Я пел прошлой ночью для монстра

— Спорю, что ты пил один.

— Только так и больше никак. Так меня никто не отвлекал. — Рафаэль рассмеялся смехом, означавшим грусть. — Я не пил целый день.

— И теперь не будешь пить всю жизнь, да?

— Я знаю, что ты зол на весь мир. И знаю, что ты имеешь на это право.

— Я живу в гребаном мире расистов.

— Это так.

— Ты тоже живешь в этом мире, приятель. И что ты, блять, делаешь при этом?

— Говорю с тобой.

Это вызвало у Эмита смех. Приятный смех. Хороший смех. Мне он показался именно таким, не знаю почему. Сам того не сознавая, я засмеялся вместе с ним.

— Ты там тоже проснулся, приятель?

— Да, — ответил я.

— Ты тихоня.

— Что-то типа того.

— Тебе нравится здесь, Зак?

Я дал вопросу Эмита несколько секунд повисеть в воздухе.

— Здесь хорошо.

— И что здесь нахуй хорошего?

— Кормят хорошо.

Рафаэль с Эмитом засмеялись. От души. И я вместе с ними.

Не знаю, как долго мы смеялись, но, кажется, довольно долго. А затем снова наступили тишина и безмолвие. От лампы Рафаэля шел теплый свет, и в нем вся комната казалась нарисованной. Она казалась странной картиной, рассказывающей свою историю — и чтобы понять, о чем эта история, к этой картине нужно было внимательно приглядеться.

2

Люблю выходные. Тут у нас как в школе — утром занятие с группой, потом еще два занятия, обед, и парочка занятий дневных.

Мы полны злости, поэтому у нас есть занятия по избавлению от злости.

Мы зависимы, поэтому у нас есть занятия по избавлению от зависимости.

Мы созависимы, поэтому у нас есть занятия по избавлению от созависимости.

Дважды в неделю у нас арт-терапия. Есть и другие занятия. Например такие, на которых мы должны разыгрывать сценки и роли — ненавижу их. Ненавижу. Трижды в неделю по вечерам у нас общие встречи. «Привет всем, я Зак, я алкоголик». Выходные — это куча времени на то, чтобы сделать домашнее задание, покурить и почитать. Люблю выходные.

Когда я проснулся утром в субботу, Рафаэля с Эмитом уже не было. Я сделал глубокий вдох, затем еще один и еще. Это напомнило мне о том, что днем у меня дыхательная гимнастика с Сюзан. Я чувствовал себя разбитым. Хотелось заползти обратно в постель и уснуть. Я бросил взгляд на часы — 8.20 утра. По выходным нам разрешается спать до полдевятого, потом мы должны вставать. Если я снова залезу в постель, один из здешних сотрудников придет, постучит в дверь, улыбнется и вежливо скажет: «Пора вставать». Не выношу этого.

Я не мог решить, что сначала сделать — покурить или принять душ. Остановился на душе. Вытираясь, я посмотрел на себя в зеркало. На шрам под правым соском. Коснулся его пальцами, и нахлынули воспоминания. Мой брат вжимает меня спиной в пол, в его руке кусок стекла. Я могу порезать тебя. Я могу порезать тебя. Острый край стекла проходится по моей правой груди. Мне шесть лет. Я кричу. В комнату вбегает отец.

Он не повез меня в больницу. Промыл рану и заклеил ее клейкими полосками, которые заменяют швы. Дал мне одну из маминых таблеток, и я уснул.

3

Я знал, что буду делать дальше — отдаваться во власть своей новой зависимости. Читать дневник Рафаэля. Он же уходит. Заберет свои слова и свой голос с собой, и у меня останутся лишь мои мысли. Я взял его дневник и прочел последнюю запись:

Я верю в то, что в жизни каждого человека есть определяющие ее моменты. И в каждый из них мы переживаем смерть. Я умер здесь, и уже не важно, зачем я пришел сюда изначально. Но здесь произошло так же нечто более важное, чем моя смерть. Не знаю, как описать это. Могу лишь сказать, что никогда еще не ощущал себя настолько живым. Никогда. Никогда до этих пор я не чувствовал себя в ладу со своим собственным телом. Мое тело — это мой дом. Я продолжаю повторять себе это. Для меня эти слова равносильны чуду. Не знаю, какой будет моя дальнейшая жизнь и что принесут мне новые дни, знаю только, что я счастлив и в моем сердце — покой. Я знаю, что не могу больше жить в разочаровании. Я жил в нем всю свою жизнь. Я отказываюсь от алкоголя, который использовал в качестве лекарства. Я выбрал извилистую дорогу, ведущую в страну зрелости. Мне понадобится время на то, чтобы найти себя снова в этом мире. Мне придется преодолеть много трудностей. Но я больше не буду убегать.

Я чувствую себя цельным. Я в ладу с собой.

До приезда сюда мне хотелось уйти в пустыню и там умереть. Теперь же я хочу только жить. Хочу снова и снова писать эти слова. Произносить их и слышать, как они прекрасны и весомы. Я хочу жить. Вот и все, что я знаю сегодня. Я хочу жить.

Я чувствовал себя вором, крадущим эти слова Рафаэля. Мне было стыдно, но в то же время хотелось забрать их себе и сохранить где-то внутри, чтобы ощутить то же, что ощущал Рафаэль.

Рафаэль пришел сюда душевно сломленным. Сейчас он был другим. Шарки ушел прежде, чем смог помочь себе. Может быть, то, что сделал Рафаэль, слишком тяжело, больно и почти невозможно совершить.

Выдержу ли я? Смогу ли с полной уверенностью сказать то, что написал Рафаэль: я хочу жить?

Я знаю, что не отпускаю себя. Знаю, что все еще живу в маленькой, темной комнате. Но в этой комнате есть дверь. И окно. И я вижу за ним небеса.

4

В понедельник утром я подождал, когда Рафаэль с Эмитом уйдут из кабинки, затем встал. Я подошел к столу Рафаэля за его дневником и обнаружил, что того нет. Это было все равно что искать отцовские бутылки с бурбоном и не найти ни одной. Я не знал, что делать, и ко мне тут же вернулась миссис Тревожность. Я ненавидел Рафаэля. Я не мог дышать, и мысли в голове неслись вскачь. Я сел за свой стол и заставил себя делать медленные вдохи и выдохи. Сюзан сказала, что у меня получится успокоиться, если я сосредоточусь на дыхании.

Поэтому я сосредоточился.

Я делал вдох и делал выдох. Я пытался наполнить себя вдохом с ног до головы. Через несколько минут я почувствовал, что немного успокоился. Взял блокнот и начал писать:

Рафаэль завтра уезжает. Возвращается туда, откуда бы он там не пришел. Он живет в Лос-Анджелесе, хотя и шутит, что там, по правде сказать, никто не живет. Все лишь находятся в вечном движении. Не очень смешная шутка. Рафаэль завтра уезжает. Рафаэль завтра уезжает. Шарки нет с нами. Может быть, он уже мертв. Марк вернулся к своему тоскливому супружеству. Шарки вернулся на улицу. Рафаэль возвращается домой. Он собирается вести трезвый образ жизни и продолжать писать. Он сказал, что хочет написать роман. Я спросил его: о чем? Об этом месте, — ответил он. Я знаю, что он пошутил, но мне бы хотелось, чтобы он и правда написал роман об этом месте, потому что если он это сделает, значит, будет помнить обо мне, значит, я буду у него в голове, а я хочу жить у него в голове, хочу оставаться в ней живым.

Я закрыл блокнот. Мне было слишком печально, чтобы писать что-то еще.

На занятии в группе я почти ничего не говорил. Мой Разбор был донельзя простым:

— Никакой лжи, — сказал я, и это была ложь. — Никаких секретов. — И это тоже была ложь.

Не знаю, что дальше происходило в группе. Я сидел, приклеившись взглядом к полу. Адам спросил, не хочу ли я сказать что-нибудь Лиззи в ответ на что-то сказанное ей. Я помотал головой — «нет». Я почти не слышал обсуждение картины Эмита, на которой он изобразил свою зависимость. Адам спросил, не хочу ли я сказать что-нибудь Эмиту. Я помотал головой — «нет».

В конце занятия мы все как обычно взялись за руки. Когда Рафаэль потянулся рукой к моей руке, я помотал головой — «нет». Нет. Я ни хуя не хочу держать тебя за руку. Это я передал ему своим взглядом, скрестил руки на груди и уставился в пол.

В этот день я не пошел больше ни на одно занятие.

Я торчал в кабинке номер девять и пялился в календарь.

Я лежал на постели и пытался отрешиться от всего. Я могу это сделать. Я могу отрешаться. Могу отключаться. Я знаю, как это сделать. Это талант. Это искусство.

В комнату зашел один из медпомощников.

— Ты должен ходить на занятия, — твердо сказал он и подождал какого-либо ответа с моей стороны.

Я безучастно посмотрел на него.

— Ты знаешь, что пропускать занятия нельзя. Последствия неизбежны.

Мне пришло в голову, что я могу броситься на этого парня, побить его, как бил автомобильные стекла. Мне даже не нужна для этого бита. Черт, она мне нахер не нужна. Я просто могу броситься на него и поколотить. Меня выкинут отсюда. Я уйду и… и что потом?

Парень наконец-то ушел.

Это хорошо. Психотерапевты точно меня беспокоить не будут. Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох, затем еще один, и еще один. Я так и уснул, глубоко дыша. Проснулся я ночью. Эмит за своим столом что-то рисовал.

Рафаэль собирался.

Я молча наблюдал за ними. Рафаэль поднял взгляд и заметил, что я не сплю.

— Привет, — сказал он.

Я махнул ему рукой.

— Хочешь поговорить об этом?

— О чем?

— Сам знаешь о чем.

— Нет.

— Могу я тебе кое-что сказать?

— Могу я тебя остановить?

— Ты ведешь себя как пятилетний ребенок.

— А ты прям знаешь, как они себя ведут.

— Я знаю. Знаю. — Его лицо ожесточилось. — Они отказываются говорить — вот что делают пятилетние дети, когда злятся.

— Я не злюсь.

Эмит воззрился на меня поверх стола.

— Злишься. И не хило так злишься.

— Иди на хуй, Эмит.

Он засмеялся.

— Иди туда же, Зак.

Рафаэль одарил нас обоих хмурым взглядом.

— Поговори, Зак. Поговори со мной.

— Не указывай мне, что делать.

Рафаэль покачал головой.

— Я завтра уезжаю, Зак.

Я отвернулся, уткнувшись в стену. Мне хотелось, чтобы все слова этого мира исчезли. Хотелось, чтобы исчезли и все лица, к которым я когда-либо что-либо чувствовал.

Я уснул.

Мне снилось, что Рафаэль сидит в изножье моей кровати. Он тихо пел, и я не разжимал век. Проснувшись, я открыл глаза, но Рафаэля рядом не было.

Я встал, надел ботинки, проверил, есть ли в кармане куртки сигареты, и направился в курительную яму.

Поднялся холодный ветер. Остались ли у этой зимы еще бури? Меня не оставляли мысли о Шарки. Где он сейчас? Вернулся домой, угодил в тюрьму за то, что украл отцовские деньги, или сидит в бильярдной, подбивая какого-нибудь дурилу сыграть с ним в бильярд?

Куда поедет Рафаэль?

Почему я не могу заставить себя поговорить с ним?

Почти дойдя до курительной ямы, я увидел, что там кто-то стоит. На секунду мне почудилось, что это мой брат, и мое сердце бешено заколотилось. Я застыл на месте, затем сделал еще несколько шагов. Это был Эмит. Сердце сбавило темп.

Я достал сигарету и прикурил.

— Поздновато ты встал.

— Долго заснуть не мог. Так ты у нас снова говоришь, м?

— Вообще-то я не очень говорливый.

— А мне так не показалось, когда ты рассказывал свою историю.

— Я не люблю говорить. Я, как бы это сказать… не умею выражать свои мысли.

— Ну ты и гонишь. Ты меня убиваешь, Зак.

— Я не гоню.

— А как иначе это назвать? Ты просто охуеть как не хочешь говорить о том, что у тебя внутри.

— О, а ты прям обожаешь об этом говорить.