Помоги проекту - поделись книгой:
Выбор профессии это, конечно, страшно. Я у всех спрашивал, кто куда пойдет. Все какие-то институты, университеты навыбирали. Один я ни институт, ни университет, ничего не хотел. Хотел чего-то, но что конкретно, не знал. Хотя определенно знал — что-то связанное с красотой. И эта неизвестность пугала, я даже по ночам часто просыпался в этот период.
Друзья советовали поехать в Новосибирск, в театральное училище поступать. Но это был не мой вариант. Родители были не против самого театрального. Но только в том случае, если бы оно было через дорогу у дома. Когда речь заходила про Новосибирск, это в корне меняло дело. Ведь такую красивую звезду, как я, отпускать одного в чужой город было нельзя. К тому же я не горел желанием учиться на артиста, я больше хотел заниматься модой. При этом не понимал, чем конкретно: одеждой или прическами. Мне хотелось и того, и другого, так как я уже тогда понимал, что отдельно головой или отдельно одеждой заниматься не интересно. В
Учиться на парикмахера в техническое училище № 13 меня сначала не брали, говорили, что мальчиков на парикмахеров не берут. Группа женская — опасно, я же худенький, стройный. Кроме того, в этот год был переполненный набор, группы по сорок человек. В общем, раза два или три меня не брали, но потом, видно, оценили мой напор и взяли. Но не сразу, зачислят меня или нет, зависело только от одного человека — Кердывар Марии Ивановны. Наша первая встреча произошла после очередной приемной комиссии. Видя мое упорство, ее члены комиссии отправили меня прямо к Марии Ивановне в кабинет «Парикмахерское дело», чтобы она и принимала окончательное решение. И вот я поднимаюсь к этой Марии Ивановне, нахожу ее на втором этаже в уютном классе.
— Здравствуйте, — говорю, — меня зовут Сережа Зверев, в приемной комиссии сказали, что надо вам показаться.
Она меня осмотрела с ног до головы и попросила руки показать. Было стремно, так как они у меня страшно тряслись, а от этого зависела моя судьба. Мария Ивановна посмотрела на мои руки и говорит:
— У тебя очень музыкальные руки. Я тебя возьму, но пока в журнал вписывать не буду. У меня уже перебор в группе. Если мне понравится, как ты будешь относиться к учебе, я тебя оставлю, если не понравится, я тебе сразу скажу.
Так и вышло: она меня взяла к себе в группу, но не вписала в журнал. Я начал ходить. В группе девчонки, много девчонок. Они так интересно учились, у них такая хватка, таланта через край, с какой-то невероятной памятью и способностями попались. Группа сильная. А у меня памяти никогда не было. Приходилось наперед зубрить все. Казалось, что я самый отстающий ученик, при том, что старался изо всех сил. Уже зимой, случайно заметил, что моя фамилия в журнале.
Перед этой зимой была жуткая осень. Нас повезли на хлопок, и я еле отвертелся от того, чтобы быть старостой. У меня был упор на знания, а если бы был старостой, то растворился бы весь в общественных делах. На хлопке в Ташкенте очень с девчонками подружился, глаза разгорелись. В группе у меня не было одной, мои были все. Одна другой краше, я не знал, за кем ухаживать.
Очень подружился с девчонками некоторыми. Подружку мою любимую звали Галина, еще были Света, Лариса и Людмила. Людмилу мы называли «сватья». Она на сваху была похожа, у нее были большая грудь, огромное красное лицо, красные щеки, вьющиеся волосы. Никто ее по имени не звал. Галка была старшая, как мама, она была на якутку похожа. Ларису мы звали «курочкой». Она была похожа на курицу бройлерную, худую длинную курицу с большими белыми зубами, с узким лицом, почти без волос. Такая интересная девушка. Светка у нас была модная-модная, немного пухленькая. И мы как на хлопке сдружились, так все время и были вместе. Хотя я-то прихватывал и из соседней группы девчонок. Один же, первый парень на деревне и нарасхват.
Обучаясь в техническом училище № 13, я понимал, что это лишь начало моей творческой работы и творческого процесса, только-только я познавал какие-то профессии, такие как, например, стилист-визажист. Старт был хороший, и в 18 лет у меня уже была первая победа. Во многом это связано с Марией Ивановной Кердывар. Она уделяла мне больше времени даже, чем своим двум сыновьям. Готовила меня к конкурсам. Воспоминания о ней остались очень хорошие. Мария Ивановна была как ангел-хранитель, делала все бескорыстно, не за деньги и очень искренне. Она очень многому меня научила. Это человек, который вообще первый научил меня работать с инструментом. Она вложила в мои руки расческу и ножницы, показала, как и что надо правильно держать. Это первая моя звезда, которой я поверил, за которой пошел не глядя и не поворачиваясь ни влево, ни вправо. Она ненормальная в хорошем смысле слова: Мария Ивановна не как цаца работала, в работу она погружалась вся. Один вид того, как она работает, завораживал. По-моему, я добился чего-то, потому что она была мне примером. Всегда стильная, аккуратная, модная. К сожалению, мы сейчас не общаемся, мы в разных городах, в разных жизненных полюсах. Но знаю точно, что светлее человека в этом мире моды, который меня окружал и окружает, наверное, нет и не будет.
Первую свою производственную практику проходил в небольшом салоне от училища на отшибе. Там мы группой работали. Появились первые самостоятельно заработанные деньги. На второй год обучения практику проходил в мужском зале центрального салона. Я не понял, почему меня поставили в мужской зал, но преподаватель объяснила, что начинать лучше с мужского зала, там быстрее нарабатывается техника, техническая часть. Если научиться делать точные технические стрижки на потоке, можно стать очень сильным мастером. Потом легче учиться в женском зале, потому что руки уже наработали технику.
В мужском зале у меня был большой поток, я попал в ведущий салон города. Там были и основные постоянные клиенты, и случайные люди, последних и пришлось обслуживать. За какое-то время из числа случайных клиентов у меня набралась своя база, люди, которые записывались именно ко мне. В этом салоне за меня отвечала мастер Мария Анатольевна, она была старейшим и опытнейшим парикмахером города. Она очень хорошо, очень молодо выглядела. И они, по-моему, в молодости общались с Кердывар Марией Ивановной. Думаю, мой преподаватель поставила меня именно к ней, так как знала, что этот мастер научит меня всему. Мария Анатольевна была очень дисциплинированная, она неоднократно отмечалась наградами, у нее была огромная жизненная практика, необычайная школа. Она умела хорошо брить, стричь, причесывать. Мария Анатольевна корректировала меня, научила технически работать, поставила мне руки и хорошую технику. Конечно, ножницы меня научила держать Мария Ивановна, это мастер, которая дала мне жизненный путь. А вот Мария Анатольевна мне дала технику салонную, салонную базу, салонный навык, подход к салонной работе. На следующий сезон я уже плавно перешел к другому старшему сильному мастеру в женский зал. Ее звали Мария Николаевна. Прически она делала просто нереальные. Очень быстро и красиво работала, технически совершенно. Мария Ивановна меня специально ставила к таким сильным мастерам, я был учеником аккуратным и востребованным, хорошо смотрелся в салоне, на потоке справлялся, и поскольку мастера сильные, я схватывал все новое очень быстро.
Первую профессиональную популярность я приобрел, еще когда был учеником в ведущем салоне города. Меня и поставили в этот салон по окончании учебы. Затем перевели на более ответственную работу в Дом быта, по местным меркам это учреждение было, как ГУМ или ЦУМ в Москве. Там во все смены работали очень сильные мастера. В то время я уже часто выступал на городских конкурсах.
В Доме быта я проработал немного. Выручка была очень хорошая, зарабатывал немало, был популярным мастером, у меня было много молодежи и элитарной публики. Но надо было идти в армию.
Армия
Возможность откосить у меня была. Предлагали кучу вариантов, чтобы не служить. Ведь было очень сложное время, сложный для страны период. Если рассуждать здраво, то нельзя было идти в армию. Все в напряжении диком. Множество людей говорили, что нужно было переждать. Но я решил четко, что буду служить. Кто-то же должен защищать страну, особенно в такое время.
Мой папа служил. Он не откосил. Служил папин брат дядя Саша. Дедушка Андрей воевал, и дядя Иннокентий, даже дошли до Рейхстага. У них медалей много. В деревне они были очень важными, уважаемыми людьми. Брат Саша служил. У меня по династии все служили в армии. Поэтому тогда мне даже в голову не пришло откосить, и я все-таки пошел в военкомат. Я считаю, что уметь защитить свою семью, свою страну должен каждый. И мужчина, и женщина. Женщина может и не служить в армии, но уметь, знать об этом ей необходимо.
Помню, настолько неподготовленным человеком пришел в военкомат. И далее не догонял, что не подготовленный. Понял лишь уже на месте, когда нас повели на собеседование. В помещении, где с нами говорили, стояли огромные столы, за которыми сидели офицеры. Садиться нужно было напротив них. На собеседование заходило сразу по несколько человек. Офицеры за столами заполняли какие-то анкеты. Вопросы стандартные, например: «В каких родах войск вы хотите служить?» и т. п. В общем, ничего особенного, если не учитывать, что я ни один из родов войск не знал. Слышу, один из ребят на этот вопрос отвечает, что хочет в десантные войска, другой что-то про Морфлот. Услышал про этот Морфлот и тоже говорю, что хочу в Морфлоте служить. На этих словах чувиха в офицерской одежде, которая со мной беседовала, поднимает глаза и говорит:
— А вы хоть плавать-то умеете?
— Конечно, по-собачьи! — по правде сказать, плавал я не от берега, а отходил несколько шагов и плыл к берегу. Потому что держаться на воде толком не мог.
Женщина решила не рисковать и не записала меня в Морфлот. Что она в этой бумажке написала, не помню, но я попал в ПВО. Родители сделали проводы, отвезли в военкомат. Оттуда нас забрали в какое-то странное место типа заброшенной или недостроенной школы где-то далеко от города. Там мы и заночевали. Ночью было построение. На нашу шеренгу посветили фонариком и отбирали: беленьких в одну сторону, темненьких в другую. Я попал к беленьким. После отбора нашу группу отвезли в аэропорт и посадили на самолет, не сообщив, куда летим. По прибытии нас загрузили в машину. Тогда мы, чтобы сориентироваться на местности, дырочку проделали в брезентовой стене и читали надписи, указатели всякие. Сначала показалось, что они на немецком языке, но это был не немецкий, ведь в школе я учил именно его. Еще немного погодя до меня дошло, что это польский, так мы узнали, что нас отправили в Польшу. Страшно подумать, ведь могли бы, как тех черненьких, послать в Афганистан. Польша, помню, была очень холодная. Причем снега зимой практически нет. Но настолько сырая влажная погода и ветер, что, казалось, одежда примерзала к коже.
Хочу сказать, что армия — это очень большая школа для молодого человека. Это нереальная дисциплина. Служа родине, я был секретарем комсомольской организации, замком взвода. Мне очень повезло с офицерским составом. Это были офицеры в самом благородном и настоящем понимании и смысле этого слова. Начиная от командира и заканчивая подчиненными, командир части вообще был примером для всех. Офицерский состав был очень профессиональный, мощный, грамотный, они адекватные, они понимали, какую ответственность несут за нас. И просто все, что они могли сделать, они делали. Что касается неадекватности какой-то или дедовщины, то именно благодаря офицерской дисциплине это не было ярко выражено, все было в пределах разумного. Наша часть являлась показательной.
До сих пор помню эти учения бесконечные, как все тяжело давалось. Было даже такое время, когда мы в одежде и с оружием засыпали. Чтобы, не одеваясь, сразу по тревоге выбегать и действовать. Было очень тяжелое время. Но это все мобилизовало, закалило и выработало мой характер.
Я по-честному отслужил от звонка до звонка. У меня во взводе люди, мои подчиненные, уже по два раза успевали в отпуск ходить. И вот однажды вызывает меня командир и спрашивает:
— Сергей, а ты вообще ходил в отпуск?
— Нет, — отвечаю я.
— Ну как же так, твои уже по второму кругу, а ты все никак. Уходи в отпуск, и точка.
Меня отправили в отпуск, когда до конца службы оставалось всего семь месяцев. После суровой армейской дисциплины я попал к себе домой. Помню эти ощущения, отличались от того, что я раньше испытывал в своем городе. Почти за полтора года службы поменялись мои ценности и взгляд на мир. Без армии этого бы не случилось, я бы не знал, счастлив или нет, что со мной и как со мной.
Польша была для меня совершенно другая цивилизация, другой мир. У нас была возможность видеть жизнь этой западной страны, центральные города. Я побывал в Сопоте, Зеленогуре, Еленогуре, Тщ
Когда нас привозили к польским друзьям, я пользовался большим успехом среди полячек. Мне очень шла военная форма, я умел ее носить. Она мне и сейчас идет. В принципе у меня такая фигура, что мне все идет. Эти головные уборы, эти фуражки просто катастрофически смотрелись и смотрятся на мне. И это не только мое мнение. Полячки часто говорили, как хорошо мне в форме, просто как будто бы я из какого-то порножурнала.
В Польше я продолжал по мере возможностей не останавливаться в профессии, очень следил за модой. Тем более для этого у меня были все возможности. Например, здесь можно было смотреть совершенно другое, по западному сделанное телевидение. Старался смотреть разные польские программы. Когда мы выезжали в город, я видел польских людей, моду улиц, моду этой страны. Мало того, я еще работал по своей профессии, какие-то дни в неделю. Жены офицеров мне и журналы привозили из других стран. Эти женщины очень помогали, я был в курсе всех последних тенденций. Служба в Польше дала возможность не то что не забыть, а развить свои способности. Дома я бы никогда не имел такой разносторонней информации в то время. У нас не было этих
Становление
По возвращении со службы мне полагалось месяц отдыхать. Но я пробыл дома всего неделю, а затем вышел на работу. Очень не хотелось сидеть на шее у родителей, я привык зарабатывать сам. Еще до армии я получал хорошо и мог купить все, что хотел. Кроме того, я был в городе звездой, многие ждали моего возвращения. Сидеть дома положенный месяц просто не имело никакого смысла.
Меня сразу же поставили работать в гостиницу «Усть-Каменогорск», заведующей в которой работала Римма Михайловна. Это новая центральная роскошная гостиница, современная, с баром и рестораном, огромным холлом и аккуратненьким, очень маленьким салончиком на 3–4 кресла. Там было несколько кафе на разных этажах, шикарный ресторан, и звезды, которые приезжали выступать в спортивных комплексах и огромных залах, селились в этом отеле. Они ко мне приходили в салон обслуживаться, все знали меня. Огромное количество звезд у меня было еще там, до переезда в столицу. Они жили в Москве, а обслуживались у меня в гостинице «Усть-Каменогорск» после или во время гастролей.
Еще до Польши, в 18 лет меня часто останавливали на улице и все время фотографировали. Ко мне подходили, на фоне меня делали фото. Писали везде в газетах обо мне. Я постоянно принимал участие в конкурсах, в городе был очень ярким человеком. Поначалу меня это немножечко смущало, но я быстро привык. Если ты звезда, то внимание — это естественно. Мир моды он очень рядом с шоу-бизнесом, но при этом шоу-бизнес — надувной пузырь из ничего. А тут — в мире моды — яркие интересные личности, те, за кем было увлекательно смотреть. Поэтому слухи, сплетни, внимание прессы — это уже было неотделимо от моей жизни. То, чего не было, все было приписано. То творчество, которым я занимался, никого не занимало. Всех интересовало только то, что они себе представляли. Но меня это устраивало и устраивает. Что ж я за такая звезда, если обо мне никто не пишет или не говорит гадости? Еще Коко Шанель и Марлен Дитрих говорили, что слава и звездность — это такая профессия и никуда от этого не денешься. В общем, тогда еще, в восемнадцать лет, мне это было не интересно, было все равно, что говорят вокруг. Я к этому привык, смирился.
Из Польши я приехал одетый так, как никто не одевался, в такой обуви, которую никто не мог себе позволить. И когда я приехал, в салон все сбежались посмотреть, как я выгляжу.
Я очень влюбчивый. Хотя из армии и пришел «неголодным» (у меня в Польше были девушки), по возвращении у меня один роман сменялся другим. Я дорвался, тем более звезда — значит долго ухаживать не надо. Намекну, и все без проблем. И было бы странно, если б кто-то отказал, а мне и не отказывал никто.
Глядя на все это, у окружающих сложилось такое впечатление, будто бы я был где-то за границей, но вовсе не служил там, а жил, занимался собой, отдыхал. Я был в очень хорошей форме. И опять начались пресса, внимание фотографов, журналисты вымучивали, откуда, что и как. Многое высасывали из пальца: ходили слухи, что я где-то был женат на какой-то богатой женщине. Других объяснений того, почему я так выгляжу, для них не находилось.
Вся моя семья на тот момент не бедствовала, все хорошо зарабатывали: мама, так сказать, не дочь нефтяника; отчим не профессор далеко. Но у нас была роскошная квартира, дорогая мебель, все как у членов местного правительства. Я и брат, мы оба всегда были одеты лучше всех и в школе, и в детском саду. Глядя на это, людей мучил вопрос, откуда у нас взялось это благополучие. Странно, но никто не видел ответ в том, что и мама, и папа в две смены работали, пахали день и ночь. После армии подобный «рабочий график» был и у меня.
У меня в салоне был огромный поток. С четырех утра ко мне уже стояло три очереди. Первая была официальная, вторая не очень. Это были официанты, официантки, бармены, управляющие, директора и замдиректора магазинов закрытого типа, где отоваривались по чекам. Благодаря им скоро для меня были открыты все двери самых элитарных и изолированных мест, доступ был везде. К вечеру собиралась третья очередь, там была местная элита. Наступил период, когда я не знал, куда деньги девать. Вроде все потребности удовлетворены: и оделся, и обулся, и в дом внес свой «материальный» вклад, а дальше-то что? Я действительно мог себе позволить все: рестораны безумные, машины, вечеринки. Но уже тогда мне эта жизнь была не интересна, хотя звездная жизнь подразумевала многое из этого списка, и иногда мне приходилось ходить в рестораны, приходилось бывать на вечеринках и мероприятиях. Ни наркотики, ни алкоголь, ни сигареты я не употреблял. И из всех доступных мне благ выбрал помощь детям, излишком денег старался помогать детским домам.
К благотворительности приучила Кердывар Мария Ивановна. Она возила нашу группу в детские дома, и мы там стригли детей, причесывали. Когда начали зарабатывать деньги, стали покупать им конфеты, печенье, сладости всякие, мягкие игрушки, одежду. Наревемся, помню, после посещения детей, ведь они все тянут руки и кричат: мама-мама, возьми меня с собой! И я помню первый мой детский дом, когда я учился по своей профессии в техническом училище № 13. Волновались очень. Дети, после того, как мы их подстригли и причесали, устроили нам концерт, спели песню: «Ты лети, коняжка, шашка на боку, ты не бойся, мама, я с тобой». Преподаватели нам запретили плакать, до сих пор не знаю, как я высидел этот концерт. Я сам тогда еще был ребенок, лет мало, и у меня этот концерт большую душевную травму оставил. С этой травмой всю жизнь живу.
Уехать в Москву? Уехать!
Из Польши я приехал не только с обширным багажом вещей, но и с большим багажом опыта. Когда я работал, все видели, что причесываю не так, что стригу не так, короче — все делаю не так, как принято было в СССР. У профессионалов это вызывало определенный интерес. Они не понимали моей техники, и им хотелось научиться. Поэтому уже в те времена я начал делать мастер-классы и какие-то выступления. Работая, я продолжал готовиться к конкурсам. На одном победил, на втором, на третьем, на четвертом, на пятом, на десятом. Дошел до всесоюзного. От Усть-Каменогорска меня послали выступать в город Чимкент. Это был конкурс как раз перед всесоюзным — он был республиканским.
На этом конкурсе на меня обратила внимание Ачилова Людмила (тогда это был мастер номер один в Советском Союзе). Во время конкурса она подошла и сказала, причем очень громко сказала:
— Посмотрите! Обратите внимание — он будет звездой! Этому мальчику надо хотя бы второе место дать.
На следующий день Людмила уехала, а меня, как могли, пытались раздавить и в итоге дали 4-е или 5-е место, не помню.
На конкурсе в Чимкенте я познакомился с моделью Инной Крицкой. Эта модель тогда уже выступала со сборной страны. Короткое общение с Инной, и она сказала:
— Что ты в этой глуши работаешь?! Уезжай отсюда. Да сразу видно, что ты звезда! Пошли всех, собирайся и уезжай отсюда!
Смотрел я, как она все это говорит, и думал о том, что мне и тут неплохо. Я уже звезда, зачем куда-то еще ехать?! Кроме того, мне было не совсем ясно, как можно все вмиг бросить и уехать. Но несмотря на эти мысли, слова Инны прочно осели в голове.
После Чимкента меня отправили в Алма-Ату на отборочный тур всесоюзного конкурса, где я был замечен и оставлен в команде. Мы тренировались и поехали выступать за Казахстан на всесоюзный конкурс. Там в первый раз меня и приметила Долорес. Я еще не знал, как она выглядит, но когда я работал, возле меня все время ходила маленькая полненькая женщина, очень ярко одетая. Оказалось, что это она за мной ходит и наблюдает все время. Один мастер мужской, который уехал потом жить в Израиль, он Рабинович, предложил познакомить меня с Долорес, так, на всякий случай. Он меня подвел к ней, мы познакомились, и немного пообщавшись, Долорес сказала:
— Я тебя сразу заметила. Тебе нравится то место, где ты живешь и работаешь? Мне кажется, тебе уже пора уезжать. Ты не чувствуешь, что ты вырос?
После ее слов я начал задумываться о переезде гораздо чаще. Ведь когда несколько незнакомых людей советуют тебе одно и то же, есть над чем призадуматься. Кроме того, Долорес оставила свой телефон.
После конкурса я приехал домой и никак не мог найти себе места. Погрузился в работу и непрекращающийся поиск информации. Но все равно невозможно было, все достали: и куча знакомств, и клиентура, и телевидение, и радио, и пресса. Появилось чувство, что я попал в замкнутый круг и срочно надо что-то делать, что-то менять.
Дальше события развивались более стремительно. Виктор, один мой знакомый, который выступал за сборную страны и был моделью у Владимира Гаруса, по счастливой случайности оказывается в салоне. Он узнает, что я успешно выступил на каком-то конкурсе, находит меня и заводит разговор о переезде в Москву. Оказывается, он наблюдал за мной несколько лет и уловил тот момент, когда я перерос свое окружение. Практически каждую нашу встречу Виктор говорил:
— Ты такой талантливый, ты работаешь, как работают чемпионы России. Мастера, которые ездят и выступают за сборную страны. Ты не хочешь поехать в Москву, показаться? Вообще тебе надо как-то переезжать из этого города. Ты такой мастер конкурсный, интересный, весь город о тебе говорит, на всех конкурсах победы. Что ты здесь мучаешься? Переезжай в Москву. Давай я тебя отвезу в Москву, просто так город посмотреть.
Я отказывался, но Виктор все равно обрабатывал и обрабатывал меня. В один прекрасный момент я согласился, поехал просто походить по театрам, по магазинам. В общем, у меня такой был секс-шоп-тур, и театральный тур в придачу. Интересно было познакомился с новыми людьми. У меня появилась подруга в Москве, певица, которая первая пела песню «Разлучница-разлука», еще до Зарубиной. Написал эту песню Добрынин, и с ним я тоже познакомился, так как они репетировали как раз там, где я остановился.
В Москве на меня столько женщин навалилось, столько всего случилось. Чувихи просто умирали все тогда, хотя и сейчас, понятное дело, умирают. В этом экстриме я влюбляюсь в девушку. Она меня поразила своим умом. Выглядела на восемнадцать, а как только начинала говорить, ей был минимум полтинник, настолько у нее было несоответствие по годам в развитии интеллекта. У нее было что-то от Софи Лорен. Яркий типаж, который мне никогда вообще не нравился. Я всегда любил блондинок типа Мерилин Монро, но никак не Софи Лорен. Долго не врубался, что Софи Лорен красивая.
Девушку звали Лена, она была другая, не такая, как остальные подруги. Может быть, более замкнутая, не открытая, она не была из богатой семьи. Росла без матери, у отца была другая семья, он жил своей жизнью. Лена жила с бабушкой, одевалась стильно, со вкусом, могла себя преподнести. Эффектная. Я сразу с ней общий язык нашел. Но дистанция сохранялась, потому что я был еще не до конца уверен, она ли это.
Пообщался с ее семьей, с ее окружением. И ее сестра, которая видела нашу взаимную симпатию, начала подговаривать меня жениться на Лене. К сожалению, в этот приезд ухаживать у меня особо времени не было.
Нам пришлось расстаться. Я уехал домой, закончился отпуск. Но мы с ней созванивались очень часто, говорили немного, но каждый раз в назначенное время я все бросал и уходил на переговоры. Со связью были проблемы: то не соединялось, то в Москве линия занята. Но для меня ожидание этих переговоров, этих звонков у кабинок было важнее, чем все, что было вокруг (мобильных телефонов тогда еще не было).
Я ее пригласил к себе, она приехала, причем в первый раз приехать сразу у нее не получилось, она опоздала на самолет. Но уже на следующий день прилетела другим рейсом. У нас завязывались все более прочные отношения, и я стоял на распутье: Лена настаивала на том, чтобы я приехал. Надо сказать, что переехать тогда было нереально. В то время сняться с партучета в одном месте, а потом встать на учет в другом было проблемно. Необходимо было партсобрание собирать, ведь этот вопрос решало общество. Но чувства оказались сильнее. Я решился окончательно. Возможно, я уехал бы чуть позже, но меня «поторопил» один жуткий случай.
Как-то раз после работы я с огромной сумкой пошел останавливать такси. На дворе ночь была, автобусы не ходили, да и вообще транспорт уже не ходил. Рядом с автобусной остановкой стоял огромный фонарь. Там было светло, и водителям было видно, что кто-то ждет такси, поэтому от работы пришлось идти до остановки. Когда я ждал машину, дорогу у остановки переходило четыре человека: два русских и два казаха. Эти казахи перебегают дорогу и идут ко мне. Не чуя подвоха, я подумал, что они тоже опоздали на транспорт и хотят ловить такси. Когда казахи подошли ближе, один из них, отвлекая, спросил, который час, а другой оглушил сзади. Я упал, а они начали пинать меня так, что я не мог подняться и дать отпор. Теряя сознание, я прощался с жизнью, но двое русских подбежали на помощь. Даже схватили одного из них. Меня, избитого и изуродованного, привезли в милицию, потом в больницу. И когда после этого инцидента я посмотрел первый раз в зеркало и вдруг не узнал свое лицо, то единственная мысль, которая пришла в голову была: «Уезжаю!» Как только отеки сошли, я собрал чемодан и уехал в Москву, никому ничего не объясняя.
«Москва слезам не верит»
Когда я приехал в Москву, то попробовал позвонить по телефону, оставленному Долорес. Но связаться с ней не удалось. Мужской голос в трубке всегда находил что ответить, когда я просил соединить меня с Долорес: то ее нет, то она уехала, то она еще не приехала.
Самым известным в советское время был салон «Чародейка». Об этом салоне знала вся страна. Именно в этом салоне я и мечтал работать в юности. Естественно, когда я не смог найти Долорес, то первая моя мысль была о «Чародейке». Я пришел туда, и меня послали к заведующей. Шло партийное собрание. И ее секретарь мне сказала, что невозможно меня принять из-за этого собрания. Потом несколько раз меня подобным образом футболили и динамили.
Но однажды все-таки ко мне вышла заведующая Надежда, на вид армяночка, блондинка, по тем временам очень хорошо и дорого одета. Она спросила, чего я от нее хочу, на что я сказал, что пришел устроиться к ней в салон. В ответ она говорит:
— ЧТО?! Вот когда вы в Москве станете звездой, я услышу о вас, тогда и приходите. Поговорим.
Я ушел ни с чем. И дал себе слово, что когда стану звездой, никогда не приду работать в этот салон.
Есть такая парикмахерская «Номер один» возле Красной площади, я туда тоже сходил. Но когда я вошел туда и огляделся, решил сразу же и выйти. Это была не моя энергетика, не моя атмосфера, все не мое. И это был единственный раз, когда я вошел и вышел. Больше я там никогда в своей жизни не появлялся.
После бесполезных поисков Долорес и хождения по салонам я обратился ко всем своим знакомым в Москве. Они вышли на каких-то людей, назначили мне встречу, а те сказали, что устроиться на работу в Москве в какой-нибудь салон стоит где-то в порядке пяти или десяти тысяч долларов и работать придется практически бесплатно. Первое время.
Такое положение дел удивило и возмутило меня. Было непонятно, почему я должен тратить огромные деньги, к тому же доставшиеся с титаническими усилиями. Ведь зарабатывая на достойную жизнь, я просто пахал, стоя у кресла сутками. Это было несправедливо, неправильно, чтоб меня с партийными (не удивляйтесь, я был членом коммунистической партии) моими ценностями вдруг вот так вот. До этого случая я никогда такого вымогательства не видел и не слышал и вот, неподготовленный, столкнулся с этим прямо лоб в лоб. Я не знал, что ответить, просто инстинктивно послал всех на… и ушел. Пришел я домой расстроенный очень, на следующий день собрался, оделся, взял свои дипломы и поехал в Московское городское объединение парикмахерских услуг. Отправился сразу к Петру Ивановичу Созонову, человеку, который был директором всех комбинатов бытовых услуг Москвы. Придя, узнал, что к нему запись на месяц вперед. Тогда я внаглую подошел к его секретарю со словами:
— Я по личному вопросу!
— К нему нет возможности попасть в ближайший месяц, — ответила она.
— Вы знаете, вот я отсюда не уйду. Сейчас я прямо здесь остаюсь и пробуду столько, сколько надо будет. Просто буду сидеть и ждать. Я не выйду отсюда, лучше вы обо мне сразу доложите.
После этих моих слов она увидела, что человек в безнадежном состоянии и проще будет пойти в кабинет руководства и доложить. Я настолько впечатлил секретаршу, что Созонов принял меня.
Позже она рассказала мне, что, увидев меня, долго пыталась понять, кто я, чей я сын, может, какого-нибудь посла, а может, и консула. Она не могла понять, какие проблемы могут быть у такого человека. Поэтому, пройдя по моей просьбе к Петру Ивановичу, она сказала, что его ожидает какой-то непростой человек. В итоге менее чем через десять минут встреча была организована.
Как только я вошел, начал рассказывать, откуда я, что я, кто я, показал дипломы. Петр Иванович Созонов посмотрел эту пачку, где одни Гран-при. Затем он очень внимательно слушал, надо отдать ему должное. Я явно был ему интересен. Сложилось такое впечатление, что он, обезумевший от этой серости, быта, от хозяйственных вопросов, от указов, от парикмахерских моек, кресел, препаратов, от прачечных, от швейных цехов, вдруг увидел перед собой что-то такое интересное. Словом, он ничего понять не может, но так интересно, что это такое, слушал бы и слушал. И я успел рассказать ему всю свою автобиографию. Он был поражен тем, что у меня ни одного второго места нет и что это сидит реально звезда, выращивать не надо. Бери ее прямо сейчас голыми руками и «звезди» дальше. Что он, собственно, и сделал. Прервав мой рассказ, он позвонил и дал команду определить меня в самый центральный салон, это был «Стиль», и сообщил, что придет мастер, приказал принять. Затем он обратился ко мне:
— Так, скажешь, что ты мой племянник. Будь осторожен, ни во что не вникай, не влезай и не вступай, работай, я тебе о себе дам знать. Покажи себя с самой хорошей стороны, и если все будет нормально, то я хочу, чтобы ты был в сборной Москвы, чтобы ты выступал на конкурсах. В общем, постарайся.
Я приехал в этот «Стиль», меня заведующая встретила, такая приятная женщина Светлана Веселова. Она мне сразу показала салон, мое кресло. Отнеслась ко мне очень хорошо, почти как мать. В салоне оказался очень хороший коллектив, я почувствовал себя на своем месте. Я решил не говорить, что я племянник, и правильно сделал.
Итак, Москва меня не ждала с распростертыми объятиями, но первый же салон, в котором я работал, приехав в столицу, оказался «Стиль». Шикарный центральный креативный салон, с шикарным немецким оборудованием и импортной косметикой. Это был единственный салон с профессиональным подходом, с профессиональной косметикой, с профессиональным оборудованием, с сильными мастерами. Я себя звездой сразу почувствовал, работал в коллективе, где только суперпрофессионалы и топ-мастера.
Я обрушился на Москву просто как факт, и во мне быстро признали профессионального мастера. Ведь у меня настолько высокое качество и в
Новая жизнь, новая борьба, новые конкурсы, новая подготовка к конкурсам. Одно из первых мероприятий, на которое меня пригласило объединение правления комбината, было выступление на ВДНХ. Я готовился очень тщательно. Несколько моделей нужно было сделать.
Я помню, там увидел в первый раз Анатолия Фарбера. Меня поразило его выступление. Тогда все без исключения выступали так: прибежали, причесали и убежали. Это ужасно. А у Фарбера было видно, что он готовился. Что он думал о том, во что одеть моделей. Он думал о том, как какие-то образы раскрыть. Он думал, как сделать так, чтобы прическа подходила к этой одежде. Он думал, какая должна быть сама эта одежда. Например, у его ребят были повязаны шарфики. Я этого терпеть не могу. Но в целом все это смотрелось очень красиво. И я тогда удивился: надо же, какой мастер! Оказалось, не я один тогда думал об образе. Оказывается, есть еще один такой человек, все остальные-то думали только о прическах, и все, включая команды сборной страны, выступали как могли. А вот Фарбер нет. И я нет. У меня были специально подготовленные платья, специально подготовленные прически, специально подготовленный мейк-ап. Поэтому к двум коллекциям внимание было колоссальное: это Фарбер и мое выступление. Они ярко отличались от всех.
После ВДНХ на меня свалилась куча прессы, каких-то корреспондентов, меня и мое творчество в первый раз показали. Меня заметили. И начиная с этого момента, за каждым моим шагом уже следили всякие обозреватели и журналисты из мира моды. Ничего нельзя было сделать, ничего нельзя было скрыть, слишком явно было видно разницу между теми, кто еще выступал, и мной. Разница была как белое и черное, причем белое в золоте. Пошли конкурсы. Победы. Первые выезды в другие города, другие страны. И как следствие — огромная зависть и куча недоброжелателей.
Вообще, какой город и какое время ни возьми, всегда и везде интриги были в парикмахерском искусстве. Моему успеху и победам всегда завидовали. Алла Пугачева очень метко говорит: «Успех не прощают!» И мне не прощали. Когда очередной конкурс заканчивался, я всегда думал о том, как выйду на работу и что там люди будут говорить. Когда уезжал из Усть-Каменогорска, с одной стороны, было ощущение, будто что-то потерял, а с другой — как отмучился. Как будто меня эта зависть отпустила. Но я рано радовался. Переезд в Москву оказался не избавлением, а переходом в другую зависть, более извращенную.
Семья или профессия?
Параллельно с карьерой развивались отношения с Леной. Мы поженились. Свадьба у нас была в гостинице «Космос». Там все было расписано на год вперед, попасть невозможно. Ленин дядя, он был очень высокопоставленный, госслужащий, подключил свои связи, как-то договорились. Свадьба получилась по тем временам очень крутая. Весь суповой набор: Красная площадь, роскошный букет цветов, потрясающее платье, любовь, лимузины, голова закружилась.
Но никакой передышки на медовый месяц у меня не было, потому что я тут же загрузился в салонную работу. Если, например, мои коллеги имели какие-то выходные дни, то у меня их не было вообще. Вместо походов в театр я пахал. Много работать приходилось оттого, что привык жить в достатке, привык к тому, что у меня всегда есть деньги. В Москве же, сколько денег ни имей, их все равно мало. А еще молодая семья, а еще нужны и машины, и шубы, и все-все-все надо новое и красивое. Конкурсы требовали много денег, надо было расти по работе, приобретать новейшие инструменты и самому выглядеть хорошо. При всех этих потребностях необходимо учитывать, что тогда в магазинах ничего не купить, за все переплачивать приходилось. Поэтому, помню, я работал так, что времени даже на просмотр телевизора не находилось. Если и читал, то журналы с информацией по работе и больше ничего.
Сейчас я думаю, что личная жизнь не подразумевается в этой профессии вообще. Конечно, моя жена изо всех сил старалась меня поддерживать, но и она устала. Ей хотелось другой жизни, не такой жесткой, как у меня. Порой мне даже кажется, что она в меня где-то не верила.
Брак рушился медленно. Сначала Лена начала намекать, что ее не устраивает моя постоянная занятость. Потом в открытую говорила, что никакой личной жизни у нас нет. Она была права. Помню, всегда, когда предлагала пойти к подруге на день рождения или к родителям на юбилей, я отказывался, мне было ни до чего. Если она и уговаривала меня куда-то выйти, то все равно голова была занята работой. Я ни о чем больше думать не мог.
Всего у меня было четыре брака. Каждая из моих жен оставила какой-то след. Эти следы могли быть разными, и положительными, и отрицательными. Мне повезло, мои жены оставляли в основном положительные следы. Развод не помешал нам общаться. Мы до сих пор поддерживаем отношения, они и между собой общаются, созваниваются, дружат. Наблюдать за ними очень интересно. Ничего не мешает оставаться людьми. Помогать друг другу. Я в любое время могу позвонить и сказать, что сейчас приеду.
Когда я развелся с Леной, то думал, что это был первый и последний брак. Больше жениться я не собирался никогда в жизни. Убеждал себя, что женщина может быть музой, может быть ангелом, летать рядом, может даже быть другом, но только не женой. Какое-то время проходило, и я опять влюблялся. Потом незаметно чувство плавно переходило в гражданский брак, который сопровождался совместной жизнью, а совместная жизнь в некоторых случаях заканчивалась реальным браком.
Поделиться книгой: