Помоги проекту - поделись книгой:
В Англии живет в городах четыре пятых всего населения — куда больше, чем, например, в Соединенных Штатах Америки. Приглядимся к провинциальному английскому городу.
В центре его — старинная церковь, а может быть, средневековый собор; на окраинах — прокопченные фабричные трубы. Претенциозное здание ратуши из красного кирпича в готическом стиле выглядит довольно-таки уродливо; по уродству оно соперничает разве что с железнодорожным вокзалом. Зато вы залюбуетесь на древний, переживший не одно столетие, но все еще крепкий каменный мост, переброшенный через тихую, полноводную реку. Неподалеку от моста — ярмарочная площадь, рядом с ней — загон, где происходят выставки скота, на которые съезжаются фермеры всей округи. Школьные здания, как правило, построены еще в прошлом столетии или в начале нынешнего; они мрачны и тесны. Ближе к городской окраине — общественный парк с цветочными клумбами, аттракционами и трибунами для оркестра: в тридцатых годах, когда закладывали парк, это вызвало жаркие прения в местном муниципалитете. На площади перед ратушей — пышный памятник королеве Виктории, против вокзала — скромный обелиск в память уроженцев города, погибших в двух мировых войнах.
На главной улице, пересекающей город из конца в конец, — многочисленные магазины. Еще издали вы приметите отделения вездесущего универмага Вулвортса и фирмы аптекарских товаров Бутса, — их характерные вывески и витрины можно встретить в любом уголке страны. В небольшом доме с многократно реставрированным деревянным фасадом Елизаветинской эпохи, раскрашенным в коричневый и белые цвета, — антикварная лавка; в витрине — кресло в стиле Людовика XIV, старинный чайный сервиз и пара медных подсвечников, позеленевших от времени; в лавке торгуют и цветными открытками с местными видами, на которых английское небо сияет такой яркой голубизной, что с ним не может тягаться даже лазурь средиземно-морского небосвода. Дальше — кинотеатры с кричащими фасадами и кричащими названиями: их неоновые огни зажигаются еще засветло, словно торопя наступление темноты и часы обильных кассовых сборов. Гостиница, ресторан или, как гласит вывеска, «чоп-хауз» — «дом отбивных котлет»… Вот мы и прошлись с вами по всей главной улице.
На людном перекрестке — полицейский. Он стоит здесь и в жаркий летний день, и в зимнюю стужу, и в ненастье, когда с его черного клеенчатого плаща стекают потоки дождя. Его внушительный рост — он на добрую голову выше прохожих — выглядит еще выше благодаря небольшому помосту под ногами и высокой каске. Сразу видно: это столп общества, и шуток шутить с ним не рекомендуется.
Пивные — «пабы» — разбросаны по всему городу; наиболее посещаемые — на фабричной окраине. В Англии подсчитали, что один «паб» приходится на 200 жителей. Вывески «пабов» пестрят старомодными романтическими названиями: «Зеленый человек», «Король Гарри», «Орел и единорог», «Голова испанца», «Красный лев», «Синий кабан», «Три лебедя»… Пивная — клуб трудового люда. Посетители пивной — соседи; они хорошо знают друг друга. Стоя, с жестяными кружками в руках, они обсуждают местные новости: несчастный случай на фабрике или итоги футбольного матча с командой соседнего города. Изредка вставляет слово хозяин пивной: он многоопытный спорщик, его слово пользуется немалым весом, а его влияние можно сравнить только с влиянием священника, да и то не в городском, а в сельском приходе; недаром организаторы политических партий так обхаживают трактирщиков и священников. Но вот скрипнула дверь, и в пивную вошел посторонний; голоса спорщиков понижаются, и на вновь прибывшего обращаются недоверчивые взоры: здесь не любят чужаков.
Фабрики скопились на городской окраине, вдоль железной дороги и по течению реки. Постепенно расширяясь, обрастая жилыми домами, они поглотили и присоединили к городу несколько ближних селений. Город живет жизнью своих предприятий, и фабричные новости служат главной темой всех разговоров и пересудов.
Жилые кварталы до удивления однообразны. Дома на каждой улице точь-в-точь похожи один на другой; почтальоны и сами обитатели, кажется, различают их по каким-то особым, им одним заметным приметам. К тому же на многих домах отсутствуют номера: иные домохозяева предпочитают названия. Но попробуй разберись, где живет мистер Браун, если он дал вам адрес: Гилфорд-стрит, «Под яблоней», а на Гилфорд-стрит два дома под этим названием и перед обоими растут не яблони, а вишни!
В большинстве английских городов есть свой Уэст-энд, где обитают те, кто побогаче, и Ист-энд, где ютятся те, что победнее. Сперва я думал, — это простое подражание Лондону, но мне объяснили, что дело тут сложнее. На Британских островах ветры дуют чаще всего с юго-запада, со стороны океана; они уносят дым и копоть в обратном направлении. Те, кто может позволить себе выбирать местожительство, предпочитают селиться в Уэст-энде, западной части города, а те, кому выбирать не приходится, оседают в Ист-энде, его восточной окраине.
Попробуем заглянуть в один из домов Уэст-энда. Предположим, что нас пригласил в гости местный врач, который живет на Гилфорд-стрит в доме под названием «Новый коттедж». Пусть вас не смущает, что на Гилфорд-стрит все дома — старой постройки: многое из того, что в Англии называется «новым», имеет давнишнюю историю. Обойдя всю улицу из конца в конец, мы наконец нашли «Новый коттедж»: его название приветливо сверкает на медной дощечке. К слову сказать, англичане любят медь, в домах у них много меди, и английская домохозяйка начищает медный чайник или молоток на входной двери до такого умопомрачительного блеска, что ей может позавидовать самый рев-ностный боцман военно-морского флота любой страны мира.
В крошечном садике «Нового коттеджа» нас встретит, виляя хвостом, добродушный пес; на пороге мы увидим двух кошек, в окне — клетку с канарейкой. Через французское окно мы проследуем из сада прямо в гостиную. Сегодня выдался холодный осенний денек, и в камине тлеют угли. Впрочем, если подсядете к камину, вы быстро убедитесь, что он согревает лишь ту сторону вашего тела, которая обращена к нему непосредственно; другая сторона будет зябнуть: в комнате свободно гуляют сквозняки, хотя дом не так давно был модернизирован и в нем есть все современные удобства.
Не ждите, чтобы хозяин «Нового коттеджа» продемонстрировал вам все свое жилище, — англичане не любят фамильярностей, а в провинциальном городе с посторонними особенно сдержанны. Скажите спасибо, если вам покажут кабинет, уставленный сувенирами, с томами Шекспира на книжной полке и цветной литографией на стене: олень, загнанный охотниками, умирает в заснеженном перелеске. Но, даже не заглядывая в спальни, вы можете быть уверены, что они почти целиком заняты огромными, почти квадратными кроватями, куда перед сном кладут плоские глиняные грелки с горячей водой для согревания отсыревших простыней. «У народов европейского континента есть половая жизнь, — писал один юморист, — у англичан — грелки». Повторяя сей афоризм, англичане лукаво улыбаются.
Рабочая семья на Восточной стороне живет в многоквартирном доме. Нередко это длинный одноэтажный дом, растянувшийся вдоль улицы; каждая квартира имеет отдельный ход прямо на тротуар. Гостиную заменяет кухня, где собирается и проводит свободные часы вся семья. На кухне стоят приобретенные в рассрочку телевизор и холодильник, нередко еще и стиральная машина. Но ванной здесь нет; по субботам члены семьи по очереди моются в большом тазу. Уборная расположена во дворе.
Такая квартира считается хорошей; она отнюдь не относится к категории «трущоб». «Трущобы» — в провинции, как и в Лондоне, — многоэтажные дома второй половины прошлого или начала нынешнего столетия с крошечными сырыми квартирками, лишенные самых элементарных удобств, кишащие крысами. Иногда это — обветшавшие особняки, по существу уже непригодные для жилья, но купленные спекулянтами и сдающиеся внаем покомнатно. Каким бы убогим ни было жилье, оно всегда найдет нанимателей при нынешнем квартирном голоде. Платить же за него приходится не меньше, чем за квартиру в новом муниципальном доме: с тех пор как правительство консерваторов отменило (в 1957 году) закон о контроле за квартирной платой, она повысилась в двух миллионах домах в два, три, а кое-где даже в четыре раза.
Но мы еще не совсем окончили осмотр нашего города. Над ним господствует холм, на котором стоит старый замок, привлекающий тысячи туристов. Вот и сейчас у ворот замка скопились легковые машины и зеленый туристский автобус, хотя к этим видавшим виды стенам больше подошла бы пестрая кавалькада рыцарей и их дам со страниц романа Вальтера Скотта.
Фасад замка носит на себе следы самого причудливого смешения разных стилей: построенный в раннем средневековье, он перестраивался в Елизаветинскую эпоху и расширялся в XVIII веке. В одном только фасаде, обращенном к югу, можно насчитать больше ста окон. Высокие залы, многочисленные коридоры и переходы увешаны портретами предков, а библиотека может похвастать собранием древних рукописей. Замок окружен старым парком, сквозь густую зелень поблескивает у подножия холма гладь пруда, полузаросшего тростником и водяными лилиями.
Увы, отец нынешнего владельца замка промотался, а содержать огромное здание и парк становится все накладнее. В «Таймс» появилось объявление: «Продается великолепный замок вместе со старинным парком. Годится под институт или учебное заведение»; рядом была напечатана фотография замка. Но желающих раскошелиться не нашлось, и тогда владелец прибегнул к мере, которая получила сейчас довольно широкое распространение: он открыл доступ в родовое гнездо туристам, разумеется за плату.
Британская аристократия сделала из этого выгодный «бизнес». Замок лорда Монтегю-Болье посетило, например, за один год 400 тысяч туристов, внесших соответствующую мзду в кассу хозяина. Незаурядные коммерческие способности проявил герцог Бедфордский: он открыл при родовом замке три ресторана, тир и всевозможные аттракционы; за год полмиллиона посетителей Бедфордского замка уплатило только за входные билеты 100 тысяч фунтов стерлингов. «О времена, о нравы!» — скажут, перевернувшись в гробу, предки этих аристократов; они считали позором коммерцию любого рода и, конечно, помыслить не могли о том, чтобы превратить родовое поместье в доходное зрелищное предприятие.
Впрочем, по части зрелищных предприятии обедневшим отпрыскам знати, конечно, не угнаться за профессиональными дельцами, — те облюбовали для этой цели прежде всего приморские города. Эти города — очень английское явление. Особенно много их на юго-востоке страны.
Юго-восток Англии — легкие Лондона. Лондонцы усвоили это уже давно.
Возьмите сбор хмеля, так поэтично описанный Соммерсетом Моэмом в последних главах романа «Бремя страстей человеческих». Проводя свой отпуск из года в год за сбором хмеля, обитатели лондонских трущоб дышат свежим воздухом полей Кента. Тысячи лондонских семей выбираются туда каждый сентябрь, захватив с собой постели, кухонную утварь, посуду, кое-что из мебели. Устраиваются они в сарайчиках из гофрированного железа, предоставляемых землевладельцами. С утра до вечера взрослые и дети работают не разгибая спины и все-таки возвращаются домой поздоровевшими. Когда-то сбор хмеля на полях Кента давал столичной бедноте существенный приработок. В наши дни рабочим приходится конкурировать с машинами, заработка едва хватает на содержание семьи во время полевых работ. И все-таки сборщики хмеля по-прежнему съезжаются из Лондона на поля Кента.
Но, разумеется, после туманов и «смога» сильнее всего манит морской воздух. Сотни поездов, тысячи автобусов, нескончаемые потоки автомашин доставляют лондонцев в субботний летний день в приморские города юго-востока: Маргет, Рамсгет, Диль, Дувр, Фолкстон, Рей, Гастингс и, наконец, Брайтон. Все они — на одно лицо. Целые улицы состоят из гостиниц и пансионатов, окрашенных в белый цвет, под стать меловым скалам побережья, сверкающим на солнце ослепительной белизной. На пляже выстроились в несколько рядов купальные будки. В воскресный летний день весь пляж — в человеческих телах.
Излюбленное место отдыха лондонских рабочих — Брайтон. Он расположен ближе всего к столице по прямой линии, и проезд туда стоит дешевле. Из-за постоянного наплыва рабочего и служилого люда в Брайтон от него воротит нос столичный сноб: он предпочитает ездить куда-нибудь подальше. Но тем веселее на брайтонском пляже в погожий денек, во время летних и осенних «банковских праздников», когда закрываются предприятия, конторы и правительственные учреждения. Особенно же весело на пирсах — гигантских мостках, уходящих далеко в море.
Вот где развернулись дельцы увеселительного бизнеса! Глаза разгораются, когда глядишь на аттракционы, которыми застроены пирсы. Новейшие американские машины, доставленные сюда прямехонько с Бродвея, встречаются не так часто: англичанин предпочитает старые, проверенные британские развлечения, которые вызывали смех еще у дедов и прадедов или вгоняли их в дрожь.
Не перестает пользоваться успехом старинный автомат «Что увидел дворецкий»: опустите в него свои пенсы и прильните глазом к отверстию в форме замочной скважины, — перед вами промелькнет серия скабрезных картинок с участием леди и джентльменов, одетых (точнее — полуодетых) по моде прошлого века. Вот автомат «Дом с привидениями»: в миниатюрных покоях заброшенного замка, затянутых по углам клочьями паутины, движутся зеленоватые, полуистлевшие мертвецы. Автомат «Печальная история Анны Болейн», — в маленьком окошке вы увидите три сценки: 1) красавица Анна флиртует с коренастым джентльменом, у него одутловатое лицо и раскосые глаза, а на голове — шляпа с пером, это Генрих VIII; 2) Анна восседает на королевском троне рядом с Генрихом, перед ними склоняются в глубоком поклоне придворные; 3) Анна кладет голову на плаху, палач взмахивает топориком — раз, два, три! — голова красавицы летит с плеч долой!.. Как и сто лет назад, рабочие, конторщики, дети всех возрастов толпятся возле этих автоматов, выстраиваются в хвост, пересчитывая пенсы, и ждут с нетерпением своей очереди, хоть каждый из них все это уже видел не один раз.
Наибольший успех выпадает на долю автоматов, предсказывающих будущее. Их тут — на всякий вкус: хотите, вам погадает деревянная старуха в цветастой шали с черным котом на плече, а хотите — можете выбрать для этой цели машину, достойную нашего космического века. Вы суете руку в роскошный, сверкающий агрегат (предварительно бросив в него деньги), — и под блеск электрических молний, под адский треск, напоминающий стук пулемета, машина выплевывает аккуратно запечатанный конверт, а в нем — ваша судьба. Не бойтесь ничего, — это любезные, доброжелательные машины; вы узнаете, что вас ждет успех в сердечных делах, блестящая карьера, богатство. Людям хочется счастья, они теснятся кругом, смущенно пересмеиваясь, всем своим видом давая понять окружающим, что нисколечко всей этой чертовщине не верят, как вдруг пожилой лондонец с красным лицом встревоженно говорит дородной супруге: «Да сними же перчатки, Эльзи, в перчатках ничего не получится!»
Рядом — будка фотографа: просунув головы в соответствующие отверстия, вы можете сняться со своей дамой в костюме космонавтов или в виде Адама и Евы со злокозненным змием посредине. В соседнем киоске продаются сувениры.
Тут же на пирсе — довольно вместительный театр, в котором идет «Тетка Чарльза», давно уже ставшая в Англии классической комедией, народной клоунадой (у нас ее репутация была испорчена плохим переводом). На самом конце пирса сидят с удочками в руках рыбаки всех возрастов — от десяти до восьмидесяти лет; они не просто удят рыбу, — нет, они участвуют в соревновании рыболовов, и победитель получит приз. Тут же продают ярко раскрашенные леденцы, мороженое, горький чай и сладкий кофе. Волны бьют об устои пирса: соленые брызги то и дело летят вам в лицо, падают в картонный стаканчик с чаем.
С Брайтоном может поспорить на западном побережье Англии Блэкпул — его облюбовали для отдыха ланкаширцы. Это — город гостиниц; там можно найти гостиницу на всякий вкус и любой карман. Киоски с аттракционами выстроились бесконечной шеренгой вдоль всего пляжа. Встречаются тут и «живые аттракционы». В палатке под вывеской «Полуженщина-полурусалка» показывают в огромном аквариуме тучную даму в купальном трико; ноги у нее засунуты в мешок, раскрашенный под чешую и весьма отдаленно напоминающий рыбий хвост, — зрелище довольно противное. В соседней палатке, под вывеской «Чемпион мира по голоданию», демонстрируют неимоверно тощего человека в трусах. «Чемпион голодает 14-й день и собирается побить собственный рекорд, растянув голодовку до 29 дней», — гласит сделанная от руки надпись. Час от часу не легче! Есть что-то очень неприятное, унижающее человеческое достоинство в демонстрации этих «живых аттракционов»…
Блэкпул славится своей иллюминацией. По вечерам набережная залита светом. Ослепительная феерия! Мощные прожекторы льют снопы разноцветных огней на морской прибой; пурпурные, зеленые, фиолетовые, оранжевые волны набегают на берег и рассыпаются мириадами сверкающих брызг. Гремит оркестр. Люди стараются перекричать грохот волн и бравурный марш оркестра. Какофония звуков, но все они вместе не могут заглушить смеха. Кто сказал, что в Англии не любят веселиться?!
Море чувствуется в Англии повсюду. Самые отдаленные от него точки в северных и центральных районах страны расположены в какой-нибудь полусотне километров от побережья, в южных районах — в 100–120 километрах. Морские и океанские волны прорыли в береговой линии великое множество заливов и бухт.
Англичане издавна стали нацией мореплавателей. Старый моряк, который, уходя на пенсию, многословно объяснял всем и каждому, как ему надоело море, селится в каком-нибудь приморском городке, где на главной улице слышен шум прибоя. В Кенсингтонском парке, в центре Лондона, вы увидите в воскресный день, как джентльмены всех возрастов, оттеснив детвору, самозабвенно пускают на Круглом пруду модели парусников. Водный спорт больше распространен у англичан, чем у всех других европейских народов.
Не островное ли положение Англии объясняет, почему на страницах английской литературы так часто возникают всякие острова: остров, где властвовал шекспировский Просперо, и островок, куда выбросило после кораблекрушения Робинзона Крузо, «Остров сокровищ» и «Остров фарисеев»? В числе этих литературных островов — и счастливая Утопия.
Станет ли Англия когда-нибудь островом всеобщего счастья, о котором мечтал великий гуманист, казненный в Тауэре? И когда?
Заколдованный круг
писал поэт Батюшков.
В годы революционных бурь XVIII века злоязычные французы стали добавлять к названию «Альбион» прилагательное «коварный». Выражение «коварный Альбион» приобрело право гражданства, стало все чаще и чаще мелькать в политических речах и газетных статьях. Англичане ухмылялись: им такое наименование даже льстило. Ведь издавна считалось, что внешняя политика любого государства обязательно должна быть коварной, иначе — грош ей цена.
Английские правящие круги были всегда очень высокого мнения о своей внешней политике. В доказательство они ссылались на то, что с ее помощью приобрели огромную империю.
В разное время Англия захватила владения во всех частях света: еще не так давно они превосходили ее по территории приблизительно в 150 раз. Население Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии — так называется Англия в официальных документах — составляло лишь одиннадцатую часть населения всей Британской империи, численность которого превышала полмиллиарда человек.
Англия — морская держава. После гибели испанской «Великой армады» ни один военно-морской флот веками не мог соперничать с английским. Флот обеспечивал колониальную экспансию на всех континентах. Моря и океаны окаймлялись английскими военно-морскими базами.
Сильный флот служил в то же время гарантией неуязвимости Британских островов. В этом довелось убедиться еще Наполеону. Семь армейских корпусов, предназначенных для десанта на Британских островах, сосредоточил французский император на побережье Ла-Манша и Северного моря, — они растянулись от Бретани до Нидерландов. Лихорадочно готовил он флотилию мелких судов, рассчитывая, что при попутном ветре и под покровом тумана она сможет проскользнуть мимо вражеских кораблей. Британское морское превосходство заставило Наполеона отказаться от своего замысла.
Грубый язык корабельной артиллерии сочетался с искусным языком дипломатов. Внешняя политика правящей верхушки Англии отличалась целеустремленностью, умением плести сложные и запутанные интриги. Борьба между партиями внутри страны мало отражалась на ее внешнеполитическом курсе: его обеспечивала группа несменяемых чиновников форейн оффиса, облеченных доверием правящей верхушки.
Для беспрепятственного захвата огромных заокеанских территорий надо было нейтрализовать соперников — другие европейские державы. Форейн оффис принял на вооружение доктрину «равновесия сил». Суть ее сводилась к тому, чтобы не допускать опасного для Англии усиления любого другого государства: стоило появиться претенденту на европейскую гегемонию, как английская дипломатия принималась сколачивать против него враждебную коалицию. Так Англия блокировалась с Францией и Турцией перед Крымской войной, поддерживала Германию против Франции и России во второй половине прошлого века, Францию и Россию — против Германии в начале века нынешнего.
Но доктрина «равновесия сил» — прямая противоположность всякой организации безопасности. Под знаком этой доктрины английская дипломатия противопоставляла друг другу державы, ссорила и сталкивала их между собой. В конечном счете такая дипломатия вела к войне, в которую оказывалась вовлеченной сама Англия, хотя ее руководители видели свою задачу прежде всего в том, чтобы воевать чужими руками.
Не мудрено, что противники Англии обвиняли ее в коварстве.
После Октябрьской революции свое умение плести интриги, создавать коалиции форейн оффис обратил против молодой Страны Советов. Лишь когда правящие круги Англии убедились в провале интервенции, они перешли на более реалистические позиции. 16 марта 1921 года английское правительство заключило с Советской Россией политический и экономический договор, а 2 февраля 1924 года официально признало Союз Советских Социалистических Республик. Такой курс проводился, однако, далеко не последовательно.
Моим сверстникам памятен пресловутый ультиматум лорда Керзона, английского министра иностранных дел, вызвавший взрыв негодования в Советской стране. Мы шагали тогда в колоннах демонстрантов по Красной площади с задорной песней:
Позже была пущена в ход неуклюжая фальшивка — так называемое «письмо Коминтерна». По личному распоряжению министра внутренних дел, полиция совершила налет на помещение англо-советского акционерного общества «Аркос»; хотя налет не дал никаких результатов, английское правительство порвало в мае 1927 года дипломатические отношения с Советским Союзом. Жизнь, однако, брала свое, и два с половиной года спустя Англия, ничего не добившись, вынуждена была их восстановить.
Во время моего пребывания в Лондоне в 1932–1933 годах, англо-советские отношения не переставало лихорадить. По мере сил мутила воду и российская белая эмиграция.
В Лондоне еще прозябало тогда на неофициальном положении царское консульство, вокруг которого группировались фабриканты, помещики и их прихвостни, вышвырнутые из России революцией. Для них — как для французской эмиграции конца XVIII века или для кубинских контрреволюционеров в наши дни — заговоры против собственного народа стали единственным смыслом существования. Правда, в Лондоне русских белоэмигрантов было не так уж много: большинство из них осело поближе от наших границ — в Стамбуле и на Балканах, в Варшаве и Праге, в Берлине и Париже, а на Дальнем Востоке — в Харбине и Шанхае. Через Ла-Манш или через Атлантику перебирались лишь те, кто был побогаче. Но именно эти люди обладали связями в высшем свете, к ним прислушивались в правительственных и парламентских кругах, тем более что они твердили то, чего там страстно хотели услышать: советская власть дышит на ладан, по дунь — и не станет ее!
Консервативная партия имела тогда собственный англо-русский парламентский комитет; он действовал в контакте с белоэмигрантами. Заигрывали консерваторы и с украинскими националистами — их главарем в Лондоне считался полковник Коновалец, который выпускал бездарный ежемесячный журнал на английском языке «Инвестигейтор». Все эти «эксперты» по «русскому вопросу» кормились вокруг секретных фондов разведки и личной кассы нефтяного короля сэра Генри Детердинга.
Моя первая корреспонденция из Лондона, напечатанная в «Правде» в июле 1932 года, как раз и была посвящена очередному сборищу главарей русской белой эмиграции в Англии. Вскоре после моего приезда репортер одной из консервативных газет сообщил мне, что предстоит такое сборище; я уговорил его отправиться туда вместе со мной. Заседание происходило в особняке бывшего посла Саблина; хозяин дома собственной персоной встречал гостей у входа. Мой спутник — детина огромного роста с военной выправкой — бросил загадочную фразу: «Вы прислали нам приглашение…» Не знаю, за кого Саблин нас принял; он молча поклонился и жестом пригласил нас проследовать в зал. Как мы и рассчитывали, приглашений было разослано больше, чем явилось желающих участвовать в заседании; приглашались, вероятно, и «рыцари плаща и кинжала», которые «фигуры не имеют» и предпочитают, чтобы не устанавливали их личности…
Дико было сидеть под портретами царей и трехцветным знаменем бывшего посольства Российской империи. Но еще более дико прозвучало для моего уха злобное антисоветское выступление секретаря англо-русского парламентского комитета консерваторов капитана Тодда и доклад одного из главарей белогвардейщины Байкалова.
Вскоре после этого последовал разрыв англо-советских торговых отношений. Он показал, что силы реакции не ограничивались одними разговорами.
Многие в Лондоне поглядывали тогда с тайной надеждой на Берлин и Токио. Германия и Япония домогались «жизненного пространства» и готовились отхватить его вооруженной силой. Казалось, возникала возможность разделаться с Советским Союзом руками немцев и японцев.
Правительство Макдональда открыто поддерживало Германию, которая требовала равенства в вооружениях и отмены ограничений, предписанных Версальским договором. Лорд Ротермир, один из королей лондонской прессы, на страницах принадлежавшей ему газеты «Дейли мейл» публично одобрял «стремление Германии искать выход к слабо заселенным (!) районам западной России». Вторя голосу хозяина, «Дейли мейл» провозгласила в ноябре 1933 года: «Храбрые молодые нацисты Германии являются защитниками Европы от коммунистической угрозы… Использование энергии и организаторских способностей Германии против боль-шевистской России помогло бы вернуть русский народ к цивилизованной жизни и, возможно, еще раз повернуло бы развитие мировой экономики в сторону процветания… У Германии должны быть развязаны руки».
И они развязывали руки нацистов.
Многие сейчас позабыли, что задолго до Рудольфа Гесса Англию посещал другой гитлеровский эмиссар — прибалтийский немец Альфред Розенберг; он воспитывался в царской России и с Октября питал зоологическую ненависть к большевикам; в фашистской Германии его считали главным специалистом по «восточному вопросу». Весной 1933 года Розенберг снова появился в Лондоне. Он встретился с министром иностранных дел, с военным министром, а также с Детердингом, постоянным вдохновителем антисоветских заговоров той поры. Гитлеровский эмиссар привез в своем портфеле план «умиротворения Европы»: отдать Германии «Польский коридор» (выход к Балтике), вознаградив Польшу землями Советской Украины. Не более и не менее!
В Лондоне Розенберга внимательно выслушали, не сказав ничего определенного: не в нравах английской дипломатии открыто ангажироваться, когда речь идет о рискованном предприятии. Но сразу же после визита Розенберга английские авиационные фирмы взялись выполнять крупные германские заказы на самолеты необычного для гражданской авиации типа, а группа влиятельных представителей английских авиационных кругов отправилась в Берлин, где была принята Гитлером и Герингом.
На Дальнем Востоке японские милитаристы провозгласили программу своего господства над Азией. Захватив Маньчжурию, начав военные действия в районе Шанхая, они выступили в поход за завоевание Китая, хвастая, что дойдут до Урала. Английский министр иностранных дел Саймон разъяснял в палате общин, что не следует ограничивать аппетиты Японии, а военные заводы Англии снабжали ее оружием. В Женеве дипломаты из форейн оффиса оказывали своим японским коллегам всемерную поддержку — в пику Соединенным Штатам, которые с опаской взирали на усиление Японии в тихоокеанском бассейне. Влиятельная лондонская газета «Обсервер» писала: «Не подлежит сомнению, что Япония является жертвой большой несправедливости. В течение многих лет она проявляла похвальное терпение, которое теперь иссякло». Короче говоря: следует развязать руки и Японии.
И развязывали.
Иным лондонским стратегам, потомкам Пальмерстона, который, по выражению поэта «поражал Русь на карте указательным перстом», все казалось проще простого: германская, а может быть, японская армия, а может быть, обе эти армии вместе свалят молодую советскую власть и откроют просторы России для английских капиталов и товаров: ну, а там найдется управа и на истощенных войной немцев и японцев. Другим рисовался в мечтах всеобщий поход капиталистических государств против крамольной Страны Советов: «крестовый поход против большевиков» — это выражение было тогда в большом ходу.
Некоторые твердолобые джентльмены просто рвались в бой. Вот, например, как изъяснялся редактор журнала «Эйроплейн», органа авиационных кругов (в июньском номере за 1933 год): «Британский флот в прошлом много раз атаковал русские порты с отличными результатами и был бы счастлив вновь поступить так в будущем. Но… дело может быть сделано теперь много лучше, дешевле и основательнее бомбардировщиками королевского воздушного флота».
В воздухе тянуло зловещим запахом надвигавшейся войны.
Мне нередко приходилось тогда посещать форейн оффис. Я помню английских дипломатов того времени — лощеных, самоуверенных, непоколебимо убежденных в том, что, по русскому выражению, «держат бога за бороду» и обладают секретом, как управлять с Уайтхолла судьбами мира.
Форейн оффис всегда считался заповедником аристократии. Верховодило в нем по традиции несколько семейств: маркизы Солсбери, герцоги Девонширские, графы Дерби и их не менее именитые родичи. В XX веке к сынкам родовой знати присоединились сынки аристократии денежного мешка — магнатов Сити. Ни одно другое ведомство в Лондоне не связано так крепко личными узами с монополиями, как министерство иностранных дел. Крупные банки, колониальные, нефтяные, военные концерны имеют в форейн оффисе своих людей: это либо акционеры этих фирм, либо родственники акционеров. Уходя в отставку, видный чиновник министерства иностранных дел автоматически пересаживается в директорское кресло банка или концерна, с которым до того был связан неофициально. Карьера чиновника форейн оффиса определяется не личными способностями и не знаниями, а покровительством придворных кругов, протекцией хозяев крупного банка или промышленной монополии.
Неудивительно, что аппарат форейн оффиса — весь во власти кастовых предрассудков. Высокомерные, спесивые английские дипломаты были уверены, что сумеют поладить с гитлеровцами, перехитрить их и превратить в ландскнехтов антикоммунистического похода.
Стремясь обеспечить себе поддержку Запада, гитлеровцы изъявляли полную готовность взять на себя такую роль. Показательным был эпизод, разыгравшийся на Мировой экономической конференции, созванной в Лондоне по инициативе английского правительства летом 1933 года.
Мне довелось быть свидетелем многих скучных международных совещаний, однако другого такого никчемного и бесплодного сборища я больше не видел. Капиталистические державы задались целью: найти на конференции выход из экономических затруднений. Но тщетно ораторствовали с трибуны конференции буржуазные асы той эпохи: английский премьер Макдональд, французский премьер Даладье, государственный секретарь США Хэлл, австрийский канцлер Дольфус… Единственную содержательную речь на конференции произнес глава советской делегации, народный комиссар иностранных дел Максим Максимович Литвинов; он предложил подписать протокол об экономическом ненападении. Остальные ораторы ограничивались переливанием из пустого в порожнее.
Присутствовавшие на конференции журналисты томились от безделья и проводили время не столько в зале заседаний, сколько в баре. Это был действительно из ряда вон выдающийся бар: рестораторы собрали в нем национальные напитки всех представленных на конференции стран. Помнится, американские журналисты изобрели своего рода спорт: дегустировать напитки разных стран в алфавитном порядке от «А» до «Z» — от Абиссинии до Зеландии; дойдя до конца алфавита, они принимались двигаться в обратном направлении. Вместо приветствия корреспонденты встречали друг друга вопросом: «На какой вы застряли букве?..» Надеюсь, меня не обвинят в квасном патриотизме, если я скажу, что наибольшим успехом пользовалась русская водка.
Беда журналиста в том, что, какой бы пустой и никчемной ни оказалась конференция, которую ему поручено освещать, она требует безотрывного присутствия и внимания: зазеваешься или пойдешь прогуляться, а тут, может быть, как раз и произойдет то единственное событие, ради которого стоило тратить и время и силы… Наряду с другими качествами журналист должен обладать терпением. В данном случае мое терпение было вознаграждено.
Германская делегация решилась на открытый антисоветский шаг: она вручила руководству конференции меморандум, в котором требовала для Германии «новых территорий» на европейском Востоке за счет Советского Союза. «Война, революция и внутренняя разруха нашли исходную точку в России, в великих областях Востока, — гласил наглый фашистский документ. — Этот разрушительный процесс все еще продолжается. Теперь настал момент его остановить…» Осторожности ради гитлеровский документ был передан председателю конференции не главой делегации министром иностранных дел фон Нейратом, а членом делегации Гуген-бергом, министром народного хозяйства; крупный промышленник Гугенберг был лидером партии националистов, которая на первых порах участвовала в правительстве Гитлера.
Корреспондент французской газеты «Пти паризьен» Ж. Массип бог весть какими путями сумел получить гу-генберговский меморандум задолго до того, как он стал известен делегатам конференции и журналистам. Утром, перед началом очередного заседания, он отозвал меня в сторонку и передал копию меморандума, поставив два условия: во-первых, не разглашать, от кого я ее получил [1]; во-вторых, если советская делегация даст на меморандум ответ, предоставить ему текст ответа раньше, чем другим корреспондентам. Пообещав и то и другое, я помчался в советское посольство, где остановился М. М. Литвинов. Максим Максимович перестал посещать конференцию после первых заседаний, зато развернул энергичную деятельность, пользуясь присутствием в Лондоне виднейших дипломатов мира: готовилось заключение Советским Союзом и соседними странами конвенции об определении агрессии, завязывались контакты с американцами (несколько месяцев спустя были установлены дипломатические отношения между СССР и США).
Когда я приехал в то утро на Кенсингтон Палас гарденс 13, Максим Максимович был еще в постели. Ему передали гугенберговский меморандум и мою просьбу: дать на него ответ через «Правду». Минут через десять меня пригласили в его комнату. Максим Максимович сидел в ночной пижаме, заспанный и недовольный, но тут же продиктовал мне заявление, в котором едко высмеял фашистский меморандум и его авторов, — по его словам, они решили внести в чересчур серьезную атмосферу конференции «элемент забавности». Я передал интервью с наркомом по телефону в Москву (оно было напечатано под заглавием: «Заявление тов. Литвинова корреспонденту «Правды»), а затем вручил копии его Ж. Массину и другим знакомым корреспондентам. Получилось так, что журналисты получили советский ответ одновременно с гитлеровским меморандумом.
Своей наглой выходкой германская делегация лавров не стяжала. Западная пресса даже сочла нужным пожурить ее за чересчур грубую работу. Гитлеровцы сделали козлом отпущения Гугенберга и отозвали его из Лондона, а через какую-нибудь неделю и вовсе выставили из правительства. На этом кончилась коалиция гитлеровцев с националистами, а заодно и бесславная политическая карьера Гугенберга. Никем не оплакиваемая, угасла вскоре и Международная экономическая конференция («Конференция тратит необычайно много времени на то, чтобы умереть», — писал незадолго до ее закрытия лондонский журнал «Экономист»).
Советский Союз тщетно пытался организовать коллективный отпор гитлеровским агрессорам. Державы Запада втянулись в сговор с ними. Позорная полоса мюнхенской политики закончилась совсем не так, как думали самоуверенные дипломаты форейн оффиса и Кэ д’Орсэ (французское министерство иностранных дел). Жизнь посмеялась над их хитроумными маневрами: прежде чем двинуть свои дивизии против Советского Союза, Гитлер принял парад в покоренном Париже, обрушил свои бомбы на Лондон.
Германский генеральный штаб планировал высадку на Британских островах. В ее подготовке он зашел куда дальше Наполеона. План гитлеровской десантной операции получил кодовое название «Морской лев». Директива главнокомандующего германскими сухопутными силами Браухича так определяла цели десантной операции: «Продолжая оккупацию Франции и удерживая другие фронты, высадиться крупными силами в Южной Англии, разгромить английские сухопутные силы, овладеть английской столицей и, в зависимости от обстановки, другими районами Англии». К тому времени военно-морской флот Англии понес тяжелый ущерб от нацистской авиации, а ее сухопутные войска еще не оправились после разгрома в Дюнкерке. Гитлеровское же командование стянуло для осуществления операции «Морской лев» огромные силы в составе двух эшелонов; один лишь первый эшелон включал три армии: 16-ю, 6-ю и 9-ю.
Десантная операция готовилась с чисто немецкой тщательностью: заранее были сформированы полевые и местные комендатуры, проектировались концентрационные лагеря, были отпечатаны на английском и немецком языках обращения к англичанам. Для расправы с партизанами в состав десантных войск включили дивизию СС «Мертвая голова».
Гитлеровское вторжение, о котором сегодня напоминают лишь доты, сохранившиеся кое-где на южном побережье Англии, так и не состоялось. Оно не состоялось потому, что дивизии Гитлера безнадежно завязли, а потом полегли на Востоке, в смертельной схватке с Советской Армией.
Ход событий привел Англию к братству по оружию со Страной Советов. Англичане убедились, что советские люди — лояльные союзники. Достаточно напомнить известный эпизод: в разгар наступления гитлеровских войск на Западном фронте, в районе Арденн, советское командование ускорило, несмотря на неблагоприятные условия, широкое наступление на Востоке. Английский премьер-министр Уинстон Черчилль заявил тогда в парламенте: «Я не знаю ни одного правительства, которое более твердо держалось бы своих обязательств даже в ущерб себе, чем русское советское правительство».
Но еще в разгар битвы на Волге тот же Черчилль в секретном меморандуме высказался за создание после войны коалиции держав, направленной против Советского Союза. А выступая на митинге в ноябре 1954 года, Черчилль в припадке откровенности поведал миру: «Еще до того, как кончилась война, в то время, как немцы сдавались сотнями тысяч, а наши улицы были заполнены ликующими толпами, я направил Монтгомери телеграмму, предписывая ему тщательно собирать и складывать оружие, чтобы его легко можно было снова раздать германским солдатам, с которыми нам пришлось бы сотрудничать, если бы советское наступление продолжалось».
На Парижской Мирной конференции 1946 года, а затем на сессиях Совета министров иностранных дел и Генеральной Ассамблеи ООН я наблюдал, как западные державы сколачивали блок против СССР и его союзников. Откровенно говоря, трудно было порой усидеть на этих заседаниях и быть немым свидетелем того, как топчут ногами дружбу народов антигитлеровской коалиции, скрепленную солдатской кровью. Однажды, внимая дискуссии дипломатов, я даже не выдержал, — подал своего рода реплику.
Это было в Люксембургском дворце, на заседании одного из комитетов Парижской Мирной конференции. Делегаты сидели вокруг продолговатого стола в середине зала, корреспонденты — вдоль стен. Ораторствовал американский делегат, — он отпустил пренебрежительную фразу о жертвах, понесенных в войне советским народом. Рядом с моим стулом, стояли, прислоненные к стене, костыли: ампутационный рубец на раненой ноге зажил у меня только через год. Каюсь, я легонько толкнул костыли локтем: они грохнули о пол и с шиком прокатились через весь зал по навощенному паркету. Не знаю, дошел ли этот намек до американского оратора, но коллеги-журналисты меня поняли…
В определении послевоенной политики Запада Англия сыграла печальную роль. Ее правящие круги панически боялись, что Советский Союз и Соединенные Штаты договорятся о сотрудничестве через голову Англии. И вот Уинстон Черчилль отправился за океан, в Фултон, чтобы произнести антисоветскую речь перед избранной аудиторией, среди которой находился и президент Трумэн. Историю «холодной войны» принято датировать именно с фултонской речи Черчилля.
На парламентских выборах 1945 года лейбористская партия завоевала большинство голосов, выдвинув программу, в которой говорилось, что только социализм служит надежной гарантией против возрождения фашизма и обеспечит народам мир, свободу и процветание. Придя к власти, лейбористские лидеры перечеркнули эту программу, а министр иностранных дел Бевин не пожалел усилий для разжигания «холодной войны». Даже такой небеспристрастный наблюдатель, как американский журналист Уолтер Липман, с его атлантическими симпатиями и связями, писал, подводя итоги внешней политики лейбористского кабинета: «Курс г-на Бевина… не соответствовал обещаниям и доктринам английской лейбористской партии. Он сводился к продолжению политики, которую форейн оффис проводил до него, к верности установкам Черчилля и понаторевших в делах чиновников форейн оффиса».
Именно в бытность Бевина министром иностранных дел понаторевшие в делах чиновники форейн оффиса нанесли смертельный удар рожденному в военные годы англо-советскому договору о сотрудничестве и взаимной помощи после войны. Договор предусматривал взаимные обязательства. Советский Союз и Англия договорились сотрудничать в организации европейской безопасности; они обязались не заключать союзов, направленных против другой договаривающейся стороны. Англия свела на нет этот договор. Вопреки взятым обязательствам, она стала одним из основных участников НАТО — коалиции, направленной против Советского Союза.
Известный дипломат сэр Уильям Хэйтер пишет в своей книге «Дипломатия великих держав», что бри-тапской дипломатии «присуща консервативность, поскольку все перемены в существующем положении и в нынешнем мировом равновесии сил направлены во вред британским интересам». Курьезное пояснение! По Хэйтеру получается, что британская дипломатия призвана бороться против всяких перемен в современном мире. Однако бороться против происходящих в мире перемен — безнадежное дело.
Английская внешняя политика барахтается в заколдованном кругу безнадежно устаревших концепций. Снова, как и прежде, доктрина «равновесия сил» объявляется венцом дипломатической премудрости. Дуглас-Хьюм в бытность министром иностранных дел так определил основную концепцию британской дипломатии: «Лучшим и, возможно, единственным средством обеспечения мира является сохранение равновесия сил. Простой факт заключается в том, что мир сохраняется равновесием сил».
Во имя «равновесия сил» Англия помогла снова встать на ноги германскому милитаризму. Западногерманские милитаристы не забыли девиза кайзеровской Германии: «Боже, накажи Англию!» В своем кругу вояки с Рейна, уцелевшие в двух мировых войнах, по-прежнему называют Англию «дер эрбфейнд» — кровный враг. И все-таки английские кредиты наряду с американскими обеспечили восстановление военной промышленности Рейна и Рура, и западногерманский бундесвер, поставленный под командование бывших гитлеровских генералов, уже сейчас стал сильнее английской сухопутной армии.
При последних судорогах гитлеровской империи германские милитаристы мечтали: в будущем они «переиграют» войну за мировое господство. Имеются сведения, что начиная с конца 1943 года германский генеральный штаб взялся за разработку планов третьей мировой войны. 26 января 1945 года Геббельс писал в своей газете «Дас рейх»: «В конце концов, мир не так уж просто устроен, что победа всегда есть победа, а поражение всегда является поражением». Но даже Геббельсу в его самых диких мечтах не мерещилось, что через каких-нибудь полтора десятка лет после окончания войны германские войска будут иметь базы на Британских островах, а германский генерал, заняв ответственнейший пост в новом военно-политическом блоке, станет разрабатывать стратегические планы для Соединенных Штатов, Англии и всего капиталистического Запада.
В самой Англии критика такого политического курса раздается не только в прогрессивном лагере. По случаю годовщины начала войны с гитлеровской Германией консервативная лондонская газета «Ивнинг стандард» писала: «Нам говорят сейчас, что мы должны забыть о войне и объединиться с немцами в Европе. Быть может, в этих призывах к забвению и была бы какая-то доля обоснованности, пусть небольшая, если бы не тот факт, что лица, руководящие сейчас германскими делами, — это в основном те же самые люди, которые четверть века назад орали «Зиг хайль!» на улицах Германии. Дважды на протяжении жизни одного поколения Германия ввергала Европу в войну. Даже на этом этапе истории немцы все еще посматривают на районы за линией Одер — Нейсе, которые им угодно называть «утраченные территории». Вряд ли приходится сомневаться, что для возвращения этих территории многие были бы готовы снова пойти на риск мировой катастрофы. Таковы факты, которые следует помнить 3 сентября. Ибо если о них будет помнить достаточное число людей, немцам не удастся снова опустошить Европу».
Если так рассуждает консервативная газета, то легко себе представить, что на уме у рядового англичанина, не позабывшего ни Дюнкерка, ни «блица». В беседе по душам он не скрывает неприязни к боннской Германии. Один консервативно настроенный джентльмен говорил мне:
— Тут уж мы надеемся на вас в Советском Союзе. Вы не дадите разгуляться этим сумасшедшим в Бонне… Что касается нас, — добавил он немного смущенно, — мы ничего не можем поделать: Англию связывает партнерство с Соединенными Штатами, а в Вашингтоне на германский вопрос смотрят иначе, чем в Лондоне.
Партнерство с Соединенными Штатами! Исчерпав все аргументы в защиту своей политики, представители английских правящих кругов неизменно ссылаются на «американо-британское партнерство», на «единство народов, говорящих на английском языке», без которого Англии — крышка. Но у рядового англичанина в большинстве случаев свои взгляды на этот счет.
Известный английский литератор, человек наблюдательный и острый на язык, спросил меня:
— Хотите знать, почему мы, англичане, с таким восторгом встречали вашего Гагарина, что официальная программа встречи была опрокинута и от нее ничего не осталось?
Поделиться книгой: