Я пел прошлой ночью для монстра

Я посмотрел ему в глаза. Не серые. Совсем не такие, как у мамы.

Я мог бы вечность смотреть на его лицо.

— Адам?

— Да, Зак?

— Помнишь тот мой сон, в котором я ухожу с отцом и бутылкой?

— Помню.

— Я знаю, что олицетворяет в нем мой отец. Смерть. И я знаю, что олицетворяет Рафаэль. Жизнь. В том сне я выбирал смерть. Я же хочу выбрать жизнь, Адам. Я любил отца, но я должен его отпустить. Это нормально, Адам? Могу я это сделать?

— Да, Зак, это нормально. Ты должен его отпустить.

— Но я чувствую себя виноватым… за то, что не выбираю отца.

— Твой отец мертв, Зак. И знаешь что еще? Ты любил отца, поэтому и чувствуешь себя виноватым за то, что хочешь выбрать во сне Рафаэля. Но ведь это говорит о том, что у тебя есть сердце, Зак. И оно бьется. Твое сердце бьется. Ты только представь себе это, Зак.

Адам. Его улыбка переворачивает мне душу. В хорошем смысле. В хорошем, прекрасном смысле.

Воспоминания

С этими зависимостями есть одна большая проблема — одна зависимость сменяет другую, и так постоянно. Я это к тому, что у меня новая зависимость: воспоминания. Я не шучу. Это так странно, необычно и непривычно — желать вспоминать. И это вызывает и плохие, и хорошие чувства. Плохие, по той простой причине, что в прошлом случались плохие вещи. Хорошие, потому что воспоминания помогают мне избавиться от всех этих плохих вещей, освободить мое тело от них. Вот такие у меня сейчас мысли: мое тело, мой разум и сердце были самой настоящей свалкой с огромной кучей хлама и мусора. А теперь… я прибираюсь.

И это причиняет боль.

Я все еще задаюсь вопросом: сколько же слез умещается в человеке?

Все это хорошо. Все это мне на пользу, — повторяю я себе.

Так что я вспоминаю. Вспоминаю, вспоминаю и вспоминаю.

Когда пистолет в руках брата выстрелил, мое сердце остановилось. А когда я открыл глаза и увидел его с простреленной головой, меня просто… перемкнуло. Я смутно помню, как выбежал из комнаты, помню, как залпом выпил бутылку бурбона. Как, обшарив шкаф, нашел еще одну бутылку. Помню, как носился по дому. Помню, как выбежал из дома, а потом прибежал обратно и целовал маму с отцом. Я целовал их и целовал. Я совершенно обезумел. Я понимал, что схожу с ума, но не знал, что делать.

Я убежал.

Просто убежал.

Не помню, сколько дней я потерянно бродил по улицам. Пьяный. Помню, как очнулся на обочине дороги. Помню охватившее меня ощущение — что я больше не живу в своем собственном теле. Поднималась заря, дорога была пуста, и мне было холодно. Боже, мне было так холодно. Помню, как мне стало очень плохо, меня била крупная дрожь и, клянусь, мне тогда привиделся монстр. Так я и лежал на обочине дороги.

Я помню больницу.

А потом я очутился здесь. В кабинке номер девять кровати номер три.

Я все смотрю и смотрю на свои руки. Это мои руки. Прижимаю ладони к сердцу. Это мое сердце.

Я не умер.

Не умер, и это значит, что я все еще дышу.

Я все еще дышу, и это значит, что мое сердце все еще бьется.

Мое сердце все еще бьется, и это значит, что я жив.

Глава 15

Слово «изменения» на моем сердце

1

Групповое занятие прошло замечательно. Я первым начал Разбор и признался в том, что хранил два секрета:

— Я читал дневник Рафаэля, когда никого не было рядом, и я ненавидел свою семью. Я знаю, что говорил, что люблю их, и это правда, но в то же время я их ненавидел. Вот два моих секрета. О, и у меня есть еще один секрет — я очень скучаю по Рафаэлю. — Я все это проговорил, не отрывая взгляда от пола.

Шейла, Мэгги, Лиззи и Келли захлопали в ладоши. Ну, вроде как поаплодировали мне.

— Эй, это что еще за аплодисменты? — спросил я.

— Ты никогда не признавался ни в одном своем секрете, — ответила Лиззи.

— У меня их полно, — признался я.

— Да, это так, — подтрунила Лиззи, и мы с ней рассмеялись.

— Простите, что так отвратно вел себя в группе, — извинился я.

Адам был молчалив, но когда я взглянул на него, то увидел, что он улыбается. Улыбка у него что надо.

Это был первый раз, когда я радовался общению в группе. Радовался. Раньше мне это не нравилось. Никогда. Мэгги принесла свои рисунки, и они мне очень понравились. И, кажется, я много говорил — принимал участие в их обсуждении. Это было здорово. Занятие было здоровским. Мы все говорили, шутили, смеялись, и Адам подошел к доске и написал: СЧАСТЛИВЫЕ МОМЕНТЫ.

Я пытался вспомнить, какие же счастливые моменты были в моей жизни, и мне разное пришло на ум. Я подумал о друзьях, с которыми напивался в стельку, и о том, что считал, будто хорошо провожу с ними время. Наверное, не так уж это было и хорошо. Я мысленно видел перед собой их лица, их имена пробегали по сознанию, в котором царил бардак, и дно которого всё еще усеивали бумажные клочки. Антонио, Глория, Томми, Митци, Альберт. Может быть, я их любил. Наверное, да — просто как-то по-своему. На самом деле я ничего не знаю о любви и о том, как принимать ее и отдавать.

Но я вдруг понял, что ни они не делали меня счастливым, ни я их. Все что мы делали — упивались и укуривались до бессознательного состояния. Счастье тут и рядом не стояло. Раньше я никогда не задумывался о том, что счастливых мгновений в моей жизни было не так уж и много. Я попробовал их перечислить, и вот что у меня получилось:

Мое семнадцатилетие, когда мы с отцом ходили в пустыню.

Первый раз, когда мистер Гарсия сыграл мне на трубе.

Ночь, когда Рафаэль спел мне «Летний день».

День, когда я рассказал Адаму свою историю.

Четыре счастливых момента в моей жизни. Четыре. Но мне только восемнадцать, так что может это ничего.

Но «ничего» — это еще не хорошо. Я знаю это.

Я посмотрел на то, что успел написать на доске Адам. Ни у кого из группы список не был длинным. Но у всех что-то было. Все знали, что такое счастье. Даже печальные и потрепанные жизнью люди знают, что такое счастье. Адам посмотрел на то, что вышло, и слегка улыбнулся.

— Хорошо, — сказал он. — Давайте перейдем к числам.

Ох уж этот Адам. Страсть как обожает что-то подсчитывать и высчитывать.

— По шкале счастья от одного до десяти — насколько вы счастливы? Десятка — очень счастливы, единица — ну, не очень счастливы. — Он взглянул на Эмита.

— Дай подумать… я бы сказал — четверка.

Адам написал цифру четыре возле его имени.

— Лиззи?

— Семерка.

— Семерка? Отличная работа. Келли?

— Смотря в какой день.

— Логично. И что ты можешь сказать о сегодняшнем дне?

— Шестерка.

— Шестерка — это хороший день для тебя?

— Шестерка — превосходный день для меня.

Адам кивнул и написал цифру шесть возле ее имени.

— Мэгги?

— Четверка.

— Четверка? Ты работаешь над этим?

Она передернула плечами.

— Анни?

— Точно пятерка.

— Пятерка? Хорошо.

— Зак?

— Я не уверен. Думаю, мне становится лучше.

Адам молча ждал.

— Шестерка. Да, шестерка.

Возле моего имени появилась цифра шесть.

— Вы это заметили? — спросил Адам с насмешкой в голосе. — Нет ни восьмерки, ни девятки, ни десятки.

— Приятель, мы же находимся тут. Чего ты еще ожидал? — спросил Эмит.

— Да, вы тут, — согласился Адам, что вызвало у нас у всех смех. Затем написал на доске: ЧТО МНЕ НУЖНО ДЛЯ СЧАСТЬЯ?

— Хороший вопрос, — заметила Лиззи.

— Я пришел сюда не для того, чтобы стать счастливым, — проворчал Эмит. — Я пришел сюда, чтобы избавиться от зависимости.

— Если бы ты был счастлив, у тебя была бы такая зависимость?

— Не знаю.

— А я предполагаю, что знаешь.

— Никто не счастлив.

Все посмотрели на Келли.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Адам.

— То что и сказала. Никто не счастлив. Почему мы должны отличаться ото всех?

— Значит, счастье невозможно?

— Невозможно. Во всяком случае, для меня.

— Ты уверена?

— Мне плевать на счастье.

Адам задумался.

— Есть тут кто-нибудь еще, кому плевать на счастье?

Я покрутил этот вопрос у себя в голове. «Мне не плевать», — сказал я. Сказал про себя. И еще мне хотелось добавить: «Раньше у меня была по шкале счастья единица. Теперь шестерка. Мне уже лучше».

Я подумал о Рафаэле. Какую бы цифру он назвал? Я представил, как он говорит: «Девятка. У меня девятка по шкале счастья». Затем представил, как он обращается к Келли: «Это неправда — то, что ты говоришь о счастье. Счастье — самая важная вещь на свете». И почему я вижу Рафаэля, говорящего с группой? Все-таки тяжело меняться.

2

Я решил пройтись, и ноги принесли меня к дереву Рафэля. Дереву, которому он дал имя Зак. Я внимательно рассмотрел его. Погнутое и жутко скрюченное. Но очень красивое. Мне пришла в голову мысль, и я вернулся в кабинку за альбомом. Все утро я провел перед деревом, рисуя и рисуя, пока не закончил картину.

Я пошлю ее Рафаэлю.

Я лег на землю и посмотрел в небо. Я был счастлив, сам не знаю, почему. Но в то же время мне было страшно. Может, меня страшило счастье? Или может, мне было страшно, потому что я не знал, куда идти после того, как уйду отсюда? Куда мне идти? Домой? Одному? Я не знал, как жить одному.

У меня есть тетя, — вспомнил я. Мамина сестра. У нее, как и у мамы, агорафобия. У нее очень милый дом, из которого она никогда не выходит. Я ничего не знаю о ней кроме того, что она не очень-то любит людей. Я встречался с ней только раз. Мы навещали ее, когда я был еще ребенком. Она взглянула на меня, потом на маму и сказала: «Что ж, по крайней мере у него нет блох». Так и сказала.