Я пел прошлой ночью для монстра

По его лицу опять текли слезы. Он плакал, и у меня разрывалось сердце. Вот что происходит с тобой, когда ты рассказываешь свою историю — ты истязаешь себя. Неважно, что все это происходило с тобой годы назад, потому что ты переживаешь это снова, сейчас. Поэтому-то я и не хочу рассказывать свою историю. Не хочу ощущать все заново в этом «сейчас». Нет уж, черт возьми, мне это точно не нужно.

Рафаэль снова отпил воды из бутылки.

Какой бы была его жизнь, если бы у него были дети? Я знаю, что у него нет детей — он сам мне сказал. Жаль, он был бы хорошим отцом, потому что он добрый. И хотя где-то глубоко внутри он немного зол, он еще и необыкновенно нежен. Он в чем-то жесткий, а в чем-то мягкий, и нежная, мягкая сторона его натуры сильнее жесткой и злой. Может быть, я горожу бессмыслицу, откуда мне, на хрен, знать. И, боже, как же я надеюсь, что в истории Рафаэля будет хоть что-то хорошее, потому что мне очень нравится Рафаэль…

— … и, черт, как же я был напуган. Я не знал, что делать. Мне было восемнадцать, но я ничего не знал о том, как жить самостоятельно. Я устроился на работу в службу обслуживания зданий, и дядя разрешил мне пожить у них с тетей до конца лета, чтобы я смог скопить немного денег. Затем я переехал в паршивую однокомнатную квартиру и устроился на вторую работу — и это было хорошо, у меня не оставалось времени на выпивку. Я работал семь дней в неделю, читал книги и курил. Такова была моя жизнь. Вот только в действительности я жил у себя в голове, в своем собственном сознании.

— К концу этих двух лет я поднакопил достаточно денег на учебу в университете, хотя понятия не имел, что нужно сделать, чтобы туда попасть. В школе я учился на отлично — не знаю, как мне это удавалось, ведь я ненавидел школу. Не буду вдаваться в подробности, в конечном итоге я поступил в университет и даже получил стипендию. Годы в колледже прошли словно в тумане — я много пил, учился, проводил время с теми, кто любил промочить горло, а потом просто получил диплом.

— Я поехал в Калифорнию с мыслью стать писателем. Питье и писательство — единственное, что я умел делать. Не знаю, почему я подумал о Калифорнии, но мне было двадцать четыре и эта идея в то время показалась неплохой. Приехал я туда без гроша в кармане и сразу же пошел искать работу. Однажды вечером я выпивал в баре и разговорился с парнем, работавшим декоратором на Студии Юниверсалс. Я сказал ему, что хочу писать сценарии к фильмам, что было полной ложью. До этого момента мне вообще не приходило в голову быть сценаристом. Мы с этим парнем, Мэттом, напились и проговорили всю ночь. Он сказал, что если я хочу устроиться в студию декоратором, то он может мне помочь. Он дал мне свой номер телефона, и я перезвонил ему через пару дней.

— Мы встретились, и все пошло как-то странно. Он сказал, что если я с ним пересплю, то он сделает так, что меня возьмут на работу. Я спросил, откуда мне знать, что он выполнит обещанное. Тогда он вытащил бланк анкеты для поступления на работу. «Нам нужны люди, — сказал он. — И сейчас открыто две вакансии». Я заполнил бланк, и он сказал, что на следующий день покажет мне студию, но если я не пересплю с ним, то он сделает все, чтобы я работу не получил. Он и правда показал мне студию и даже представил своему боссу. В общем, я подумал, что может быть, Мэтт не обманывает меня. К моему великому стыду я переспал с этим мужчиной. Я ничего не чувствовал — просто позволял ему делать со мной то, что он хочет. Все было как с дядей Висенте. Вместо меня под ним лежала пустая оболочка. Я ничего не чувствовал, я ушел от реальности.

— Я действительно получил работу, и если Мэтт хотел переспать со мной, я не отказывал ему. Я понимал, что практически занимаюсь проституцией, но мне было плевать. Это длилось недолго. Мэтт нашел нового парня, что меня нисколько не тронуло. Мэтт нравился этому новому парню, к тому же и сам Мэтт понял, что у нас с ним нечего не склеится. Мне была по душе моя работа, и мне так много платили, что я сам себе казался богатым. Я старался поменьше пить и мне это удавалось. Я освоил работу декоратора, подружился с кое-какими людьми и через несколько лет стал потихоньку пробиваться в сценаристы. Это заняло у меня семь лет, но я стал сценаристом. Нет, я не написал ничего значимого — сценарий туда, сценарий сюда. Но я этим жил, и это и хорошая новость, и плохая. Для написания сценариев мне приходилось хорошенько набираться, и я с одинаковой страстью отдавался и писательству, и пьянству.

3

Рафаэль не остановился на этом, он еще некоторое время рассказывал о своем пьянстве, работе и неудавшейся женитьбе. Все это звучало очень печально. Но главное-то было в том, что Рафаэль многого добился и стал тем, кем стал. Этот парень, кажется, прочитал все, что только можно — я это вижу, когда мы о чем-то говорим. Он знает кучу вещей. Рафаэль не какой-то наемный писака, зарабатывающий бешеные бабки в Голливуде написанием разного рода дерьма. Он считает себя таковым, но это не так. Он настоящий, и он всегда был по-настоящему одинок. Да, он алкоголик — это правда, и это проблема, но я не вижу в нем психически искалеченного парня, которого насиловал ублюдочный дядя. Я ненавижу его дядю. На полном серьезе — ненавижу. Но, не знаю почему, не вижу в Рафаэле несчастного забитого мужчину. Он сильнее всей этой боли. Вот что я вижу. Может быть, я хочу это видеть. Откуда мне, к чертям, знать?

Я знаю, что Рафаэль думал о том, чтобы покончить с собой. Он сказал мне об этом как-то ночью, когда мы не могли уснуть и все говорили и говорили. Вообще-то это я завел об этом разговор.

— Ты когда-нибудь думал о том, чтобы покончить с собой? — спросил я.

— Да, — ответил он.

— Расскажи.

Поколебавшись немного, он почти шепотом рассказал мне эту историю.

— Бывало, я представлял себе, как еду по Мохаве, останавливаю машину, раздеваюсь и направляюсь в пустыню — иду, и горячий песок обжигает мне стопы. Я представлял, как иду и иду, пока не начинаю гореть — внутри и снаружи. Представлял, как мое тело лежит на пустынном песке, мертвое. Я хранил эту картинку у себя в голове и думал: да, это то, что я заслуживаю. Заслуживаю подобной смерти.

Я долгое время молчал, затем спросил его:

— Так почему же ты этого не сделал?

— Потому что вместо этого пришел сюда, — ответил он.

— Почему?

— Потому что я решил, что хочу жить.

И он улыбнулся. Я тогда подумал, что ни у кого в мире нет такой потрясающей улыбки, как у него. Иногда я теряюсь и не могу понять, что реально, а что — нет. Но в тот момент я понял, что Рафаэль — самый реальный человек, которого я когда-либо знал.

Я сидел и думал о тех вещах, о которых мы с Рафаэлем говорили, и вдруг понял, что он закончил рассказывать свою историю. В комнате стояла тишина. Наверное, это дань уважения. Мир нещадно нас всех потрепал, и мы говорили об этом — ну ладно, сам я не говорил, но Рафаэль-то с другими говорили — и, черт, это стоило уважения. Поэтому мы все молчали.

Иногда Адам задает вопросы до того, как на рассказанную историю откликнется кто-то из группы, иногда ждет. Сегодня он ждать не стал.

— Давай вернемся немного назад, — сказал он. — Ты почти ничего не рассказал о своей женитьбе. Сколько лет, ты сказал, вы были женаты?

— Почти пятнадцать.

— Это долгий срок.

— Да, — выдохнул Рафаэль, и по его щекам снова потекли слезы. — Я причинил ей боль. Не могу об этом говорить. Не могу, — сказал он и зарыдал.

Это было невыносимо. Я хотел, чтобы все это закончилось, хотел чтобы Адам наконец дал отбой. Мне было так плохо, что я не в состоянии был слушать что-то еще. И я знал, что скоро отключусь. Адам называет это абстрагированием. Мне насрать, как это называется, когда я не могу оставаться тут, когда мне нужно от всего отрешиться, и я знаю, как это сделать. Тем и хорошо забытье. Тем и хорошо абстрагирование. Они помогают мне выжить. Так что в этом плохого?

Но, может быть, жить — не значит выживать?

После группового занятия я пошел бродить по округе, наплевав на то, что должен был присутствовать на другом занятии. Мне хотелось побыть одному и подышать воздухом. Можете называть это замыканием в себе, мне все равно — порой мне необходимо побыть какое-то время наедине с собой.

Было довольно странно бродить трезвым. До приезда сюда каждый мой поход на улицу проходил за компанию с бурбоном. А сейчас у меня с собой был только я сам. И мне это начинало нравиться. Так я мог думать. И не плакать. От слез все равно легче не становилось.

Так что я просто гулял. Один. Наверное, одиночество — тоже своего рода зависимость. Кругом только деревья и кусты — красота. Немного побродив, я решил войти в лабиринт. У нас тут есть лабиринт, который призван успокаивать, если войдешь в него и сядешь посередине. Мне он нравится, я вижу в нем смысл. Вот в дыхательной гимнастике я его не вижу, в отличие от всех остальных.

Это Адам предложил мне ходить в лабиринт. Сказал, что нужно направляться к его центру с каким-то намерением, думая о чем-то определенном.

Я думал о Рафаэле — теперь я знал гораздо больше о его монстре. Затем начал думать о своем собственном монстре. Рафаэль всю свою жизнь читает монстру истории. Он читает их для того, чтобы тот его не поглотил. Может быть, я делаю то же самое?

Я вошел в лабиринт, сосредоточившись мыслями на своем монстре.

Что нужно этому монстру?

Что мне дать ему, чтобы он оставил меня в покое?

Воспоминания

Я уставился на дату в своем календаре. 2 февраля.

Посчитал, сколько дней я здесь нахожусь. Здесь — в месте, которое должно меня излечить. Мне все еще хочется выпить.

Ладно, может быть, я действительно алкоголик.

Ведь если бы я не был алкоголиком, то мне бы не хотелось так пить. Ну да, мне всего восемнадцать, может я еще даже школу не закончил. Только штука в том, что «зависимости» не зависят от возраста и школы. Может быть, Адам и прав.

Я тут уже тридцать три дня. Какой бы моя жизнь не была раньше, теперь у меня есть только это место. Только кабинка номер девять.

Да и что такое прошлое? Для чего оно? Что оно значит?

— Знаешь, — вдруг сказал Рафаэль, — у моей тети перед смертью была болезнь Альцгеймера.

Я словно нечаянно подслушал разговор, который он вел сам с собой.

— Она хоть что-нибудь помнила?

— Нет, Зак, ей было шестьдесят четыре года, и она даже не помнила о том, что все еще живет.

— Это очень печально.

— Да, очень печально. Она как будто уже была мертва.

— Понимаю. Но, может быть, это нормально — начинать все забывать перед смертью?

— Ты планируешь вскоре умереть, Зак?

Я прекрасно понял, что он хотел этим сказать.

Может быть, я и правда был похож на его тетю? Мертвый, но все еще живой.

Глава 8

Ночные монстры

1

Иногда кровь в моих снах слишком реальна. Готов поклясться, что прошлой ночью я слышал пронесшийся в ночи — или в моей голове — голос брата, и он звучал совсем не как труба мистера Гарсии, нет, он больше походил на раскат грома. Была буря. Меня всего колотило, и, наверное, я закричал, потому что Рафаэль с Шарки спросили, в порядке ли я.

— Да, — выдавил я в ответ.

— Уверен? — Судя по голосу Шарки, я его перепугал.

— Всего лишь еще один сон.

— Ты говорил с Сантьяго.

— Я не помню.

— Тяжело тебе даются ночи, приятель.

— Да уж. Мои сны медленно убивают меня.

— Зак, тебя убивает не то, что ты видишь во сне. — Рафаэль все время говорит что-то подобное.

— Слушай, ну ты вечно какую-нибудь поебень выдаешь, — отозвался на это Шарки. Он за резким словцом в карман не лезет.

Мне нравится, когда они говорят друг с другом в темноте. Благодаря их голосам мне уже не кажется, что я один во всей вселенной.

— Нас убивает то, как мы живем. Подумай об этом, Шарки. Вот что действительно должно нас пугать.

— Где тебя учили думать, Рафаэль? — рассмеялся Шарки.

Боже, как же я люблю их голоса. Они отгоняют ночь.

Я уснул, убаюканный их разговором.

Проснувшись, я чувствовал себя так, словно стою на краю чего-то — к примеру, берега океана, — прямо на том месте, где начинается вода и кончается пляж, но не могу заставить себя войти в воду, потому что боюсь утонуть. Я на самом деле никогда не умел плавать, и океан внушает мне страх. В голове бьется мысль, что в воде живет монстр. В воде, коей является моя память. И если я все вспомню, то что тогда случится со мной?

Сны теперь живут во мне. Я чувствую себя маленьким и жутко напуганным после того, как увидел картину Рафаэля, хоть и знаю, что он нарисовал на ней себя, а не меня. Это он тот мальчик, читающий монстру. Может быть, тем самым он подкармливает его. Знаете, подкармливает историями, чтобы тот не съел его самого. Это глупо, я понимаю, но для меня этот монстр — настоящий, и я знаю, что не сошел с ума, потому что для Рафаэля он тоже реален, а Рафаэль взрослый и умный, и не настолько в разладе с собой, как я. Да, он печалится, но его печаль естественна после того, что он пережил.

Я слишком много думаю. Адам говорит, что я всегда слишком много думаю, и что это не идет мне на пользу. Что я могу сказать? Я не знаю, как перестать думать.

2

Еще одна вещь, которая меня напрягает и нервирует — это разговоры о дыхательной гимнастике. Постоянно и ото всюду слышу, какая эта гимнастика замечательная. Мне же она кажется какой-то стремной. Не хочу я ей заниматься.

И, конечно же, на одном из сеансов терапии — из тех, на которых мы дружелюбно общаемся, первое, что Адам говорит:

— Я хочу, чтобы ты начал заниматься с Сюзан дыхательной гимнастикой.

— Мне не нравится Сюзан.

— Это правда?

— Она ненастоящая.

— Разве?

— Да стопудово. Она — белая женщина, помешанная на эзотерической херне. Меня не привлекают такие люди.

— Тебя не привлекают белые женщины?

— Ты меня понял.

Адам посмотрел мне в глаза.

— Нет, не понял. Объясни мне.

— Ладно. Она настоящая, но не в том смысле, в каком я понимаю это слово.

Адам кивнул. Таким, «я-тебя-не-понимаю» кивком.

— Могу я тебе кое-что сказать?

Понятное дело, у него и на этот счет имелась теория. Поток его теорий остановить невозможно.

— Конечно.

— Дело в том, что ты не доверяешь Сюзан?

— Я думаю, что эта ваша гимнастика — полная хрень.

— Почему?

— Не нравится она мне.

— И она не нравится тебе, потому что?..

— Потому что это хрень.

— Хорошо.