
– Ты что-то ищешь? – спросила я.
– Знаешь, – он замялся, – я весь день парился в городе и потом ехал в поезде…
– Пойди в душ на втором этаже, рядом с большой спальней. Чистые полотенца там, – сказала я, и, пока он поднимался по лестнице, не выпустив из рук даже кейса и лэптопа, я допила свой джин, рассматривая его сзади. Он был крепкий мужчина, и зад у него был крепкий, не плоский, как у большинства тех, кто пять дней в неделю просиживает в офисе. Жаль…
Душ шумел, а он фыркал за занавеской и поэтому не сразу услышал, что я сказала.
– Закрой воду, отодвинь занавеску и замри, – сказала я.
И в тот момент, когда вода перестала шуршать, еще не успев – видимо, все же стесняясь или, наоборот, ожидая увидеть и меня голой – отодвинуть полупрозрачную занавеску, он услышал знакомый каждому выпускнику гражданских стрелковых курсов негромкий лязг передергиваемого затвора. Боже, сколько было хлопот, когда я получала разрешение хранить
– Замри, я сказала, – повторила я, когда он попытался прикрыть горстью причинное место, увы, весьма привлекательное. – Внимательно слушай и не шевелись…
– Мне холодно, – выговорил он, трясясь, похоже, действительно от холода, а не от страха. Он все больше мне нравился. – Я хочу вытереться… Что за игру ты затеяла? Я не поклонник всех этих штучек со связыванием…
– Я тоже, – прервала я, – и штучки предполагаются совсем не эти…
Он занес ногу, чтобы выйти из-под душа. Я немедленно подняла пистолет повыше, так что черная дырка глянула ему прямо в глаза.
– Стой, где стоишь, – приказала я спокойно и почти безразлично, а потому, я знаю из книг, особенно страшно. – Речь идет о гораздо более серьезных вещах. Ты слышал, что из нашего городка после ухода Эла за три года ушли еще восемь мужчин? Мой муж подал дурной пример…
– Я слышал, – пожал он плечами, все заметнее дрожа, – но разве их не нашли? Или хотя бы… тела? Ведь были расследования…
– Не нашли никого и ничего, – сказала я. – И не найдут.
– Ты… – он в ужасе совсем не по-мужски всплеснул руками и попытался сделать шаг ко мне. – Ты их всех…
– Не всех, – ответила я, дернув стволом пистолета, чтобы напомнить ему, что двигаться нельзя, – только самых глупых и трусливых… У тебя ведь есть любовница? Не ври, что нет, невозможно жить в Эплвуде с Лизи и не иметь любовницы. Ты неплохой парень, и я думаю, что та женщина тебя действительно любит…
– Да! – заорал он так, что вопль мог услышать весь Эплвуд. Но он забыл про Эплвуд, уже почти забыл.
…Энди оказался гораздо более умным и решительным, чем мне показалось сначала. Я было испугалась, когда он голый задрожал под моим пистолетом, – пришлось бы отыгрывать назад, и я не уверена, что все удалось бы обратить в шутку. За такие шутки прокурор обвиняет в похищении человека…
Но, к моему и своему счастью, бедняга быстро пришел в себя. Он даже не жаловался больше на холод. Голый за компьютером, он напоминал слегка ожиревшую античную статую, которая присела просмотреть электронную почту. Минут за сорок он перевел треть своих денег на мой счет в Доминикане (я сочла, что это честная цена за идею и труд), еще треть на счет своей несчастной дуры Лизи (я приказала сделать это) и оставшиеся на свой секретный счет (я так и знала, что у него есть счет в каком-нибудь цюрихском банке, теперь даже обычные граждане вроде этого Энди прячут деньги от налогов, как закоренелые гангстеры, – а почему бы нет, если мошенничают самые почтенные банки, а попадается один из миллиона жуликов). Операции уже шли к концу, и только тут раздался звонок: недотепа Лизи обнаружила, сколько времени, когда Гордон стал тянуть ее на очередную прогулку перед сном. Я вытащила телефон из внутреннего кармана его пиджака и выключила.
– Я бы мог сказать ей пару слов, – нерешительно начал он и замолчал.
– Глупость, – сказала я. – Путь к свободе не начинают с вранья.
Я выронила телефон на пол и наступила на него всей своей тяжестью, так что почувствовала сквозь подошву сникерса, как он расплющивается и расползается на осколки.
– Теперь компьютер, – сказала я, и он, страдальчески кряхтя, минут за десять расколотил в пыль свой лэптоп моим молотком для отбивания мяса. Обломки убитой электроники я собрала в мешок для мусора, завтра он уже будет на свалке, где его никогда не найдут, да и искать не будут. – Вот и все. Ты свободен. Ты ведь можешь к ней пойти, к той женщине? Если б я не была уверена, что у тебя есть прибежище, я не затеяла бы все это. Я – партизанка адюльтера, а не грабительница.
– А водительская лицензия, – вяло заныл он, – и швейцарский счет тоже на мое имя…
– Счет номерной, ты ведь сам сказал, а права… ну, вот новые документы пусть и будут первой твоей проблемой свободного человека, – я наконец опустила пистолет и сунула его за пояс джинсов, перед этим на всякий случай еще раз проверив, не сняла ли нечаянно оружие с предохранителя. Не хватало еще размахивать перед носом человека предметом, который действительно мог выстрелить… Потом я вытащила его бумажник из кармана брюк и достала из него все, кроме денег. – Все, расслабься. Поскольку тебя уже нет.
И с этими словами я бросила все его пластиковые карты, все сертификаты и удостоверения, все расписки и чеки, всю его жизнь, все его рабство, всю его безнадежность – в камин.
Потом я чиркнула старой бензиновой зажигалкой, чудом сохранившейся с тех времен, когда Эл еще курил, и бросила ее туда же – получилось совсем как в кино. Только там предварительно поливают заправочную станцию бензином из шланга, а я прыснула на кучу бумажек и пластика из баллончика пятновыводителем – он прекрасно горит. Запомните, может, пригодится…
Энди не изображал непоколебимую верность своей дальней возлюбленной, но в постели у него просто ничего не получилось, ровным счетом ничего. Да и на что можно было надеяться после такой веселой вечеринки? Он праздновал свое освобождение во сне – в том же одиночестве, в котором провел почти всю предшествовавшую жизнь. Как только он заснул, я сошла в гостиную. Там я просидела в кресле пять часов.
И никого не касается, о чем я думала, никого, понятно?
Перед рассветом он надел летние штаны и куртку Эла, положил в сумку Эла свою одежду, которая никак не подходила для его новой жизни, надел темные очки Эла… Я не стала вызывать такси – шофер уж точно запомнил бы, что мужчина уезжал из моего дома ранним утром. Энди пошел пешком на станцию, по той же дорожке вдоль озера, по которой шел накануне, только в обратную сторону. Так рано на ней уж наверняка никого не встретишь, а на станцию он успевал к первому поезду в город, всегда уходившему из Эплвуда пустым.
– Она, твоя подружка, действительно ждет тебя в любой момент и в любом состоянии? – спросила я перед тем, как он вышел в заднюю дверь.
Поделиться книгой: