Помоги проекту - поделись книгой:
Через три дня (28 апреля) наш герой получил очередной приказ императора: «Господин генерал от инфантерии Голенищев-Кутузов. Имев намерение сделать нынешний год в Гатчине осенний маневр с 1-го сентября, назначил я Вас командовать частью войск и извещаю Вас о сем, чтобы Вы заблаговременно могли прислать сюда Ваш экипаж. Адъютантов же Ваших всех можете взять с собою». Ответ Кутузова от 13 мая 1800 года состоял в следующем: «Назначение меня к осенним маневрам сего года в Гатчине быть имеющим, почитаю я, Всемилостивейший Государь, выше всех военных награждений, мною в течение службы моей полученных. Употребление меня при войсках под оком Вашего Императорского Величества будет столько же полезно познаниям моим, сколько лестно моей репутации». Первый же вопрос, возникающий при прочтении этого документа: не розыгрыш ли это? Поверит ли император в то, что боевые награды, полученные из рук Екатерины II за Шумы, Очаков, Измаил, Мачин, менее ценны для генерала, чем гатчинские маневры? Что это: искренние чувства, издевательство над адресатом или низкопоклонство? Искренность чувств вызывает сомнение. Большинство современных историков видят в тексте письма лишнее подтверждение тому, что Кутузов был беспринципным, льстивым царедворцем, а может быть, он просто тосковал по своим детям и, зная, что у семьи нет средств приехать к нему, любой ценой хотел увидеть их: «Дай Бог, чтобы вы все были к моему приезду здоровы и обрадовались бы так, как я вам обрадуюсь… Как вы, я думаю, переменились, только не переменились ли вы против меня (ко мне. —
Кроме того, у нас есть возможность соединить текст письма с рассказом о том, что произошло на пресловутых гатчинских маневрах: «Одною частью войск командовал известный генерал Пален, а другою — М. И. Кутузов. К отряду первого подъехал император Павел. „Ваше превосходительство, — сказал он Палену, — позвольте мне находиться при вас не как Императору, а как принадлежащему к вашему отряду“. Обозревая в зрительную трубу войска противной стороны, император заметил, что Кутузов стоит вдалеке от войск своих, окруженный только адъютантами и самым малым числом конвоя. „Я возьму его в плен, я возьму его в плен, — повторял с усмешкой Павел, утешаясь будущим торжеством своим, — дайте мне, ваше превосходительство, только эскадрон кавалерии“. — „Из какого полка и какой именно эскадрон повелите, Ваше Величество?“ — спросил Пален. — „Какой будет вам угодно, ваше превосходительство, — отвечал Павел, — только один эскадрон, только один, и я возьму неприятельского главнокомандующего“. Пален назначил эскадрон гусар, и император, осторожно отделившись от общей массы, старался ехать с гусарами так, чтобы Кутузов не заметил этого движения. Избрав дальнюю дорогу вокруг лесов, он на пути твердил гусарам, чтобы они, огибая последний, бывший в виду у них лес, ехали как можно тише, остановились бы, где он прикажет, потом вдруг, по его знаку, скакали бы за ним и исполнили то, что он повелит. Так и было сделано. Объезжая последний лес, Павел удивлялся оплошности Кутузова, который нигде не поместил войск для своей личной безопасности. Достигнув конца леса, император остановил гусар и сам, из-за деревьев, высматривал положение главнокомандующего. В то время Кутузов оставался еще с меньшею защитою. Почти все адъютанты его и многие конвойные были разосланы. Показывая рукою в противную сторону, он последнему из адъютантов отдавал приказание ехать к войскам. Павел считал Кутузова в своих руках и крикнул: „За мной!“ — понесся, а вслед его бросились и гусары. Но только что они сделали это первое движение, вдруг, с одной стороны леса, с другой — из лощин между пригорками высыпали егеря и открыли такой страшный огонь, что гусары были сбиты, расстроены, и сам император увидел себя в необходимости сдаться со всем своим отрядом. Павлу, который за минуту [до того] ожидал торжества, было это неприятно. Он, уже как государь, повелел остановить стрельбу и один поехал к Кутузову. Вероятно, хитрый полководец заметил в трубу движение Павла или известился об этом через лазутчиков, и заранее приготовил засаду. „Хорошо, батюшка, хорошо, — говорил император, подъехав к Кутузову, — я думал вас взять в плен, а вышло, что я у вас в плену!“ Несмотря на одобрение и ласку, Павел не мог вполне скрыть своей досады и, мрачный, возвратился к войскам Палена. После маневров генералы приглашены были в Павловск. Государь уже успокоился и был милостив. Весело встретив гостей в саду, в любимом своем павильоне, государь при всех рассказал о неудавшемся своем подвиге, подошел к Кутузову, обнял его и произнес: „Обнимаю одного из величайших полководцев нашего времени!“»66. Вот таким он и был, Михаил Илларионович; «и один в поле воин». Прислал императору льстивое письмо, в котором благодарил за возможность приобрести полезные познания, а на маневрах показал, что учиться екатерининскому генералу у «гатчинского отшельника» было нечему. Характер государя был непредсказуем, и Кутузов, очевидно, готов был к наказанию. Но той осенью 1800 года что-то, по-видимому, подсказывало ему, что наказание будет недолгим. Слишком много военных съехалось в то время в Санкт-Петербург. «Англии была объявлена война, на имущество англичан наложено эмбарго и уже делались большие приготовления, дабы, в союзе с Францией, начать морскую войну с этой державой с открытием весенней навигации. Все эти обстоятельства произвели на общество удручающее впечатление»67. В те самые дни граф Ф. В. Ростопчин сообщал графу С. Р. Воронцову в Лондон: «Я только убиваюсь, глядя на то, что делается и чему воспрепятствовать не могу. <…> Государь ни с кем не говорит ни о себе, ни о делах. Он не терпит, чтоб ему заикались о них; он отдает приказания и требует безусловного исполнения. Он хорошо знает, что его не любят. Ближайшие люди боятся его. Он обманут в своих сердечных привязанностях…»68 Одной из «обманчивых» привязанностей был, безусловно, граф Иван Павлович Кутайсов, в екатерининские времена — пленный турок-брадобрей, подаренный цесаревичу Павлу Петровичу, сделал головокружительную карьеру высшего сановника и кавалера высших орденов. Расположения новоявленного вельможи искали многие, кто хотел упрочить свое положение при непредсказуемом императоре или просто избежать гнева последнего. Екатерина Ильинична, опасаясь за карьеру своего мужа, попала в весьма неприятную историю, когда решилась задобрить метрессу графа Кутайсова актрису Шевалье. «Генеральша Кутузова, муж которой был некоторое время послом при турецком дворе, получила в Константинополе в подарок четыре нитки дорогих жемчугов. Но, так как ее муж нуждался в постоянном влиянии, чтобы поддержать себя, она подарила два ряда этих жемчугов госпоже Шевалье, а остальные два в присутствии этой женщины отдала обеим своим дочерям. Несколько дней спустя должны были давать в Гатчине оперу „Панург“. Шевалье послала к генеральше Кутузовой с просьбою одолжить на этот вечер остальные жемчуга. Отказать ей не было возможности; но оперная принцесса забыла возвратить эти украшения, а генеральша не осмелилась ни разу ей о них напомнить»69, — рассказывал немецкий писатель Август Коцебу, которому «посчастливилось» в царствование Павла Петровича провести несколько месяцев в ссылке в Тобольске. По-видимому, старания Екатерины Ильиничны все же не пропали даром. В конце 1800 года М. И. Кутузов сообщал жене: «Я вчерась, друг мой, был у Государя и переговорил о делах, слава Богу. Он приказал мне остаться ужинать и впредь ходить обедать и ужинать; об тебе много раз говорил. А прощаясь со мною в кабинете, изволил сказать: „кланяйся Катерине Ильинишне и скажи, что я помню, сколь она мне всегда была предана, и ежели не могу ее непосредственно возблагодарить, то хотя тем, которые ей принадлежат“»70. Михаилу Илларионовичу по-прежнему хотелось служить подальше от Петербурга, в тех местах, которые напоминали ему о лучшей поре его жизни. «Инспекции же Украинской, Брестской и Днестровской быть под начальством генерала от инфантерии Голенищева-Кутузова, которым и быть готовым к выступлению в поход по первому повелению…» — было сказано в высочайшем приказе. Очевидно, предполагалось, что войскам Кутузова придется сражаться с австрийцами. По иронии судьбы Россия снова была накануне войны, но уже не в союзе с Австрией и Великобританией против Франции, напротив — в союзе с Францией против Австрии и Великобритании.
«Генерал Бонапарт, став первым консулом, обратился к прусскому королю со словами: „мы просим его оказать лишь одну услугу — примирить нас с Россией“». Перед Павлом I, по словам академика А. З. Манфреда, «открылись два возможных пути решения французской проблемы: соглашение с существующим французским правительством, с первым консулом Бонапартом, что означало сговор против Англии и Австрии, или же к традиционной и, с точки зрения Романовых, Габсбургов, Гогенцоллернов, принципиальной политике восстановления на французском троне „законной“ династии Бурбонов. <…> Павел I пришел к заключению, что государственные, стратегические интересы России должны быть поставлены выше отвлеченных принципов легитимизма»71. Заметим, замечательный исследователь несколько преувеличил приверженность коронованных особ Европы принципам легитимизма: самый консервативный представитель в монархической семье — Фридрих Вильгельм III еще в 1795 году заключил сепаратный Базельский мир с Францией. На «грани веков» войны «во имя принципов» (Наполеон) давно уже сменились соперничеством государств, а не доктрин. По мнению современного исследователя Э. Крейе, «скорее ситуация складывалась так, как если бы эгалитарная Франция, либеральная Англия, автократическая Россия, бюрократическая Пруссия и династическая Австрия, которые глубоко различались своим внутренним устройством, вовлеклись в бескомпромиссную борьбу за контроль над более слабыми государственными образованиями старой Европы и ее колониальными придатками»72. По мнению австрийских дипломатов, ответственной за разрушение баланса сил в Европе была не только революционная Франция. «Разумеется, территориальные захваты нужно было у Франции изъять, но и Англия сделала так много завоеваний, что мир может быть обеспечен только в том случае, если эта держава откажется от них…»73. Против Англии Бонапарт должен был воздвигнуть такой союз, который уничтожил бы и ее торговлю, и ее военный флот. Именно поэтому он и обратился к «рыцарю XVIII столетия» Павлу I. Объектом удара должна была стать, как выразился Наполеон, «жемчужина Британской империи» — Индия. «Неистовый корсиканец предложил и конкретный план совместных действий. Два контингента, французский и русский, общей численностью в семьдесят тысяч, начинают наступление с двух сторон. Россия движется на юг, чтобы атаковать англичан с Севера, а французы следуют на судах по Дунаю, Черному морю и высаживаются в районе Таганрога, откуда далее следуют через Царицын и Астрахань на судах по Каспию до Астрабада…» — пишет А. Н. Боханов74. Далее автор рассуждает: «Осуществление данного грандиозного международного проекта способно было в корне изменить расстановку международных сил, сведя роль Британии на уровень заурядной державы»75. 26 февраля 1801 года дано было неопровержимое доказательство, что Россия готовится нанести Англии удар. В газете «Санкт-Петербургские ведомости» появилась статья, где об этом говорилось почти открыто. С нашей точки зрения, Павел I, как всегда, поторопился, но Бонапарта это устраивало. Первый консул в указанное время был озабочен тем, как эвакуировать из Египта остатки своей армии, блокированной британцами. Перспектива англо-русских столкновений на берегах Инда устраивала его не только как отвлекающий маневр. Французский историк начала XX столетия так характеризовал восточную политику Наполеона: «…он не хотел допустить Россию к Средиземному морю и не был расположен делить с нею древний римский мир. Это составляло главную суть его восточной политики как до Тильзита, так и после него. <…> Всем известна знаменитая записка Талейрана из Страсбурга к Наполеону в октябре 1805 года: предугадывая положение Австрии, министр советовал императору заключить с нею прочный мир, представив ей условия, которые могли бы ею быть приняты. Австрию, изгнанную из Италии и Германии, достаточно было бы вознаградить на востоке, у нижнего Дуная; там она нашла бы для себя новое поприще и сделалась бы грозною соперницею России, двинув последнюю к Азии. Россия, в свою очередь, отодвинутая от Дуная и Босфора, была бы принуждена войти в глубь Азии и стала бы там страшной соперницей Англии на границах Индии»76. Таким образом, Павел I готов был добровольно сделать то, к чему Россию можно было принудить только силой: отказавшись от военного и политического наследия Петра и Екатерины Великих, уйти в Азию сражаться с англичанами на радость первому консулу! А. Н. Боханов, в отличие от современников, тем не менее восхищен военной предусмотрительностью Павла Петровича: «Не забыл Самодержец и о возможных английских атаках на территории России. Так как Балтика для англичан была закрыта — Дания и Швеция никогда бы не пропустили английские корабли, то самым уязвимым представлялось
В то время как отношения с Англией балансировали на грани войны, произошло странное событие, в центре которого неожиданно оказался Михаил Илларионович, почти ежедневно бывавший при дворе. 18 декабря 1800 года в «Санкт-Петербургских ведомостях» (в немецкоязычном варианте) был напечатан дуэльный вызов в редакции самого Павла I и в переводе А. Коцебу. 4 января 1801 года (как говорится, с Новым годом!) этот текст был переиздан в «Гамбургском корреспонденте»: «Из Петербурга сообщают, что Император России, видя, что державы Европы не могут прийти к согласию, и желая прекратить войну, которая бушует уже 11 лет, намеревается предложить место, куда пригласить всех других властителей, чтобы сразиться с ними на турнире, имея при себе в качестве оруженосцев, судей и герольдов самых просвещенных министров и самых искусных генералов, таких как господа Тугут, Питт, Бернстроф; сам Он намеревается взять с собой генералов гр. Палена и Кутузова». Сам Август Коцебу вспоминал: «Дочитав, Павел залился хохотом, сотрясая занавески и чуть приседая». «Вскоре за российским Императором захохотала и Европа. <…> В придворных кругах это событие было расценено как очередной признак душевного слабоумия и опасный симптом болезни, грозящей, если уже не поразившей самодержца. Сумасшедший монарх бесконтролен и опасен. Иностранные послы слали депеши в свои столицы: „…император поврежден…“, „сумасшедший“, „маньяк“, „безумец“. Можно сказать, что общественное мнение было уже подготовлено к смене российского правителя»78. «После публикации в Гамбурге дуэльный демарш российского монарха немедленно перекочевал в зарубежные издания. „The Morning Chronicle“ 26 января отмечала: „Она (статья) очень явно намекает на безумие императора. <…> Создается впечатление, что министры Павла желают объявить о его безумии, чтобы подготовить общественное мнение к его смещению, которое, если статья является подлинной, полагаем, и должно скоро случиться, если это уже не произошло. <…> Интересы нации нельзя доверять тем, кто не способен контролировать собственное поведение. <…> На трон, вероятно, будет возведен его старший сын <…>“»79. После разъяснилось, по инициативе того же Павла I, что знаменитый картель был «всего лишь пьяной выходкой»! «Какой счастливой должна быть страна, где правит столь остроумный монарх!» — злословили в иностранной печати. Полная картина событий, свидетелем и участником которых был и Михаил Илларионович, предстает перед нами из письма графа П. А. Палена от 2 января 1801 года. 14 декабря при дворе состоялось торжество, «рождественское застолье». В Петербурге находился с визитом шведский король Густав IV Адольф, с которым велись переговоры как раз о создании Северной морской лиги, которая оказалась весьма недолговечной. Но в тот зимний день об этом и не думали. 14 декабря в эрмитажном театре состоялся спектакль «Гастон и Баярд» французского драматурга П. Л. де Беллуа. После спектакля Густаву Адольфу был дан прощальный ужин на 28 персон. Среди гостей находилась почти вся свита шведского короля; с российской стороны за столом присутствовали великие князья, граф Пален с супругой и М. И. Кутузов. Под впечатлением от спектакля, разгоряченный вином, император предложил разрешить европейскую войну серией поединков и указал на Кутузова и Палена, которые сидели за столом друг против друга, как на секундантов: «Вот мои секунданты!» Коцебу, как и Беллуа, был автором пьесы «Баярд», которую он издал через год после гибели Павла, а посвятил ее не кому иному, как М. И. Кутузову. «Текст посвящения гласил: „Славному полководцу и другу немецкой музы, Русскому императорскому генерал-аншефу, Столичному генерал-губернатору, Кавалеру Ордена Св. Андрея Первозванного и прочих, Господину графу Кутузову посвящается это историко-драма-тическое описание славного полководца давних времен, благодарным и глубоко уважающим автором“»80. Авторы исследования о необычной выходке «русского Гамлета» пришли к убедительному выводу: «Когда вся Европа смеялась над предложением Павла решить международные споры путем гамбургского поединка глав государств, Российский император говорил придворным: „Зачем гибнуть целым народам, когда может погибнуть всего один человек“. Придворные поняли совет буквально, и, сочтя правление Павла гибельным для страны, убили венценосца»81.
М. И. Кутузов, как накануне смерти Екатерины Великой, провел во дворце вечер и накануне убийства Павла I. Генерал А. Ф. Ланжерон даже записал его рассказ: «Мы ужинали вместе с Императором. Нас было 20 человек за столом. Государь был очень весел и много шутил с моей старшей дочерью (Прасковьей. —
Глава девятая
ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОР СЕВЕРНОЙ СТОЛИЦЫ
Итак, мы знаем, что наш герой не шел сырой мартовской ночью под крик воронья к Михайловскому замку, не врывался в спальню к несчастному императору, погибшему от рук своих подданных, среди которых было немало знакомых Кутузову людей. Это был генерал от кавалерии граф П. А. фон дер Пален, в одно время с Кутузовым некогда обративший на себя благожелательное внимание принца де Линя, тем временем потерявшего в вихре революции всё: сына, родовое имущество, отечество. Дела же графа Палена шли в гору: он был первым по значимости лицом в Северной столице после императора, вознесшего эстляндского барона на высшую степень могущества, откуда тот успешно руководил заговором против своего государя. В числе заговорщиков оказался приятель Михаила Илларионовича, барон Леонтий Леонтьевич Беннигсен, «последний кондотьер на русской службе». Подданный английского короля, так и не принявший российского гражданства, он настолько прикипел к своему новому Отечеству, что, оказавшись в немилости у императора Павла, не захотел возвращаться в родовое имение Бантельн в Ганновере, коротая дни в отставке в имении Закрете под Вильной, купленном там в память об удачно произведенной атаке русской конницы на польскую кавалерию в 1793 году. С генералом Беннигсеном Кутузова связывали долгие годы дружбы, пока в 1812 году «честолюбивые виды» не превратили обоих военачальников в злейших врагов: как говорил впоследствии герцог Веллингтон, «на вершине нет друзей». По Петербургу ходили слухи, что Беннигсен сыграл не последнюю роль в устранении Павла I с престола, хотя он оказался втянутым в цареубийственный заговор против воли. Ганноверца, по его же словам, подвела профессиональная привычка делать все на совесть; «привыкнув быть всегда впереди своего полка, я и здесь оказался впереди маленького отряда», — рассказывал впоследствии «длинный Кассиус», как назвал его немецкий поэт В. Гёте за причастность к «истории 11 марта». Активное участие в заговоре приняли братья Зубовы, приехавшие в столицу по приглашению все того же графа Палена, под предлогом примирения с императором. «Я разрешил тебе вернуться в Петербург, а ты пришел меня убивать?!» — крикнул император графу Валериану Зубову. Михаил Илларионович не мог не удивляться, узнав о том, что смертельный удар — массивной золотой табакеркой в висок — нанес Павлу I граф Н. А. Зубов, зять его почтенного соратника А. В. Суворова, скончавшегося в 1800 году. Участники дворцового переворота были так ожесточены против своей жертвы, что едва не упустили из виду, что, по официальной версии, император не был свергнут с престола, как некогда его отец, а скончался «апоплексическим ударом». «Заставили Козицкого написать Манифест о восшествии на трон Александра, — рассказывал А. М. Тургенев. — Козицкий написал Манифест, который остался бы на вечные времена укором и посрамлением императору Александру. Козицкий, объявляя о кончине императора Павла, последовавшей от апоплексического удара, высчитывал действия покойного. <…> Трощинский остановил тиснение сего Манифеста, написал другой и одним словом: „Буду царствовать по стопам любезной бабки нашей, в Бозе почившей Императрицы Екатерины“, — сими словами Трощинский приковал пламенною любовью сердца к младому их императору <…>»1.
С первых же дней нового царствования Кутузов, по-видимому, пользовался доверием молодого государя. Но 16 апреля 1801 года, посреди всеобщего ликования, связанного со вступлением на трон молодого, великодушного царя, «екатерининский орел» осмелился высказать неудовольствие монарху, отступившему от обещания царствовать «по духу Екатерины». В письме генерал-прокурору Сената А. А. Беклешову «угодливый» и «льстивый придворный» предстал совсем в ином виде, гневно, хотя и в рамках приличий, опротестовав милостивое разрешение государя о возвращении в Россию участников Польского восстания 1794 года: «Литовский гражданский губернатор представляет ко мне, что по получении там всемилостивейшего Его Императорского Величества манифеста, в 15-й день марта состоявшегося, о прощении всех из России бежавших и в Молдавии, и в прочих заграничных местах скрывающихся, и о дозволении возвратиться восвояси, некоторые из тамошних первостепенных дворян отнеслись к нему с вопросом, могут ли сею высокомонаршею милостию воспользоваться также те из литовских дворян, кои по участвовании в делах последнего в Польше мятежа скрылись за границу и коих после высочайше запрещено было впускать в пределы России. <…> Я <…> равномерно нахожусь в затруднении сделать разрешение на возврат их в отечество, тем паче, что о невпуске их в пределы России были особенные запрещения от Ее Императорского Величества блаженные памяти покойной Государыни Императрицы Екатерины Алексеевны, и что имения некоторых из них, яко бывших уже подданных российских по губерниям Минской, Волынской и Подольской и присоединившихся потом к мятежникам, за нарушение верности присяги конфискованы и всемилостивейше пожалованы разным особам
Как только внешняя угроза миновала, император принял решение «скорректировать» свои отношения с подданными, которые, не ограничившись деятельным участием в дворцовом перевороте, намеревались и дальше диктовать ему свои условия. В этом непростом деле Александр Павлович также обратился к помощи генерал-прокурора Беклешова, одного из близких M. И. Кутузову людей, «простого псковского дворянина». 9 июня 1799 года Михаил Илларионович писал жене из Фридрихсгама: «Я живу здесь у Сергея Андреевича Беклешева, и он предорогой человек и редкий нрав»4. Не Кутузов ли, на время обосновавшись в Петербурге, посоветовал государю вверить высокий пост в государстве его брату, не менее достойному человеку? Князь Адам Чарторыйский, один из «молодых друзей» Александра I, вспоминал о той поре: «Между тем одна из важнейших должностей государства — генерал-прокурора Сената, которому подчинены были внутренние дела, юстиция, финансы и полиция, — была вакантна после удаления одного из павловских фаворитов, который ее занимал. Император Александр сделал удачный выбор, назначив на эту должность генерала Беклешова, который в это время находился в Петербурге, будучи вызван сюда Императором Павлом. <…> Это был русский старого закала, по внешним приемам человек грубый и резкий, не говоривший по-французски или, по крайней мере, не понимавший этого языка, но который под этой суровой внешностью обнаруживал твердость и прямоту и обладал чутким отзывчивым сердцем. Общественное мнение создало ему репутацию благородного человека, которую он сохранил даже во время своего управления (в качестве генерал-губернатора) польскими юго-западными губерниями. <…> Беклешов умело пользовался своей властью, проводя начала справедливости в применении правосудия. Он был совершенно чужд политических партий и не принимал никакого участия в заговоре, что являлось особенною заслугою в глазах императора Александра, который относился к нему с полным доверием и однажды откровенно высказал ему, насколько он тяготится ролью Палена. Беклешов отвечал Государю со свойственной ему резкостью, выражая совершенное недоумение при мысли, что самодержец на что-то жалуется и не решается высказать своей воли. „Когда мне досаждают мухи, — сказал он Государю, — я просто их прогоняю“. Вскоре после этого Александр подписал указ, в котором Палену повелевалось немедленно оставить Петербург и выехать в свои поместья. Беклешов, бывший с ним, как в прежние времена, так и теперь в дружественных отношениях, в качестве генерал-прокурора, взялся вручить ему указ вместе с повелением выехать из столицы в 24 часа. На следующий день рано утром Беклешов явился к Палену, разбудил его и передал волю Императора»5.
Тем самым Александр I разделил «екатерининских орлов» на тех, кто физически устранил его отца, и тех, кто хотя бы формально не был причастен к заговору. Для императора это было важно, а для «екатерининских орлов» важной была не судьба Павла I, а их преданность Екатерине, память которой оскорбил ее сын. Многим из них поступок внука их благодетельницы казался вероломством. «Не так действовала Императрица Екатерина, — говорил граф Валериан Зубов. — Она открыто поддерживала тех, кто ради ее спасения рисковал своими головами. Она не задумалась искать в них опору и благодаря этой политике, столь же мудрой, сколь предусмотрительной, она всегда могла рассчитывать на их безграничную преданность. Обещая с первых дней вступления на престол не забывать оказанных ей услуг, она этим приобрела преданность и любовь всей России. Вот почему, — продолжал Зубов, — царствование Екатерины было столь могущественным и славным, потому что никто не поколебался принести величайшую жертву для Государыни, зная, что он будет достойно вознагражден. Но император Александр своим двусмысленным, нерешительным образом действий рискует самыми плачевными последствиями; он колеблется и охлаждает рвение своих истинных друзей, тех, которые только желают доказать ему свою преданность. Граф Зубов затем прибавил, что „императрица Екатерина категорически заявила ему и его брату, князю Платону, что на Александра им следует смотреть, как на единственного законного их Государя, и служить ему и никому другому верой и правдой“, — вспоминал князь А. Чарторыйский, добавляя при этом, — но они, очевидно, не знали, что Александр и даже великий князь Константин вовсе не были проникнуты по отношению к своей бабке тем чувством, которое они в них предполагали»6. Михаилу Илларионовичу еще предстояло совершить для себя неприятное открытие: вовсе не грозное самодурство отца препятствовало Александру Павловичу следовать во всем примеру царственной бабки.
18 июня последовало высочайшее повеление: «Генерал от инфантерии Голенищев-Кутузов назначается С.-Петербургским военным губернатором»7. Для Кутузова настало время расставаться со старыми приятелями: отрешенный от поста военного губернатора, глава «цареубийственного заговора» граф П. А. фон дер Пален был отправлен в отставку, а барон Л. Л. Беннигсен отбыл в Вильну, с назначением на пост, который до него занимал М. И. Кутузов. На последнего, помимо военного губернаторства, обрушился целый поток обязанностей. Указ Сената от 30 июня, по выражению, употребленному в документе, «изображал» следующее: «Санкт-Петербургскому военному губернатору генералу от инфантерии Голенищеву-Кутузову всемилостивейше повелеваем управлять в здешней губернии гражданской частью»8. 10 июля 1801 года последовало высочайшее повеление о назначении генерала от инфантерии Голенищева-Кутузова инспектором Финляндской инспекции9. Это означало, что его командованию вверялись все войска, дислоцированные на Карельском перешейке. 22 июля того же года последовал новый указ Сената, в котором было сказано: «Всемилостивейше повелеваем управлять гражданской частью в Выборгской губернии вместе с Санкт-Петербургскою генералу от инфантерии, здешнему губернатору Голенищеву-Кутузову»10. Михаил Илларионович должен был ежедневно являться к государю с докладами об обстановке в Северной столице. Обязанности генерала были весьма обширны: «контроль за состоянием гарнизона города, проведение парадов, смотров и инспекций, караульная и патрульная служба, надзор за работой полиции, хозяйственная и культурная жизнь столицы и многие другие заботы»11. Он разбирал жалобы населения, следил за положением дел в госпиталях, больницах, военно-сиротских домах, разрабатывал положение и штат городской думы в столице, о чем докладывал в Сенате; «содействовал работе петербургского Вольного экономического общества по вопросам земледелия и сельского хозяйства. <…> Оказывал практическую помощь в строительстве Казанского собора, провиантских магазинов на Фонтанке <…>», а также вел учет урожая в Выборгской губернии, содействовал шведскому послу в пропуске через границу невывезенного прошлогоднего хлеба, расследовал происшествия, связанные с нарушением торговли в приграничной зоне…
11 июля 1801 года император поставил на вид Кутузову: «С крайним неудовольствием доходит до сведения Моего, что карточная азартная игра, многими законами запрещенная и никаким благоучрежденным правительством не терпимая, к сожалению, производится в здешней столице без зазору и без страха. Признавая зло сие вреднейшим в своих последствиях, нежели самое открытое грабительство, коего она есть благовидная отрасль, и зная, сколь глубоко при малейшем попущении может оно пустить свои корни в сих скопищах разврата, где толпа бесчестных хищников с хладнокровием, обдумав разорение целых фамилий, из рук неопытного юношества или нерасчетливой алчности одним ударом исторгают достояние предков, веками службы и трудов уготованное, и, ниспровергая все законы чести и человечества, без угрызения совести и с челом бесстыдным нередко поглащают даже до последнего пропитания семейств невинных, я признаю справедливым обратить всю строгость закона на сие преступление <…>»12. Кутузов, естественно, немедленно отдал приказ «<…> господам инспекторам во всех домах обывателям учинить с таким в подписках подтверждением, чтоб не только обыватели, а в домах ныне живущие, запрещенных азартных игр не производили <…>». Но рассчитывать на немедленное исполнение приказа не приходилось: азартные игры в царствование Александра I процветали повсеместно, особенно в военной среде, где привычке рисковать жизнью неразрывно сопутствовала привычка рисковать деньгами. В соответствии с этими же нормами жизни в Александровскую эпоху участились случаи дуэлей, с которыми сделалось вдвойне труднее бороться после недавнего «картеля» покойного императора, адресованного монархам Европы; особые сложности в этом деликатном «вопросе чести» должны были возникнуть перед генерал-губернатором Голенищевым-Кутузовым, которому покойным императором отводилась роль секунданта. Однако Михаил Илларионович пытался и здесь принять неотложные меры, производя тщательные расследования по каждому случаю поединков: «<…> В недавнем времени имели дуэли лейб-гвардии Конного полку офицер Влодек с каким-то Растворовским, которого состояния по краткости времени еще не успел узнать, а вчерашнего числа на Каменном острову лейб-гвардии Семеновского полку поручик князь Голицын и Двора Вашего Императорского Величества камергер Давыдов, из коих сказывают последние оба легко ранены, а из первых Растворовский по лицу нелегко изрублен. О сих дуэлях, по произведении их скрытнейшим образом, ни от полиции и ниоткуда из другого места формального рапорта не имею. Об истине и подробности сих происшествий изыщу я обстоятельно и тогда буду иметь счастие Вашему Императорскому Величеству вновь всеподданнейше донести»13. Но как было полностью предотвратить явление, которое через несколько лет превратилось в «визитную карточку» той поры, о чем свидетельствовал князь С. Г. Волконский: «В царствование Александра Павловича дуэли, когда при оных соблюдаемы были полные правила общепринятых условий, не были преследуемы Государем, а только тогда обращали на себя взыскание, когда сие не было соблюдено, или вызов был придиркой так называемых
В августе 1802 года последовало повеление императора об отстранении М. И. Кутузова от обязанностей генерал-губернатора. Император назначил на этот пост генерал-фельдмаршала графа М. Ф. Каменского, которого, в свое время, «служба была неугодна Екатерине» и к которому «неуважение имел» Потёмкин15. Его помощником и начальником петербургской полиции был назначен генерал-адъютант Е. Ф. Комаровский. «Обращает на себя внимание то, — справедливо пишет историк, — что эти поспешные перемещения в петербургской администрации были сделаны императором с демонстрацией открытой немилости в отношении Михаила Илларионовича: свое повеление монарх не направил ему лично, а передал через вновь назначенного губернатора»16. Действительно, гнев государя был, что называется, налицо. Тема неприязни между императором Александром I и великим полководцем издавна стала «общим местом» в биографии Михаила Илларионовича Кутузова. Причем в отличие от многих тем, возникших в связи с идеологическими запросами общества, история этого личностного противостояния имеет чрезвычайно долгую традицию. Можно сказать, что всякий раз, когда мы упоминаем рядом имена государя и подданного, мы подразумеваем разделявший их глубокий антагонизм, отраженный даже в фамильных преданиях. Так, известный исследователь-нумизмат В. Бартошевич, ссылаясь на рукопись Записок правнука фельдмаршала Д. И. Толстого, сообщал по поводу последнего: «Придворный высокого ранга (второй церемониймейстер императорского двора), человек убежденно преданный монархической идее и чуждый какой бы то ни было фронде, он в своих автобиографических записках заметил: „…в нашей семье было признано, что цари
«Действительную причину отставки Кутузова документально установить трудно. Единственным письменным свидетельством по этому вопросу являются записки генерал-адъютанта Е. Ф. Комаровского, который сообщает, что Александр I был недоволен М. И. Кутузовым за неудовлетворительное состояние столичной полиции, допустившей, якобы, несколько случаев грабежа в городе, причем эти случаи остались нераскрытыми, грабителей не удалось обнаружить. Однако это сообщение нельзя признать достаточным для разъяснения причины отставки: подобные случаи нередко имели место и до назначения Кутузова столичным губернатором»19. К тому же Комаровский, не имея колоссальной загруженности Кутузова другими заботами, проявив рвение, вскоре обнаружил злоумышленников. Что стоило Александру I сразу снять с Кутузова часть его полномочий и переложить их на того же Комаровского вместо того, чтобы увеличивать их объем до невозможности исполнения? Здесь возникает извечный вопрос: почему сам Кутузов не отказывался от непосильного бремени возложенных на него забот? Скорее всего, из опасения прослыть старым и неспособным в глазах государя и его «молодых друзей», которые весьма иронически воспринимали «обломки» екатерининского царствования. Александр Павлович на примере «великого генерала» Екатерины с максимализмом, свойственным молодости, самонадеянно решился доказать всю старомодность и несостоятельность этого поколения. Отставка Кутузова совпала с оптимистической порой надежд государя и его «молодых друзей» (графа П. А. Строганова, H.H. Новосильцева, князя А. П. Чарторыйского, графа В. П. Кочубея) на конституционное будущее России. В эти дни из Швейцарии, по приглашению государя, возвратился его наставник Ф. Лагарп. Как справедливо заметил Н. Полевой, «Кутузову было около шестидесяти лет. Он чувствовал изнурение сил после сорока лет службы и тяжких ран. Окрест него кипело юной жизнью новое поколение. Товарищи его, мужи века Екатерины, прешли, или оканчивали дни свои в тишине уединения»20. Впрочем, на службе оставались Трощинский, Завадовский, Безбородко, А. Г. и С. Г. Воронцовы, даже граф Валериан Зубов… «Поскольку же Кутузов не устроил Александра I как хозяин столицы, царь дал волю и чувству „нерасположения“ к нему, которое имеет свои причины, — уверенно рассуждает Н. А. Троицкий, придерживаясь своей излюбленной версии. — Чрезвычайно осведомленный в закулисных делах петербургского двора граф Ж. де Местр считал: „Император по той или иной причине недолюбливает его, возможно, из-за слишком уж большой угодливости. Государь этого не переносит; я, например, знаю, как однажды он сказал с презрительной гримасой про некоего министра: 'Этот человек ни разу не возразил мне'“. Александр I, продолжает де Местр, „ставил ему в вину, по крайней мере в собственных глазах, двуличие, себялюбие, развратную жизнь и пр.“. Сказано резко, не без преувеличений, но в принципе верно. Александр Павлович, конечно, знал и о „кофейнике Кутузова“, и о других фактах его угодливости, о двуличии и волокитстве „одноглазого сатира“. Гиперболичная (как ни у кого, кроме А. А. Аракчеева) почтительность Михаила Илларионовича к самому Александру I могла вызвать у царя при всем том, что он знал о Кутузове, только „нерасположение“ к нему»21. Трудно принять ссылку на графа Ж. де Местра как на человека, «чрезвычайно осведомленного в закулисных делах петербургского двора» 1802 года, ввиду того что де Местр прибыл в качестве посланника Сардинии в Петербург только 13 мая 1803 года, то есть почти через год после отставки Кутузова! Что касается «двуличия, себялюбия, развратной жизни и пр.», то здесь возникают следующие соображения: пассаж Ж. де Местра о «развратной жизни» Кутузова (как и все остальное) взят из письма от 2–3 сентября 1812 года; следовательно, также не имеет никакого отношения к событиям 1802 года. Ж. де Местр имеет в виду увлечение Кутузова юной госпожой Гулиани в период Молдавской кампании 1811–1812 годов. Но в 1802 году по Петербургу ходили слухи о том, что Александр Павлович вдруг увлекся женой одного из своих «молодых друзей» — графиней Софией Владимировной Строгановой, которой в тактичной форме удалось отклонить настойчивые ухаживания монарха. В то же время Александр Павлович, заметив нежные чувства князя Адама Чарторыйского к своей супруге Елизавете Алексеевне, галантно предложил ей ответить на его любовь взаимностью, последствием чего явилось рождение дочери. Государь облегченно вздохнул, узнав, что родился не мальчик, потому что в этом случае возникли бы проблемы с наследованием престола. Государь мог конечно же упрекать Кутузова в «себялюбии», но в ответ на аргумент Н. А. Троицкого, что это являлось причиной «нерасположения», можно процитировать замечательные строки из стихотворения князя П. А. Вяземского, посвященного Александру I:
Действительно, Кутузову трудно было понять и объяснить себе жестокость «человеколюбивого Александра», проявленную к старому воину. Кутузов принадлежал совсем к иному поколению, которое на склоне лет поминали добрым словом те, кто пережил «дней Александровых прекрасное начало» в годы юности: «Много слыхал я и читал впоследствии о гуманности. <…> Теперь мне кажется, что без патриархальности не может быть гуманности, иначе как на словах»22. Причем «человеколюбивого Александра» не остановило даже семейное горе Михаила Илларионовича: в 1802 году умер И. Л. Голенищев-Кутузов, один из самых дорогих и близких нашему герою людей. Сколько бы ни было лет адмиралу, но эта смерть повергла Кутузова в сильнейшую скорбь. Кстати, «известный своими причудами и жестокостью, фельдмаршал граф Михаил Федотович Каменский заменил Кутузова. Фельдмаршал начал свои подвиги на новом поприще тем, что, когда явился к нему правитель канцелярии Кутузова, он обругал этого чиновника и толкал его кулаками под бока так, что несчастная жертва начальнического внушения „козлиным голосом вопияла до небес“ и, по возвращении домой, занемогла. К счастью, фельдмаршал Каменский недолго чудодействовал в столице. Государь вскоре заметил, что граф Каменский был слишком тороплив, чрезмерно вспыльчив и даже переиначивал иногда получаемые им высочайшие повеления. Наконец, Александр доведен был до того, что сказал генерал-адъютанту Комаровскому: „Не хочет ли граф Каменский проситься прочь? Если бы сие случилось, я поставил бы свечу Казанской Божией Матери“»23.
Конечно же нельзя обойти молчанием историю «о „кофейнике Кутузова“ и о других фактах его угодливости», которым авторы придают в последнее время огромное значение. Тот же Жозеф де Местр, на авторитетное мнение которого ссылается Н. А. Троицкий, утверждал в одном из писем королю Сардинии Виктору Эммануилу I: «<…> Екатерина <…> прекрасно понимала разницу между человеком приятным и даже пользующимся всеобщей любовью и государственным мужем»24. В самобытной личности Кутузова, последнего «екатерининского орла», воплотился дух эпохи, всегда критически воспринимаемой Пушкиным. Достаточно вспомнить его статью «О русской истории XVIII века», где действительно есть фрагмент, имеющий прямое отношение к Кутузову. «Мы видели, каким образом Екатерина унизила дух дворянства, — писал Пушкин. — В этом деле ревностно помогали ей любимцы. Стоит напомнить о пощечинах, щедро ими раздаваемых нашим князьям и боярам, о славной расписке Потёмкина <…> об обезьяне графа Зубова, о кофейнике князя Кутузова и проч., и проч.». Пушкин с негодованием относился к тому, что Михаил Илларионович по утрам готовил кофе для фаворита Екатерины князя П. А. Зубова, с гордостью демонстрируя свое искусство, которым он овладел в Турции. Думается, что про этот случай с неменьшей гордостью ему могла поведать дочь Кутузова, Елизавета Михайловна, продемонстрировав сам кофейник, ставший с той поры семейной реликвией. Что ж тут такого? Известно, что Екатерина II очень любила кофе и, вставая по утрам раньше прислуги, сама заваривала себе этот напиток. Не исключено, что, отправляя Михаила Илларионовича посланником в Константинополь, она поручила ему узнать рецепт «кофе по-турецки». Принимая во внимание положение генерала при дворе, его служебные и личные взаимоотношения с «князем Платоном», видимость могла совершенно не соответствовать тому, что представлялось «прегордым молодым людям», как называл их Кутузов. Те же, кто был постарше, вообще могли завидовать человеку, которому сама императрица сказала, что он у нее «между лучшими людьми»; в ту эпоху, как, впрочем, и при Александре I, люди, равные в чинах, были крайне ревнивы к успехам друг друга. Причем едва ли не самым ожесточенным против своих «совместников» был граф А. В. Суворов-Рымникский, князь Италийский. Во время путешествия императрицы по Таврической губернии немолодой Суворов долго шел пешком с каретой, в которой ехала государыня, держа ее за руку. На наш взгляд, в этом способе выражения монархических чувств нет ничего зазорного: всё это вписывалось в канву эпохи, которая изживала себя в царствование Павла I, а затем и его сына. Без преувеличения можно сказать, что Кутузова трудно понять, а еще труднее принять тому, кто без симпатии воспринимает личность Екатерины II и акцентирует внимание исключительно на темных сторонах ее царствования25. Система фаворитизма — неотъемлемая часть общественной жизни XVIII столетия, характерная не только для России. Проявляя почтение к фавориту, тем самым демонстрировалось уважение к монаршей особе, что становилось едва ли не делом принципа в эпоху социальных потрясений. Но «Павел привел к власти „людей новой категории“, а Александр опирался на них в своем „кротком правлении“»26. В отношении же к Кутузову проявилась общность мнений Пушкина и Александра I, показывающая, что «поэт и царь» принадлежали уже к другому поколению людей, живущих идеалами другой эпохи. Приведем в качестве яркого примера отрывок из Записок С. Н. Глинки, отправившегося в приемную князя П. А. Зубова с подношением — сочиненной им «Песнью Екатерине Великой»: «Я много уже читал о передних временщиков и думал: чего от них добиваются? Сегодня они всё, а завтра вместе с их случайностью всё исчезнет, и те самые раболепные поклонники, которые с такой жадностью ловили каждый его взгляд, первые забудут их. Кроме этого, кружились в голове моей и Рим, и Спарта, и Афины, где не знали передних. <…> Тут, нечаянно оглянувшись, я увидал М. И. Кутузова, который стоял недалеко от дверей. В то время от князя вышел камердинер с подносом и с пустой шоколадной чашкой в руках, Кутузов поспешно подошел к нему и спросил по-французски: „Скоро ли выйдет князь?“ — „Часа через два“, — отвечал с важностью камердинер. И Кутузов, не отступавший ни от стен Очакова, ни от стен Измаила, смиренно стал на прежнее место. Досада закипела в моем юном сердце; я подошел к Петрову и сказал: „Я не стану более ждать! <…> Кутузов, герой Мачинский и Измаильский, здесь ждет и не дождется, а я что такое?“ И я ушел. Часу в шестом вечера пришел я к Нарышкину. Он сидел на софе с каким-то незнакомым человеком: то был Державин. Увидев меня, Лев Александрович захохотал и сказал: „Гаврило Романович! Посмотрите, вот этот Вольтеров Гурон, который убежал из приемной князя, он затеял там высчитывать послужной список Кутузова. Понатрется в свете — перестанет балагурить“»27. Поступок С. Н. Глинки вызвал у обоих вельмож насмешку, а не похвалу. Да, они стояли в приемных фаворитов, но, по мнению другого современника, это были сильные личности, отличавшиеся от поколения, пришедшего им на смену: «Я имел случай наблюдать каждый день, как голубые ленты умеют сгибаться и в случае надобности стушевываться. Но я замечал, что, делая эти раболепные поклоны, люди не утрачивали хорошего тона и манер настоящих вельмож, при дворе еще существовали манеры и тон века Людовика XIV; в обращении с вельможами и в преклонении перед лицами, стоявшими в то время у власти, не было ничего резкого, даже люди гордые и низкопоклонные были вежливы и соблюдали известные приличия. Князь Зубов причесывался при них, и их одежда была покрыта пудрою, но они, не счищая ее и проходя по другим залам, гордились тем, что могли сказать и даже доказать с полной очевидностью, что они были у него. И однако тот же гордый и высокомерный князь Зубов ни перед кем не возвышал голоса; этого никто бы не потерпел! Присутствовать при туалете — не противоречило тогдашним нравам, но относительно всего другого все требования вежливости и все то, что требовала честь, соблюдалось строго»28.
В отличие от С. Н. Глинки Кутузов не мог перенестись мысленно в Рим, Спарту и Афины, а в том времени, которое его окружало, Михаилу Илларионовичу становилось все холоднее и неуютнее. «До революции аристократию составляли все те, коим хорошо было у двора; а при дворе Екатерины хорошо было всем тем, кои с весьма известным именем, с большим состоянием умели приятно объясняться и более или менее быть любезными. После революции число аристократов умножилось прибытием из Парижа бежавших их собратий, которые потеряли прежнюю веселость духа и везде видели плебеев-заговорщиков; тогда высшее общество совсем офранцузилось, сделалось гордее, недоступнее, стало отталкивать тех, кои не имели предписанных им форм и, по наущению эмигрантов, начало сражаться с фантомами, которым, наконец, дало существенность. При Александре оно было просто котерия[1], которое взяло себе девизом: никто не умен, не знатен, кроме нас и наших. Странно вспомнить: ни высокий чин, ни княжеское старинное имя, ни придворное звание камергеров и камер-юнкеров, ни большой ум и познания преимущественно тут никак не давали прав, в этот храм не отпирали дверей, а одни только прихоти заключавшихся в нем», — ехидно сообщал Ф. Ф. Вигель29. Похоже, М. И. Кутузов еще не знал, как себя вести в этом времени и в этом обществе. Посмотрим опять внимательно на содержание письма: обращение старого солдата к царю заканчивается словами, которые почему-то никогда не цитируют исследователи, но именно эти слова не позволяют объяснить обрушившуюся на Кутузова немилость «чрезмерной угодливостью», как о том постоянно пишет Н. А. Троицкий (что ж, «повторение — самая сильная фигура в риторике», — говорил Наполеон). Кутузов сокрушается, что он своим «образом обращения», может быть, затмил в глазах императора «приверженность к его особе». Какая уж тут угодливость! Совершенно очевидно, что произошло что-то из ряда вон выходящее, не имеющее отношения даже к участившимся случаям краж и неудовлетворительной деятельности полиции. Мало ли кто при снисходительном государе допускал оплошности? Заслуг у генерала, о чем он с обидой пишет в письме, вполне хватало, чтобы ему дали другое назначение, а не «выбрасывали» его со службы («ежели бы Вашему Императорскому Величеству неугодна была вовсе служба моя»). Опала же была вдвойне горькой для генерала, потому что причиной его отставки был не взбалмошный сын Екатерины Великой, а ее внук, тот самый «обожаемый ангел», которого она завещала своим сподвижникам поддерживать, защищать и наставлять советами. А кто был сильнее по этой части, чем не М. И. Кутузов, совмещавший в себе таланты военачальника, дипломата, администратора, педагога?
По отзывам современников, молодой государь довольно быстро настроил против себя не только старшее поколение подданных, которых «более всего обрадовало <…> что в манифесте о восшествии своем он возвестил, что будет царствовать по сердцу бабки своей», но и офицеров гвардии, не ожидавших встретить в Александре Павловиче ту же «парадоманию», которой славился его отец. Пресловутая страсть государя к маневрам и «военным эволюциям» довольно скоро превратилась в повод для острот. Военные не упускали случая противопоставить настоящую войну «науке складывания плаща». Одна из таких острот попала в письмо посланника Ж. де Местра: «Как-то один человек сказал мне: „Разве возможно, чтобы Российский Император хотел быть капралом?“ Я же с небрежностью ответил ему: „У всякого свой вкус, у него именно такой, он с ним и умрет“; на сие мне было сказано: „Скажите лучше, сударь, он от него умрет“»30. Собеседник бесцеремонно намекнул де Местру на насильственную смерть отца — императора Павла. Деятельность же Негласного комитета, по слухам, обсуждавшего проекты отмены крепостного права, насторожила тех, кто «друг друга поздравляли и обнимали», узнав о смерти Павла I. Причем сцены эти происходили не только в Петербурге, но и в Костроме, Ярославле и Нижнем Новгороде31. Это неудивительно: при покойном императоре лихорадило всю Россию, а отставленные от службы дворяне проживали в имениях по всей империи. Теперь же эти люди снова ощутили беспокойство, заслышав о переменах, от которых, казалось, они были ограждены манифестом Александра I. Недавно прибывший в Россию Жозеф де Местр 17 июля 1803 года отправил письмо в Пьемонт: «Ежели Россия захотела бы занять более угрожающее положение и одновременно возвысить свой голос, она с легкостью восстановила бы некоторое равновесие в Европе. Но попробуйте хоть отчасти вложить подобные мысли в голову, сформированную Лагарпом! У российского Императора всего лишь две идеи: мир и бережливость. Я понимаю, что доведенные до крайности добродетели превращаются в изъяны. Но уверяю вас, г-н Граф, что не могу преклоняться перед мудростью молодого монарха, окруженного всевозможными соблазнами. <…> Он не носит никаких драгоценностей, даже кольца или часов. Он ходит без свиты. Когда ему встречается кто-нибудь на набережной, он не хочет, чтобы выходили из экипажа, достаточно простого поклона. К несчастью, подобная простота, приятная, быть может, южному глазу, который умеет видеть в ней величие, по-видимому, совсем иначе воспринимается русскими. Личного почитания стало много меньше»32. Приезжему иностранцу спустя годы вторил Ф. Ф. Вигель: «Воспитание Александра было одной из великих ошибок Екатерины. Образование его ума она поручила женевцу Лагарпу, который, оставляя Россию, столь же мало знал ее, как в день своего прибытия, и который карманную республику свою поставил образцом будущему самодержцу величайшей империи в мире. Идеями, которые едва могут развиться и созреть в голове двадцатилетнего юноши, начинили мозг ребенка, которого женили ранее 16 лет. Но, не разжевавши их, можно сказать, не переваривши их, призвал он их себе на память в тот день, в который начал царствовать. Иногда у себя спрашиваешь, что было бы с красотой его души, если бы любовь к Отечеству сохранила ее, если бы ее не исказило безотчетное пристрастие к иноземному?» Тогда же в обществе в рукописях появилась знаменитая басня И. А. Крылова «Воспитание льва»:
Не захотел ли Кутузов предостеречь внука Екатерины? В нашем распоряжении есть документ, который историки обходят молчанием. 15 января 1806 года, после аустерлицкой катастрофы, М. И. Кутузов напишет в письме Екатерине Ильиничне из города Броды, за семь верст от русской границы: «Я третьего дня пришел в Броды. Некоторые мои полки уже вступили в границу, а другие еще за сто верст. Я день за день откладываю переехать границу, как бытто боюсь уничтожиться. Государь приказал до получения расписания расположиться близко границы. Не знаю, надолго ли? Несколько дней подожду, а после напишу письмо и буду проситься в Петербург. Мне бы хотелось, чтоб ето было без просьбы, а то скажут или подумают, что
Говорят, что «противоположности сходятся», но эти два человека — государь и подданный, судя по характеристикам, которые давали им современники, были удивительно схожи характерами. Те, кто был не расположен к Кутузову в 1812 году, ставили ему в вину неискренность, двуличие, колкую язвительность в речах, слабость к женскому полу, лень и т. д. Обратим внимание и на свидетельство А. Я. Протасова в адрес юного великого князя: «Замечается в Александре Павловиче много остроумия и способностей, но совершенная лень. <…> От некоторого времени замечаются в Александре Павловиче сильные физические желания <…> которые умножаются по мере частых бесед с хорошенькими женщинами. В течение того же времени лучшее упражнение в праздные часы состоит в критике людей и передразнивании. <…> Отовсюду слышу похвалы об учтивости, приветливости и снисхождении»36. О лицемерии Кутузова в обществе знали все, об Александре I Наполеон говорил, что «он фальшив как морская пена». Один — любимый внук Екатерины, другой — его преданный слуга. Они настолько похожи, что должны были видеть друг друга насквозь, читать мысли друг друга, они могли бы быть союзниками во всем. Что же их разделяло? По-видимому, Александр Павлович, что бы он ни делал, в сознании окружавших его людей принадлежал к эпохе своей бабки! В начале царствования Александр Павлович любил, чтобы ему говорили правду, но, по-видимому, не всякую! Что же должен был сделать или сказать Кутузов, чтобы вызвать негодование «кроткого» царя? По словам С. И. Маевского, генерал «восходил до высокого красноречия», «когда попадал на мысль или когда потрясаем был страстью»37, в такие мгновения он был несдержан. Страстью Кутузова была преданность Екатерине. Он мог напомнить (и не раз!) государю, что, вступая на трон, тот обещал, что при нем «все будет как при покойной бабушке». Некоторые исследователи полагают, что император, «удалив из столицы непосредственных участников заговора против своего отца, в дальнейшем стремился освободить свое ближайшее окружение от людей, прекрасно знавших об истинной причине смерти предыдущего Монарха»38. Но кто при дворе не знал об истинной причине смерти «бедного Павла»? Кутузов вполне мог намекнуть молодому государю, что если бы он не отступил от воли бабки, сразу же вступив на престол, то отец был бы жив и поныне. Вопреки мнению А. Н. Боханова, можно предположить, что в том, что Екатерина, стараясь оградить престол от своего сына, возможно, руководствовалась любовью, а не «низостью»: зная его характер, она пыталась сохранить ему жизнь. Парадокс истории действительно заключается в том, что Павла погубило не «жестокое» завещание матери, а то, что Александр «по справедливости» уступил престол неуравновешенному отцу. Иначе взглянуть на эту проблему Кутузов был не в состоянии: для него Екатерина образец государственной мудрости. «Уважение к власти, например, есть везде, ибо оно необходимо и составляет ту основу, без коей не мог бы вращаться политический механизм; но повсюду чувство сие имеет свое особливое выражение. Здесь это немота, хранящаяся со времен древности. <…> В крайнем случае, Moнарха могут убить (сие, как известно, не есть признак неуважения), но возражать ему никак не принято», — характеризовал российские нравы в 1812 году Ж. де Местр39. Между Кутузовым и Александром как будто бы постоянно шел заочный спор об отношении к правлению Екатерины. Н. А. Троицкий, сам того не замечая, установил поразительное совпадение: «Гиперболичная (как ни у кого, кроме А. А. Аракчеева) почтительность Михаила Илларионовича к самому Александру I могла вызвать у царя при всем том, что он знал о Кутузове, только „нерасположение“ к нему». Совершенно верно: оба человека были связаны с Александром особыми отношениями, они берегли и спасали его по воле своих благодетелей: Аракчеев — по воле Павла, Кутузов — по воле Екатерины. Когда наступил грозный 1812 год, среди всех кандидатур на пост главнокомандующего граф А. А. Аракчеев сказал решающее слово в пользу Кутузова: он знал, что этот человек будет спасать не только отечество, но и государя, в связи с чем приведем здесь сразу же три источника, потому что взятые в отдельности (а их именно так и цитируют авторы) они не представляют целого явления. Вот отрывок из Записок графа Е. Ф. Комаровского о событиях 1812 года: «Когда Шишков и Балашов представили графу Аракчееву, что необходимо Государю ехать в Москву и что это единственное средство спасти Отечество, граф Аракчеев возразил: „Что мне до Отечества! Скажите мне, не в опасности ли Государь, оставаясь долее при армии?“»40. Далее процитируем фрагмент письма Ж. де Местра: «Недавно появился указ, в котором Его Императорское Величество благодарит сынов отечества за понесенные труды, откровенно поясняя, что благодарность Государя зависит от услуг отечеству. Слово это „отечество“ повторяется раз пять-шесть в пяти или шести строках. Конечно, отечество кое-что значит, но если имел бы я честь разговаривать с сим достойным Монархом, то, льщу себя надеждою, вполне объяснил бы ему, не восхваляя при этом столь отвратительный для него деспотизм, что в монархии не служат государю, через служение отечеству, а, напротив, служат отечеству через служение монарху»41. 22 марта 1812 года Александр I направил М. И. Кутузову рескрипт со словами: «<…> Величайшую услугу Вы окажете России поспешным заключением мира с Портою. Убедительнейше Вас вызываю любовию к своему Отечеству обратить все внимание и усилия Ваши к достижению сей цели»42. На что получил ответ полководца, который в наши дни истолковывается как пример низкопоклонства и угодничества: «Там, где имя Ваше, Государь, там не надобно мне гласа Отечества <…>». Михаил Илларионович прекрасно знал точку зрения Государя, изложенную в указе, по поводу которого рассуждал Ж. де Местр. Казалось бы, что стоило «угодливому» Кутузову промолчать, не навлекая на себя в очередной раз гнев Александра Павловича? Нет, он снова поучает государя! Сардинский посланник в 1812 году передал в своем письме слухи по поводу назначения М. И. Кутузова главнокомандующим российскими армиями: «Некоторые утверждают, будто князь Кутузов принял командование лишь при условии невозвращения Его Императорского Величества к армии и отъезде Великого князя (Константина Павловича), сказав относительно сего последнего, будто он (Кутузов) не сможет ни наградить его заслуги, ни взыскать за упущения. Сказано хорошо, но я сильно сомневаюсь в разговорах наедине, которые потом становятся известны публике. Кто рассказал о них? Сам князь? Нет. Тем не менее, Великий князь здесь, и из его же речей следует, что он не поедет больше к армии»43. Заметим также, что и государь до окончания кампании 1812 года не возвращался к войскам. А когда он, наконец, прибыл в Вильну к своей победоносной армии и обнял старого полководца, тот, будто в продолжение заочного спора, повел себя соответственно. «Как счастлива моя старость! — обратился он к приближенным. — Я встретил Государя в областях, присоединенных к России Екатериной Великой и теперь очищенных от неприятеля»44.
Глава десятая
1805 ГОД
Поход в Австрию
Оказавшись вне привычного образа жизни в своем имении Горошки на Волыни, пожалованном ему «незабвенной памяти Государыней Екатериной Алексеевной», генерал от инфантерии Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов пытался бороться с безденежьем и скукой, занимаясь домоводством. 19 апреля 1803 года он сообщал жене: «Об деньгах очень забочусь и, право, об вас думаю; слышал я, что продается какая-то книга в Петербурге об водяных коммуникациях. Сделай милость, пришли, мне здесь очень нужно, для того, что думаю весьма об коммерции»1. «<…> Новым экономом я поныне очень доволен: он профессор, но дай Бог, чтобы у него было наполовину честности противу его ума, — делился он мыслями в письме супруге от 4 августа 1803 года. — А [с другой стороны] дурак и половины не сделает, что бы можно было сделать. Я три недели и больше никуда из своих границ не выезжал и завтра еду в один фольварк за 25 верст, где еще не бывал. Хлеб сняли, то есть рожь и пшеницу. Урожай хорош, пшеница в десять раз родилась, а рожь поменьше — обманули в посеве — меньше было засеяно, нежели показали, не то раскрали мужики у эконома. Как хлеб весь снимут, то приняться надобно за строения; нету не винницы порядочной, ни одной пивоварни — что здесь важный пункт, особливо в Райгородке. Винокурня будет порядочная <…>»2. По-видимому, «человеколюбивого Александра» тронули финансовые претензии Кутузова, и он предоставил ему отпуск на год. Михаил Илларионович, чувствуя себя глубоко обиженным, сделал вид, что более не дорожит службой и намерен пробыть в отпуске столько, сколько потребуют его семейные дела: «<…> С Государем, кажется, нет недоразумения об моем отпуске для того, что я Ему при прощаньи доложил, что не знаю, как скоро нужды исправлю»3. Он гордо отбыл, по выражению Ж. де Местра, «пастись на травку», изображая из себя «рачительного хозяина», которому доставляло радость заводить винокурни, селитряный и пивоваренные заводы, продавать хлеб, пеньку и лес («Сейчас еду в Горошки и беру с собой одного торговца лесного. Может быть, решусь готовить корабельный лес»). Одним словом, он занимался тем, за что современные авторы, сторонники союза России с Наполеоном, упрекают все русское дворянство, настроенное в те годы на торговлю с жителями Туманного Альбиона. Но кому же еще можно было продавать сырье, необходимое при строительстве флота, как не первой морской державе, господствовавшей на морях, не только вопреки, но даже благодаря своему злейшему недругу — Франции? В торговых связях России и Великобритании напрямую были заинтересованы и французские промышленники, что академик Е. В. Тарле доказал в знаменитой монографии «Континентальная блокада», из которой приведем здесь лишь один факт: «Лионская торговая палата, побуждаемая не только фабрикантами шелковых материй, но и „всеми гражданами“ Лиона, докладывает (Наполеону, который, как всегда, был на войне. —
«Домашняя коммерция» недолго согревала сердце М. И. Кутузова: его эконом-профессор оказался вороватым говоруном, да и сам хозяин имения быстро разочаровался в сельских удовольствиях: «Много очень споров с управителем и много уже было ссоры, но, надеюсь, что в таком порядке все оставлю, что далее не обманет. <…> Болезнь моя, думаю, от досады, видя как меня безбожно обкрадывали. Экономов почти всех надобно переменить и, ей Богу, не станет время мне всего сделать, что надобно. За новым экономом надобно хотя несколько времени самому присмотреть. <…> Сделалось у меня маленькое несчастие: Райгородок, который, как ты помнишь, третьего года горел и только что нынешнею весною выстроился, сгорел опять на прошлой неделе. <…> Вместо того чтобы его увеличить, как я думал, должно заботиться только, чтоб обстроить погорелых. <…> Ветер был такой сильный, что не успели бедные вытащить ничего»6. В ноябре 1804 года он отправил Екатерине Ильиничне откровенное письмо: «Посылаю, мой друг, 100 рублей и еще, сколько могу, присылать буду до отъезда своего. Скучно работать и поправлять экономию, когда вижу, что состояние так расстроено; иногда, ей Богу, хочется из отчаяния все бросить и отдаться на волю Божию. Видя себя уже в таких летах и здоровье, что другого имения не наживу, боюсь проводить дни старости в бедности и нужде, а все труды и опасности молодых лет и раны видеть потерянными, и эта скучная мысль отвлекает меня от всего и
В инструкции от 4 июля 1801 года русским министрам при иностранных дворах Александр I высказал основы своей внешней политики: «<…> Если я подниму оружие, то это единственно для обороны от нападения, для защиты моих народов или жертв честолюбия, опасного для спокойствия Европы. Я никогда не приму участия во внутренних раздорах, которые будут волновать другие государства, и каковы бы ни были правительственные формы, принятые народами по общему желанию. <…> Большая часть германских владений просит моей помощи. Независимость и безопасность Германии так важны для будущего мира, что я не могу пренебречь этим случаем для сохранения за Россией первенствующего влияния в делах империи (Священной Римской империи Габсбургов. —
В советские годы перед исследователем не возникало сомнений, на чьей стороне безоговорочно должны быть симпатии — на стороне старой Европы или революционной Франции. Сегодня трудно признать, что ответственность за развязывание «Большой войны» в Европе лежит только на монархических державах. Россия и Великобритания были нейтральны до появления знаменитого декрета Конвента от 19 ноября 1792 года, в котором была обещана братская поддержка всем народам, которые «пожелают вернуть себе свободу». Революция во Франции, подобно пугачевщине в России, расколола мир, где так привычно существовало поколение Кутузова. По словам Ж. Тюлара, «зло, неосмотрительно выпущенное из ящика Пандоры, расправилось с потомственным дворянством, упразднило титулы, уничтожило феодальные привилегии, конфисковало поместья»11. Особенностью режима, установившегося во Франции, была его воинствующая агрессивность, усиливающаяся по мере осознания правительством экономического упадка и хаоса, в котором находилась страна после десяти лет «борьбы с тиранами». Директория первой заметила разверзшуюся бездну: коммерческий флот Франции более не существовал, его место заняли торговые суда Великобритании, США, Голландии. «Меркантильное могущество» Англии кололо глаза «свободным гражданам Франции», во главе которых встал человек, решившийся возглавить их борьбу с экономически более сильным государством, что и привело Европу к «десятилетию большой крови». Следовало ли России подключаться к «кошмару коалиций»? Были ли у нее причины для вступления в войну против французов 1805 года? Достаточно ли современному читателю объяснения, содержащегося в Записках А. П. Ермолова: «Спокойное России состояние было прервано участием в войне Австрии против французов. С 1799 года, знаменитого блистательными победами Суворова в Италии, уклонялась она от этих войн, бурным правительством Франции порожденных. Двинулись армии наши против нарушителей общего спокойствия»12. В последние 20 лет появились работы, где авторы называют в качестве главной причины борьбы между Россией и Францией личную обиду, нанесенную императором Наполеоном I императору Александру I…На рассвете 21 марта (7 марта по русскому стилю) 1804 года в Париже во рву Венсеннского замка был расстрелян Луи Антуан Анри де Бурбон-Конде, герцог Энгиенский, родственник казненного короля Людовика XVI, внук принца Конде, начальствовавшего над эмигрантским корпусом. Первый консул получил известия о подготовке роялистами покушения на его жизнь. К этому добавились сведения о том, что к заговору причастен некий принц королевской крови, который должен был со дня на день прибыть во Францию. В трех верстах от французской границы проживал герцог Энгиенский, которого решено было арестовать. Перед первым консулом и его сообщниками возникло, по словам Е. В. Тарле, «два затруднения: во-первых, герцог жил не во Франции, а в Бадене; во-вторых, он решительно никак не был связан с открывавшимся заговором. Но первое препятствие для Наполеона существенным не было: он распоряжался уже тогда в западной и южной Германии, как у себя дома, а второе препятствие тоже значения не имело, так как он уже наперед решил судить герцога военным судом, который за доказательствами гнаться особенно не будет. <…> В ночь с 14 на 15 марта 1804 года отряд французской конной жандармерии вторгся на территорию Бадена, вошел в город Эттенгейм, окружил дом, арестовал герцога Энгиенского и увез его немедленно во Францию». Далее Е. В. Тарле иронизировал по поводу немцев: «Баденские министры были довольны, по-видимому, уже тем, что и их самих не увезли вместе с герцогом, и никто из баденских властей не подавал признаков жизни, пока происходила вся эта операция»13. Казнь королей, царей, принцев в советское время преступлением не считалась, поэтому академик Е. В. Тарле иронизировал и на эту тему: «Другие монархи <…> ограничивались негодованием вполголоса, в узком семейном кругу. Вообще храбрость их выступлений по этому поводу неминуемо должна была оказаться прямо пропорциональной расстоянию, отделявшему границы их государств от Наполеона. Вот почему наибольшую решительность должен был проявить именно русский император. Александр протестовал формально, особой нотой, против нарушения неприкосновенности баденской территории
С 1800 года, после побед в Италии и Германии над австрийскими войсками, две французские армии уже располагались за пределами Франции, с одной стороны, утверждая ее могущество на континенте, с другой — избавляя страну, все более привыкавшую жить за чужой счет, от расходов на их содержание. Наполеон действовал в Европе так, «как если бы кроме него в Европе никого не было. Захотел присоединить Пьемонт — и присоединил; захотел объявить себя королем Италии и короноваться в Милане — и короновался (весной 1805 года); захотел отдать целый ряд мелких германских земель своим „союзникам“, то есть вассалам (вроде Баварии), — и отдал. Германские князья, владельцы западнонемецких земель, после Люневильского мира 1801 года и полного отстранения Австрии видели свое спасение только в Наполеоне. Они гурьбой теснились в Париже во всех дворцах и министерских передних, уверяя в своей преданности, выпрашивая кусочки соседних территорий <…>». Академик Е. В. Тарле писал эти строки накануне Великой Отечественной войны 1941–1945 годов, поэтому и вложил в них столько сарказма: тогда поведение Наполеона в отношении немцев вызывало у советских читателей одобрение. Мы не замечали очевидного факта: Германия, превратившись в империалистического хищника на рубеже XIX–XX веков, была обязана своим объединением Наполеону. Если бы его политика в германских землях была бы менее циничной, а унижение местных владетельных фамилий не столь жестоким, то Первая и Вторая мировые войны, в ходе которых немцы стремились утвердить превосходство своей нации, оказались бы, вероятно, менее бесчеловечными. В 1805 году, ошибочно полагая, что в скором времени Англия не найдет союзников на континенте, Наполеон преждевременно торжествовал победу: «Мой флот будет решать судьбы мира»16. Он велел своему посланнику в Лондоне объявить, что политика Франции по отношению к Англии была «всецело Амьенским трактатом, и ничем более, как Амьенским трактатом» (Амьенский мир был подписан между Францией и Англией в 1802 году. —
4 (16) июля 1805 года в Вене представители русского и австрийского правительств подписали протокол Конференции о совместных военных действиях против Франции. По замыслам союзного командования военные действия должны были вестись на обширном театре от Северного до Средиземного моря. С целью принудить к альянсу колеблющуюся Пруссию к ее границам была придвинута 90-тысячная армия И. И. Михельсона, состоявшая из 40-тысячного корпуса графа Л. Л. Беннигсена и 50-тысячного корпуса графа Ф. Ф. Буксгевдена. В Шведскую Померанию отбывал 16-тысячный корпус графа П. А. Толстого и, наконец, в Баварию на соединение с австрийской Дунайской армией — 50-тысячная Подольская армия под командованием М. И. Кутузова. «Этот обширный план операций был полон непродуманных решений и явных ошибок. <…> Венский гофкригсрат, наученный горьким опытом 1796 и 1800 годов, построил весь свой стратегический замысел на том предположении, что Наполеон неизбежно развернет главные действия снова на итальянском театре, хотя теперешнее размещение французской армии на побережье Ла-Манша должно было сразу исключить такую идею», — рассуждал британский историк Д. Чандлер20. 20 августа русская армия должна была перейти австрийскую границу. «Вторая ошибка австрийцев была уже совсем непростительной: их Генеральный штаб не учел двенадцатидневную разницу между европейским календарем и принятым в России, где все еще придерживались старого юлианского календаря. В результате этого Кутузов едва ли мог прибыть на реку Инн согласно намеченной австрийцами дате»21. Следующий пункт протокола был чреват проблемами для М. И. Кутузова. Австрийцы не забыли трений с Суворовым в 1799 году и не желали их повторения. В протокол была внесена следующая оговорка: «Его Величество Российский Император подчинит для общей пользы сию первую армию императорско-королевскому главнокомандующему в такой степени, сколько единство и купность всех операций могут сделать сие важным и необходимым. <…> Действующая в Германии императорско-королевская армия находиться будет под личным начальством его высочества эрцгерцога Карла или его императорско-королевского величества»22. Однако формально главнокомандующим Дунайской армией был назначен 24-летний эрцгерцог Фердинанд, при котором состоял генерал К. Макк, снабженный бланками императора Франца, обеспечивавшими австрийскому генералу превосходство над русскими. Вообще же тень Суворовских походов 1799 года постоянно витала в умах австрийского командования, опасавшегося повторения конфликтных ситуаций на театре военных действий. «Обоюдное прикомандирование генерала от одной союзной армии к другой найдено нужным. <…> Они со всевозможным рачением избегать будут всего того, что может поселить недоверчивость и удаление, а напротив того, при малейшем обстоятельстве сего рода употребят себя для немедленного восстановления с обеих сторон чистосердечной и неограниченной доверенности»23. Кутузов сознавал, что при существующем недоверии союзников друг к другу конечную цель военных действий, прописанную в протоколе, осуществить можно будет лишь с Божьей помощью: «<…> Должно будет употребить всю соединенную силу обеих российско-императорских армий и императорско-королев-ской армии для завоевания Швейцарии, дабы открылась напоследок возможность вступить через Швейцарию во французские владения <…>»24.
Во время аудиенции во дворце на Каменном острове государь снабдил главнокомандующего рескриптом с не менее подробной инструкцией: «<…> Успокойте священным нашим словом всех, как то: французов, итальянцев, швейцарцев и иных, что мы не позволим лишить кого-либо собственностей, приобретенных во время замешательств, а наипаче купивших национальные имения, ниже принуждать к выбору такого или иного правления, напротив того, не престанем покровительствовать всякую нацию, терпящую теперь под игом управляющего Франциею. <…> Если бы, однако, паче всякого чаяния, при соединенном действии армии нашей с австрийскою получили вы предписание, вследствие коего предлежать будет одним нашим войскам занять и охранять какой-либо пост, остановиться где-либо или итить в такое место, где крайняя предстоит опасность и где большой урон в людях случиться может, тогда не оставите дружественными пояснениями стараться, чтоб таковая опасность была разделена с австрийскими войсками»25. Особое внимание, пожалуй, обращает на себя предостережение государя: «Коварная политика настоящего французского правительства, коей следуют и генералы французские, довольно уже соделалась известною. Они, часто находясь сами в крайности и искусно скрывая таковое свое положение, предлагают перемирие под разными благовидными предлогами и по наружности кажущимися для обеих армий полезными, а в существе или для того, чтобы дать время поспеть идущему к ним подкреплению или чтоб в продолжении самого перемирия занять какое-либо выгодное место и даже напасть на своего неприятеля, а потому всячески должно удалиться от подобных соглашений, разве собственная польза для армии нашей того требовать будет, да и тогда, не полагаясь ни мало на существующее перемирие, будьте всегда в готовности и крайне остерегайтесь внезапного нападения»26. Государь, наслышанный о вероломстве французов, ставивших тем самым в тупик «старорежимные армии», как в воду глядел: но, предварив своего военачальника о возможных хитростях противника, он сам на них позже и попался. Чего только не предусматривалось в рескрипте! «Горизонт ожиданий» союзников в то время был велик. Историк же, читая документ, на короткое время становится «моложе» участников тех событий, знает, чем все это закончится, и часто ему не по себе от этого знания. Он как бы поворачивает время вспять. Вот, например, письмо самого Михаила Илларионовича супруге от 31 августа: «Насилу, мой друг, доехал сегодня только до границы. Прескверная дорога была от самого Петербурга. <…> Сегодня в ночь пускаюсь в дорогу за границу и скоро надеюсь войски догнать. Я довольно здоров. Детей уведомь, что я здоров и их помню и благословляю <…>»27. Вместе с ним отправился в поход и его зять — флигель-адъютант Фердинанд Тизенгаузен, муж любимой дочери Лизаветы Михайловны. Незадолго до начала военной страды Кутузов написал ей: «Папушинька! Вот и ты сделалась матерью, дорогая моя Лизанька. Люби своих детей, как я моих, и этого будет достаточно. Да благословит Бог тебя и твою малютку. Брюнетка ли она, или блондинка? Умна ли она? А главное, послушна ли она? <…> Ежели бы быть у меня сыну, то не хотел бы иметь другого как Фердинанта. Боже вас благослови»28.
Кутузова настораживало необъяснимое обстоятельство: «Он выехал за границу на любимой своей лошади, той самой, которая находилась с ним в прежних его походах и была столь умна, что при каждом выстреле во время сражения оглядывалась, есть ли на ней седок? Хорошее хождение за сею лошадью отдаляло от нее те многоразличные болезни, каковым бывают они подвержены при небрежении, и потому она была всегда здорова; но лишь только Кутузов выехал за границу, она начала ежедневно, а особливо пред сражением, хромать столь сильно, что Михаил Ларионович принужден был ее оставлять. Но всякой раз, как он с нее сходил и ее отводили в обоз, она переставала хромать. Сия странность побудила к изысканию причины от чего она хромала, но тщетно искали в ноге какого-нибудь повреждения; лошадь не чувствовала в ней ничего, но при всем том всякий раз, как Кутузов хотел ее употреблять, она делалась снова хромою. Весьма многие относили сие происшествие к неблагоприятствующим предзнаменованиям…»
В местечке Броды Кутузова встретил австрийский генерал Штраух, который должен был сопровождать его в австрийских владениях, заботясь о снабжении русских войск всем необходимым. Войска наши шли пятью колоннами, причем первую возглавлял любимый ученик Суворова генерал-майор князь П. И. Багратион. Поначалу, как и было условлено, шли не торопясь, но вскоре стали поступать сведения о стремительном передвижении Наполеона из Булонского лагеря к среднему Рейну. «Австрия, в надежде на дружественное расположение курфюрста баварского и обольщенная им, заложила знатные магазины в его владениях, предпринимая вывести войну сколь можно далее от областей своих»29. По словам С. М. Соловьева, «в то время как в Вене думали, что „театральный император“ находится в бездействии, Наполеон с необыкновенной скрытностью и быстротой двигал свои войска на восток. Нет сомнения, что он был очень рад этой континентальной войне, ибо сосредоточение сил на берегах Атлантического океана для преднамеренной будто бы высадки в Англию не достигало цели; Англию нельзя было этой угрозой принудить к миру, а высадку Наполеон не мог не признавать предприятием отчаянным. Теперь континентальная война давала ему отличный предлог покончить с приготовлениями к высадке, которые скоро грозили стать смешными, и нанести Англии удар поражением коалиции, о которой она так хлопотала»30. Венский двор немедленно обратился к Кутузову с просьбой ускорить марш, выделив дополнительное количество подвод. От Тешена пехота делала от 45 до 60 верст в день. По воспоминаниям А. П. Ермолова, «войска наши проходили австрийскую Галицию в полном избытке, в порядке совершеннейшем, и уже не в дальнем были расстоянии от Браунау. По распоряжению Главнокомандующего отпущено было в войска большое число подвод и учреждены станции для перемены оных другими. Войска в каждый день делали удвоенный переход, ибо половина пехоты попеременно садилась на подводы, артиллерия половину пути делала на обывательских лошадях. Армия следовала пятью колоннами, в одном марше расстояния между собой»31. 11 сентября М. И. Кутузов обратился к нашему посланнику в Вене графу А. К. Разумовскому: «Форсированный марш, которого добивается от нас Венский двор, может быть только вреден для нашей армии, несмотря на подводы, предложенные нам для перевозки пехоты по четыре мили в день. Наши солдаты после уже перенесенного утомления сильно пострадают, и Министерство Его Императорского и Королевского Величества может легко убедиться в том, что солдат, сделав четыре мили пешком, вовсе не отдыхает, если в тот же день должен еще сделать четыре мили на подводе. Однако, поскольку интересы австрийского кабинета, тесно связанные с интересами нашего Двора, требуют этих мер, я ни на минуту не колебался удовлетворить их требование и соответствующий приказ был отдан тотчас же. Что же касается до артиллерии, то при всем моем желании удовлетворить желание австрийского двора, ее невозможно заставить двигаться с той же быстротой, как и пехоту, учитывая, что лошади уже измучены дорогой, что двойной рацион фуража не может придать им необходимых сил для двойного перехода в день <…>»32. Но требования австрийцев возрастали. Венский двор вновь обратился с просьбой к главнокомандующему русской армией ускорить марш, что вызвало его протест, который он изложил в письме генералу Штрауху: «Я считал, что пошел далеко, согласившись сначала, чтобы солдаты имели дневку только на 4-й день, так как в Протоколе совещаний <…> прямо сказано, как известно Вашему Превосходительству, что русские императорские войска не должны совершать более форсированные переходы, чем установлено в означенных совещаниях. Я уже в известной мере вызвал неудовольствие Императора, моего Повелителя, когда давал согласие на первое изменение, и потому тем меньше могу согласиться на то, чтобы солдаты имели дневку лишь после четырех дней усиленных переходов при теперешней погоде. Ваше Превосходительство сами увидите невозможность этого, если Вы любезно обратите внимание на большое количество больных; число их за эти два дня удвоилось, и даже здоровые так обессилели, что почти не могут больше передвигаться. Сюда добавляется еще то, что у большинства при теперешней сырости порвана обувь; они были вынуждены идти босиком, и ноги их так пострадали от острых камней шоссейной дороги, что они не могут нести службу <…> Поэтому я приказал, чтобы армия продолжала свой поход, как она делала это раньше, то есть, чтобы она имела дневку через каждые три дня. <…> Уже теперь я вынужден оставлять позади больных, число которых быстро возрастает и потому прошу Ваше Превосходительство любезно указать мне, в каких городах на походе я найду госпитали»33.
О чем еще настойчиво просил полководец? «Чтобы дать некоторое облегчение солдатам, которые разорвали в походе свою обувь, я подумал, не было ли бы возможно во всех тех местах, где мы будем иметь дневку, собрать сапожников чтобы помочь солдату при починке его обуви? Я не знаю насколько это достижимо, но был бы очень благодарен Вашему Превосходительству за это. Я также прошу, поскольку это возможно, побудить купцов в разных городах предложить к продаже имеющуюся у них на складах подошвенную кожу и установить на нее цену, чтобы никакой купец не мог требовать за нее дороже и солдаты не переплачивали. <…> Мне остается еще только указать Вашему Превосходительству, что обещанная солдатам порция водки не выдавалась второй колонне; я приписываю это невозможности приготовить ее в таком количестве и потому, не распространяясь по этому поводу, лишь очень прошу любезно позаботиться о том, чтобы мясо согласно обещанию, варилось с овощами, а не только в воде, как это делалось до сих пор»34. В трудах современных авторов в 1990-х годах появилась версия о том, что Кутузов был настолько жестокосерден и циничен, что беззаботно бросил на произвол судьбы воинов, раненных при Бородине; кого на поле битвы кого в Москве… Приведя строки из официальной переписки Кутузова 1805 года, позволим задать вопрос: производит ли полководец впечатление человека бессердечного, равнодушного к чужой боли, даже если речь идет о нижних чинах которых он называл «товарищами по оружию»? Документы эпохи указывают на то, что перед нами человек иного нравственного склада: религиозный Кутузов — против давно уже ни во что не верящих авторов, которым интересен не характер Кутузова но для чего-то нужен миф, его порочащий. В наши дни любой положительный экранный герой легче разбрасывается человеческими жизнями, чем это делал «предводивший армиями» военачальник.
24 сентября М. И. Кутузов прибыл для переговоров в Вену где его торжественно встретили двор и представители всех сословий. Император Франц от души благодарил русского генерала за скорость марша. В тот же день Кутузов сообщил Александру: «Австрийский генерал-майор Страух (Штраух) сего числа вручил мне шестьдесят тысяч гульденов именем Государя своего, пожалованные офицерам армии, высочайше мне вверенной, в виде столовых денег, на время формированного марша»35. Военный историк А. И. Михайловский-Данилевский отметил в своем труде: «В первенствующем Министре, графе Кобенцеле, бывшем некогда послом в Петербурге, нашел Кутузов своего старинного, короткого приятеля, собеседника Эрмитажных вечеров Императрицы Екатерины. Граф Кобенцель представил ему Членов Военного Совета, имевшего тогда сильное влияние на дела военные. Сначала Члены Совета опасались, что найдут Кутузова столь же твердым и настойчивым, как Суворова, когда он въехал в Италию, но с первой встречи увидели в Кутузове готовность во всем с ними соглашаться, даже руководствоваться их мнениями. Обладая редкою способностию господствовать над умами и привязывать к себе сердца, Кутузов в несколько дней устроил дела, требовавшие присутствия его в Вене <…>»36. Михаил Илларионович не стал удивлять австрийцев непреклонностью характера, стремлением повелевать, подчинять всех своей воле, эксцентричностью выходок, — всем, чем славился А. В. Суворов. Кутузов был отличным психологом, твердо знавшим: для того чтобы добиться успеха, ни в коем случае не следует демонстрировать свое превосходство или оказывать на людей давление. Напротив, следует признать их достоинство, попросить не оставлять советами, незаметно убедив в том, что его намерения совпадают с их пожеланиями. Он находился на чужой территории, где положение его армии целиком зависело от доброй воли союзников, поэтому и не пошел по пути Суворова, сразу настроившего их против себя. Этот путь был вообще не для Кутузова. 26 сентября Михаил Илларионович отправил письмо товарищу министра иностранных дел графу А. П. Чарторыйскому: «24 сентября <…> я прибыл в Хетцндорф, охотничий замок в небольшом расстоянии от Вены, где после представления нас графом Разумовским Его Величеству, Императору и Королю, мы были оставлены обедать. Этот Монарх оказал мне бесконечно любезный прием и в различных выражениях высказал мне, что он полностью разделяет те чувства, которые неизменно высказывает наш августейший повелитель, и что нет ничего приятнее, как иметь дело с Императором Российским, который ничего не делает наполовину, что он прекрасно понимает, что без его помощи меры, принятые, чтобы приостановить последние успехи французского правительства, не были бы столь внушительны <…>». Однако следующие строки выдавали подлинную озабоченность старого дипломата и воина: «Вчера вечером граф Кобенцель сообщил господину послу графу Разумовскому, что французская армия, разделенная на пять колонн, вступила на прусскую территорию, несмотря на протесты их представителей, которым генерал Бернадот заявил, что ничто не может его остановить и все, что он может сделать, это соблюдать наистрожайшую дисциплину и платить наличными деньгами за все, что ему будет доставляемо во владениях Прусского Короля»37. Прусский король категорично отказал Александру I пропустить через свою территорию русские войска, и корпусу Ф. Ф. Буксгевдена из уважения к воле Фридриха Вильгельма III пришлось обходить его владения. Для Наполеона всех этих дипломатических «мелочей» не существовало, коль скоро они шли вразрез с его стратегическими замыслами. Как часто сталкивались два мира: «старая Европа» и мир, созданный революцией. «В наше время энергичны только разбойники», — сокрушался Ж. де Местр. Это проявлялось не только в воззваниях Наполеона, но и в поведении его маршалов.
27 сентября Кутузов нагнал свои войска в Браунау в твердой уверенности в скором их соединении с австрийцами, находившимися в крепости Ульм на границе с Баварией. Здесь его впервые увидел И. Бутовский, получивший назначение состоять при Кутузове ординарцем: «Скоро зала наполнилась генералами и штаб-офицерами. Сзади нашего фронта была маленькая дверь, вроде потаенной, и оттуда через полчаса вышел Кутузов в теплом вигоневом сюртуке зеленоватого цвета. Скромно пробравшись вдоль стены к правому флангу, сперва прошел он офицеров, разговаривая с некоторыми, а потом начал смотреть наш фронт. Я стоял по старшинству полка первый. <…> Михайло Ларионович подошел ко мне, спросил мое имя и которой губернии. На мой ответ он вскричал: „Ба, малороссиянин!“ — и, обратясь к Милорадовичу, промолвил: „Благословенный край, я провел там с корпусом
Потом из-под Ульма стали поступать малоутешительные известия о судьбе разрозненных австрийских отрядов, пытавшихся в одиночку прорываться из окружения, о чем Кутузов доложил государю: «Сообщения с армиею ерц-герцога Фердинанда совершенно отрезаны, я, однако, употребил все средства, не жалея ни мало и денег, дабы получить что-либо положительного о его высочестве; несколько людей, разнообразно переодетых, посланы уже для разведывания»44. 7 октября Кутузов узнал о поражении генерала Макка под Ульмом, но пока еще не ведал о его полной капитуляции. В самый тот день, когда Кутузов составлял рапорт государю о неудаче, постигшей эрцгерцога Фердинанда, а Наполеон торжествовал победу над незадачливым Макком, обе стороны еще не знали, что адмирал Нельсон наголову разбил франко-испанский флот при Трафальгаре. Европа была вынуждена еще десять лет сражаться со своим злейшим противником, который был уже обречен. В Браунау прибыли войска австрийского корпуса М. Кинмайера, который вывел из окружения 18 тысяч человек, а затем пробились остатки отряда генерал-майора графа Р. Ностица. Австрийские генералы, находившиеся в Браунау, требовали от Кутузова, чтобы он, вопреки всему, двинул армию вперед, овладел Мюнхеном и соединился с эрцгерцогом Фердинандом, но Кутузов не тронулся с места. 9 октября он написал графу Разумовскому: «При таком состоянии дел, признаюсь вам откровенно, господин посол, что я затрудняюсь принять решение, согласно с желаниями венского двора. <…> Слишком продвинуться вперед, в Баварию, значило бы облегчить сильнейшему противнику возможность ударить мне в тыл и вторгнуться в австрийские владения. Оставаться же здесь долее значит подвергнуться атакам французов с их троекратно превосходящими силами и быть отброшенным к столице»45. Размер катастрофы сделался очевидным 11 октября. Этот день накрепко запечатлелся в памяти А. П. Ермолова: «Генералу Кутузову представляют немолодого человека, имеющего сообщить ему важное известие. Мог ли ожидать г[енерал] Кутузов, что то был сам генерал Макк с известием о совершеннейшем уничтожении армии, бывшей под его начальством? <…> Не избежал плена и сам генерал Макк; но давши реверс не служить против французов, он получил увольнение и за паспортом их отправился в свои поместья. Перевязанная белым платком голова его давала подозрение, что главного подвига сохраняет он, по крайней мере, некоторую память. Но он успокоил насчет опасности, объяснив, что от неловкости почталиона он более потерпел, нежели от неприятеля. В дороге опрокинута была его карета, и он ударился головою так, однако же, счастливо, что она сохранена на услуги любезному отечеству. <…> Узнавши все подробности происшествия, генерал Кутузов, поблагодаря г[енерала] Макка за известия, с ним расстался. Кажется, никому лучше нельзя было поверить в сем случае. Генерал Макк и то заслужил удивление, что скоростию путешествия своего предупредил и самую молву. Австрийская армия не имела на сей раз расторопнейшего беглеца»46. Не дожидаясь одобрения обоих императоров, Кутузов принял единственно верное решение; «неприятель шел с большою скоростию и уже не в дальнем находился расстоянии. Быстрое отступление было единственным средством, но с нами была вся тяжелая артиллерия, госпитали и обозы. Дабы сколь возможно облегчить войска при отступлении, приказано все тягости отправить обратно; но г[енерал] Кутузов с войсками оставался в Браунау, ожидая присоединения австрийских войск, спасшихся от поражения при Ульме»47. Он не стал выказывать Макку негодование, выразив ему искреннее соболезнование приглашением на обед. В теплой атмосфере за столом, в дружеской беседе с «несчастным Макком», Кутузов получил сведения, которые немедленно отправил графу А. К. Разумовскому: «Господин посол. Ваше превосходительство уже осведомлены письмом, которое я имел честь написать вам вчера, что я видел генерала Макка при его проезде через Браунау. Он обедал у меня с графом Мерфельдом, и в то время, как мы были за столом, наша беседа велась о несчастном поражении эрцгерцога Фердинанда, а также, что касается французской армии в Баварии. Не распространяясь здесь перед вашим превосходительством о подробностях, которые вы, может быть, знаете от самого господина Макка, за долг, однако, почитаю, господин посол, поговорить с вами о некоторых пунктах нашей беседы. Будучи убежден, что ваше превосходительство будете не прочь о них узнать, я делаю это предметом настоящего послания. <…>
В тот же день, как господин Макк попал в руки французов, Бонапарт призвал его к себе. С двух часов пополудни до того времени, как зажгли свечи, так сказал он мне, он пробыл в кабинете главы французского правительства, который в течение этого времени несколько раз заговаривал с ним о своем желании видеть прекращение враждебных действий. Господин Макк ему ответил, что его Император также не отказался бы от соглашения, покоящегося на прочных основаниях, и что он никогда не был против этого, но, несмотря на неудачи эрцгерцога Фердинанда, он ничего не может ускорить без согласия своего ближайшего союзника, императора России. Бонапарт ответил, что он готов также договориться с нашим августейшим монархом, чувства которого ему прекрасно известны, и точно выразился следующими словами: „Александр честный человек, добрый и лояльный, но я не люблю его правительство, преданное интересам Англии и целиком ею руководимое“. Потом он добавил, все так же обращаясь к Макку: „Вы можете сказать вашему императору, что я решился на жертвы и даже на большие жертвы, чтоб вернуть мир Европе, к тому же я уверен в Пруссии“. Потом, говоря о других предметах, глава французского правительства снова вернулся к вопросу о мире, и господин Макк согласился в некотором роде принять поручение Бонапарта сделать мирные предложения его императорскому и королевскому величеству, но большего он передо мной не открывал, и, видя его сдержанность, я решил больше его не расспрашивать. Присутствовавший граф Мерфельд очень нас стеснял,
Кутузов нарочито подробно передал прямую речь касательно императора Александра I. С другой стороны, мы видим, что полководец засомневался в союзниках. До известной степени он понимал их, принимая во внимание тяжелое экономическое положение страны после предыдущих войн, а теперь и вовсе ставшей театром военных действий. Полководец, вероятно, обдумывал положение и самого Бонапарта. Ситуация для него изменилась: в 1800 году он продиктовал Австрии Люневильский договор, опираясь на поддержку Павла I и Северный союз, но теперь не было ни Павла I, ни союза, а у Франции после Трафальгара не было флота. Наполеон снова был отброшен в начало пути… Кутузов, как опытный дипломат, видел, что баланс сил в Европе снова нарушен — «европейский эквилибр» качнулся в пользу правящей на морях державы. Это означало, что Великобритания вне опасности, а Австрия, если она желает защитить свою столицу, должна прикрывать ее в первую очередь своими войсками, отозвав их из Италии и Тироля. Австрийцы, находившиеся у него под рукой, были деморализованы случившимся, и его армия стояла посреди Европы в самом невыгодном положении. Ситуация, в которой оказался Суворов в 1799 году, казалось, повторялась, поэтому Кутузов принял решение немедленно уходить. Австрийских генералов, собранных на обед, незаметным образом удалось подвести к тому убеждению, о чем Кутузов в тот же день доложил императору Францу I: «Генерал Макк, прибывший в Браунау <…> сообщил мне сведения о французах. Одновременно он сказал, что весьма спешил с приездом сюда, чтобы отговорить меня продвигаться вперед, ввиду того, что Бонапарт сосредотачивает все свои силы в Мюнхене, чтоб обратить их на меня, и что я рискую быть окруженным со всех сторон несколькими корпусами противника, значительно превосходящего меня численностью. Мы, генерал Макк, генерал Мерфельд и я, сочли необходимым, чтоб я отступил с армией к Ламбаху, где буду ждать приказаний вашего императорского и королевского величества, постепенно отходя, смотря по обстоятельствам, до Эннса и Линца, на случай, если враг будет мне сильно угрожать»49. В первую очередь полководец приказал вывозить из Браунау артиллерию, больных и раненых, ломать мосты. Он старался оживить «упадший дух в жителях и австрийских военных и гражданских властях, ошеломленных успехом Наполеона». А. И. Михайловский-Данилевский впоследствии сообщил сведения, полученные им от очевидцев тех дней: «Неизменный в неудачах и успехах, Кутузов хранил хладнокровие. При общем унынии наших союзников, главная квартира его в Браунау была средоточием веселостей, напоминая торжественный, великолепный Екатерининский век. Кутузов являлся последним представителем его»50.
Старый полководец не сомневался, что после разгрома австрийцев главной целью французского полководца теперь стал он сам. У Кутузова под рукой было около 35 тысяч; по словам генерала К. Макка, неприятель имел не менее 140 тысяч. Предполагая скорое присоединение к коалиции Пруссии, появление на театре военных действий 90-тысячной армии эрцгерцога Карла и 23-тысячной армии эрцгерцога Иоанна, отставших русских войск под командованием Ф. Ф. Буксгевдена и Л. Л. Беннигсена, Наполеон должен был спешить. Итак, гонки начались… 15 октября Наполеон выступил из Мюнхена на Браунау, разделив свою армию на две части. Первая, под его личным командованием, включала корпуса маршалов Ланна, Даву, Сульта и гвардию и висела на хвосте у русских. Вторая — состояла из корпусов Барнадотта, Мармона и баварцев, стараясь обойти Кутузова слева. 17 октября, получив известия о появлении неприятеля на берегах реки Инн, полководец приказал отступать, поручив арьергард князю П. И. Багратиону. 19 октября Кутузов пришел в Ламбах, заняв позицию за рекой Траун. Сюда же в Вельс прибыл император Франц. Еще 14 октября 1805 года М. И. Кутузов получил от него лестное письмо: «Любезный мой генерал-аншеф граф Кутузов! (По-видимому, Франц не допускал и мысли о том, что Кутузов не обладает титулом „имперского графа“.
До встречи с неприятелем русские войска сражались с непогодой: «Глубокое осеннее время и беспрерывные дожди до такой степени разрушили дороги, что войска на третьем переходе от Браунау догнали отправленные вперед тягости, и по необходимости умедлилась скорость движения. <…> В городе Ламбахе армия остановилась один день, дабы тягостям дать время удалиться. Здесь достиг нас авангард неприятельский, и мы в царствование Александра I в первый раз сразились с французами. Мы занимали выгодное местоположение, войска нашего арриергарда противостояли с наилучшим духом, потеря была незначительна; отличился 8-й егерский полк, коего начальник граф Головкин умер от полученной раны. Потеряно одно орудие конноартиллерийской роты полковника Игнатьева, под которым лопнула ось от излишней экономии коломази. Начальство точной причины не узнало, а полковник Игнатьев в донесении своем рассудил за благо подбить его неприятельским выстрелом»53. Император Франц, время от времени, считал нужным давать советы: «Избегать поражений, сохранять войска целыми, невредимыми, не вступать в сражение с Наполеоном, но удерживать его на каждом шагу, давая время явиться на театр войны эрцгерцогам Карлу и Иоанну и шедшим из России корпусам». Кутузов немедленно отвечал в своем неподражаемом стиле: «<…> Ободренный доверием, коего Ваше Величество удостаиваете меня, и привыкнув с той минуты, когда я имел щастие представиться вам в Вене, говорить с Вашим Величеством откровенно, осмеливаюсь доложить, что я убежден в необходимости следовать присланному мне операционному плану, но при всей моей доброй воле, предвижу великие затруднения. Если мне оспоривать у неприятеля каждый шаг, я должен буду выдерживать его нападения, а когда часть войск вступает в дело, случается надобность подкреплять их, отчего может завязаться большое сражение и последовать неудача. Я нарушил бы мои обязанности, если бы не представил вам, Государь, сего мнения, внушенного усердием верного слуги и пользам искреннего союзника Монарха моего»54.
День 21 октября, судя по переписке, был насыщен событиями. Александр I и король Пруссии Фридрих Вильгельм III ратифицировали Потсдамский договор: король принимал на себя вооруженное посредничество между воюющими державами, результатом которого должно было стать восстановление мира на континенте либо продолжение военных действий, но уже с участием Пруссии, оскорбленной нарушением ее нейтралитета. За французами оставалось все, что причиталось Франции по Люневильскому договору; уничтожались только те распоряжения Наполеона, которые, собственно, и привели к созданию Третьей коалиции. Император Франции должен был возвратить наследственные земли сардинскому королю, вернуть независимость Голландии, Швейцарии, Неаполю, Германской империи, обеспечить независимость Итальянского королевства и неприкосновенность Турции. Однако, как рассуждал С. М. Соловьев, «это значило бы признаться, что испугался коалиции, уничтожить обаяние, которое он производил над французами, — обаяние силы, не знающей препятствий, и это после того, как народ, находившийся под таким обаянием, провозгласил его императором». Конвенция убедила Наполеона лишь в одном — он должен поскорее уничтожить армию Кутузова, трудности которой возрастали. 21 октября Кутузов дал предписание Д. С. Дохтурову представить сведения о требующей замены амуниции: «в случае худого состояния вещей, хотя бы оные не выслужили положенных сроков, снабжать новыми на перемену старых», «медицинских чинов принимать из вольнопрактикующих с назначением приличного им жалования», «Его Величеству угодно, чтобы во всех полках находилось всегда комплектное число унтер-офицеров, почему при убыли таковых, дабы ваканции без промедления замещены были, Его Величество предоставляет производить в сие звание достойных из рядовых самим шефам» (заметим, в числе произведенных могли быть и бывшие крепостные), «снабдить кавалерийские полки торбами по примеру употребляемых в Цесарии, в коих помещается овса на несколько дней», «торбы требовал я из австрийских магазейнов и оные в кавалерийские полки отпущены будут по полному комплекту»55. В тот же день Дохтурову сделано предписание: «<…> Его Императорское Величество <…> высочайше повелеть изволил, дабы я наистрожайше предписал, чтобы шефы, невзирая на то, что в нижних чинах есть такие, кои по маловременной службе не так тверды в строю против протчих, выводили бы без исключения в строй всех тех, кои состоят в наличности при полку <…>». Последнее означало, что государь осознал, что, как бы ни портили красоту строя новобранцы, война — это не парад. Гнев Кутузова обрушился в тот же день на его родственника: «К стыду господ начальников, у кого сие случилось, должно отнесть, что полки вчерашнего числа пустым слухом до того были встревожены, что в Вятском мушкетерском полку без приказу сами собою зарядили ружья и потом, дабы разрядить оные, начали стрелять. Совсем должно быть несведущу в военном деле, сколь таковые выстрелы могут быть вредны и опасны в военное время для соблюдаемого в войсках порядка, дабы в подобном случае не взять надлежащих мер, которые бы до выполнения сего не допустили. За таковую оплошность и нерасторопность Вятского мушкетерского полка полкового командира полковника Бибикова арестовать»56. Правда, в тот же день порадовал своего ровесника Д. С. Дохтурова известием о том, что государь «всемилостивейше пожаловать изволил войскам моей команды, шедшим форсированным маршем, по 50-ти копеек на каждого человека»57. Несмотря на принимаемые меры, обмундирование солдат не удалось привести в удовлетворительное состояние. И. Бутовский писал в воспоминаниях о пребывании армии в Ольмюцком лагере: «Прибыл император Александр, нам велено было покатать шинели, чтобы представиться государю в мундирах, но как увидели, что у нас вместо штанов висели одне обгорелые тряпки, то снова приказали раскатать и надеть шинели. Опустивши полы шинелей, мы тронулись в поход». В начале кампании австрийское правительство выполняло свое обязательство по снабжению русских войск. Однако после капитуляции генерала Макка под Ульмом положение, естественно, изменилось. Русские войска стали ощущать недостаток в продовольствии, увеличивающийся изо дня в день: «От самого Браунау мы никогда досыта не наедались, а, соединяясь с имперцами, близки были к совершенному голоду <…> достать что-либо съестное нельзя было ни за какие деньги. <…> В Ольмюцком лагере иногда бывало на весь батальон полбочки муки, и с какою радостию мы получали в полу шинели отпускаемую дачу: подбежав к огню в той же поле растворяли ее водою, месили и пекли в золе без соли лепешки, которые ели с неизъяснимым наслаждением. Изредка отпускались печеные хлебы, на роту доставалось десятка по два, по три; фельдфебель и каптенармус, стараясь выгадать для себя получше кусок, чертили мелом эти продолговатые небольшие хлебы по числу людей с особым искусством и, поставив в ранжир роту, начинали выдачу перекличкой, отделяя каждому ломтик по черте; каждый, приняв его, целовал, перекрестясь, и прятал за пазуху в шинель: в такой редкости был насущный хлеб!»58 Чем это грозило армии? «Лишенные качественного питания солдаты добавляли в пищу растительные вещества, некоторые из которых — ягоды белладонны, корни и листья болиголова (омег), корни и листья вороньего глаза, семена и листья белены, листья послена — представляли серьезную угрозу солдатскому здоровью, а также психике, вызывая у людей припадки „бешенства“. <…> Чисто армейским явлением было отравление медью котлов; о необходимости покрывать котлы полудой Кутузов не уставал упоминать в своих приказах по армии»59. 23 октября 1805 года Кутузов доносил государю: «Не могу утаить от Вашего Императорского Величества, что войска весьма изнурены. От самого Браунау стоят в лагере без палаток, пропитание только от одного дня к другому, и в том часто бывает недостаток более суток, потому что иногда нет времени и принять оной. Артиллерийские лошади в крайнем изнурении, и я писал к князю Долгорукову в Вену, чтобы на первый случай достал, по крайней мере, 500 лошадей. Все тяжелые орудия держу я позади себя в двух и трех маршах. Подводы ни одной в этой земле достать уже не можно и отвозить больных крайняя трудность, на что уже употребил часть понтонных фур, истребя находящееся на них дерево»60. Мы приводим документы, показывающие, что Кутузов отнюдь не производил впечатление человека робкого десятка, боявшегося сказать лишнее слово перед государем. Кутузов, как главнокомандующий, много на себя берет, требуя предоставить ему не только военную, но и дипломатическую информацию, сообразно которой он самостоятельно принимает решения на театре военных действий. В его письмах прорывалось недовольство тем, что его считали возможным держать в неведении, полагая, что у него под рукой есть все, чтобы реализовать ожидания союзных держав, в то время как у Кутузова не хватало всего: информации, продовольствия, подвод для перемещения полковых обозов, которые, вопреки строгим указаниям, стали забирать у населения. Наконец, в приказах и письмах Кутузова звучат ноты неудовольствия кадровым составом: «комиссариатская часть малолюдна», «провиантских чиновников недостаточно», те, что есть, «по молодости и неопытности не в силах обнять лежащую должность» и т. д. Кутузов сам постоянно отдает приказы, где достать сено на корм лошадям, «солому для шалашей и подстилки солдатам» и как их распределить в войсках. Кутузов обращает внимание: «Распутность, в которую чрез слабость начальников пришли пехотные солдаты, ибо на кавалерию никакой жалобы до меня не доходило, сие распутство время прекратить; на сие по службе способы обыкновенные: цепь около лагеря каждого полку, перекличка, никогда поодиночке рядового не отпускать без офицера». «Всех офицеров, которые сказываются больными, свидетельствовать и показывать в рапортах, чем они больны, ибо мне известно, что многие себя показывают от лени»61. Кроме того, полководец взял на себя труд самому отдавать лозунги «такого рода, чтобы австрийскими войсками и нашими с равною удобностию могли быть выговариваемы». 23 октября последовал довольно жесткий приказ: «Всем колонным начальникам на марше их колонн посылать команды для очищения дороги от обозов, дабы на марше отнюдь никакой остановки не было и буде встретится, что повозки в два ряда съедутся и движение марша сделают чрез то затруднительным, то оные сбрасывать на сторону, несмотря, чьи б то ни были, равным образом поступать и с цесарскими фурами»62.
Кутузов, по его словам, «знал войну», скорость движения революционной армии и новые правила поведения на марше его не обескураживали, хотя тучи сгущались над его головой все более и более. В тот же день пришло письмо от императора Франца: «Мой дорогой генерал-аншеф граф Кутузов! <…> Крайне необходимо, чтоб вы защищали, как можно долее, правый берег Эннса; но если важные обстоятельства заставят вас оставить его, то ваше отступление должно проводиться как можно медленнее и направляться к Кремсу, где я приказал построить тет-де-пон, который если даже не будет еще готов к вашему приходу, однако его должно защищать любой ценой. <…> В случае же, если вы будете вынуждены оставить позицию при Эннсе и отступить к Кремсу, генералу графу Мерфельду приказано состоять при вашей особе в качестве генерал-квартирмейстера». Однако граф Мерфельд недолго состоял при особе Кутузова. Эннса войска обеих армий достигли без происшествий. На берегу они разделились: Кутузов остался с армией при впадении этой реки в Дунай, направив графа Мерфельда к Штейеру с приказом возводить береговые укрепления. Мерфельд подвергся нападению французов, овладевших переправой, что вынудило Кутузова оставить свой участок обороны. Затем граф Мерфельд получил приказ своего двора следовать к Вене, по словам историка, «оставив Кутузова на произвол собственных сил». Кутузов принял решение оставить Эннс и немедленно уходить к Амштеттену. Наполеон шел за ним следом, стараясь прижать Кутузова к берегу Дуная. Он приказал маршалу Мортье починить мост у Линца, разобранный русскими войсками, перейти на другой берег, не допустив переправы русских. 24 октября авангард маршала Мюрата нагнал при Амштеттене арьергард под командованием князя Багратиона, куда кроме девяти батальонов нашей пехоты (6-го егерского, Азовского мушкетерского и Киевского гренадерского полков) и Павлоградского гусарского полка входили батальон кроатов и несколько эскадронов гессенгомбургцев. Нападение было настолько сильным, что прискакавший в арьергард Кутузов понял, что Багратиону устоять не удалось63. По-видимому, его войска были атакованы на марше, не успев занять место в строю. Положение выправил генерал-майор М. А. Милорадович, соперник князя Багратиона на пути к славе со времен Итальянского и Швейцарского походов Суворова. Совсем как в апреле 1799 года в бою при Лекко, Милорадович явился на поле битвы, когда, по словам А. И. Михайловского-Данилевского, «князь Багратион отступал». Милорадович лихо повел вперед батальоны Апшеронского и Смоленского полков, запретив им заряжать ружья и напомнив, как Суворов учил их в Италии действовать штыками. С тех пор Милорадович остался начальником арьергарда. Либо Кутузов решил дать отряду Багратиона время оправиться, либо Кутузов, «правая рука» Суворова под Измаилом, поначалу остался недоволен князем Багратионом, «правой рукой» Суворова в Итальянском и Швейцарском походах! По рассказу А. И. Михайловского-Данилевского, «Амштеттенское дело ознаменовалось особым ожесточением. Раненые, после перевязки, спешили возвращаться в бой. Французы говорят, что взятые в плен русские кидались яростно на конвойных»64. Рапорт Кутузова Александру I от 25 октября о сражении при Амштеттене заканчивался словами: «И сей день отпор, сделанный неприятелю, честь делает российским войскам. <…> Точный урон с нашей стороны мне еще не известен. Убиты подполковники: Киевского гренадерского полка Щербинин и Мариупольского гусарского Ребиндер, ранен генерал-майор Берх (Берг) и многие другие. Есть некоторые отменно отличившиеся, о которых Вашему Императорскому Величеству со всеми обстоятельствами и представлено будет. Сегодня получил от императора римского повеление, не ходя по Венской дороге, повернуть от Сен-Пельтена на Кремс и там занять твердый пост при переходе через реку. Неприятель восстановил сожженный чрез Дунай мост при Линце, так что будет пользоваться обоими берегами Дуная»65. Последнее предложение как будто между прочим оказалось приписанным к победному рапорту, но в нем скрываются главные заботы главнокомандующего русской армией на чужбине. И, конечно, сам за себя говорит приказ от того же числа, из которого становится ясно, почему Кутузов не сразу сообщил государю об «отменно отличившихся». «Во всех подаваемых рапортах о действии против неприятеля, — поучает Кутузов своих молодых сослуживцев, — ежели отделен будет от полку баталион, рота или эскадрон или, неотделенно будучи, в линии отличится каким-либо подвигом, то именовать его всегда так: такого-то полка, такого-то баталиона, или такого-то рота или эскадрон, то и то сделал, в нем такие-то отличились именно, дабы ясно видно было Императорскому Величеству, чьи баталионы, роты, эскадроны и которых полков»66.
Еще гремели выстрелы под Амштеттеном, а Кутузову доставили повеление императора Франца следовать к Кремсу: «Любезный генерал-аншеф граф Кутузов! <…> Если же, как мною вчера было вам упомянуто, непреодолимые силы заставят вас ретироваться, то отступление ваше к Кремсу — что было бы для меня чрезвычайно важно — должно совершиться лишь шаг за шагом, дабы вы могли выждать там подкрепления и прикрыть во что бы то ни стало сооружаемое перед Кремсом по моему приказу предмостное укрепление. <…> Преданный вам Франц»67. В тот же день он получил ответ Александра I на свое донесение о тяжелом состоянии армии: «После бедствия австрийской армии вы должны находиться в самом затруднительном положении. Остается для вас лучшим руководством всегда сохранять в памяти, что вы предводительствуете армиею Русскою. Всю доверенность мою возлагаю на вас и на храбрость моих войск. Надеюсь также на ваше убеждение в том, что вы сами должны избирать меры для сохранения чести моего оружия и спасения общего дела. Знаю, теперь ничего не должно представлять случаю, и надобно выигрывать время, доколе корпус Буксгевдена не подойдет на театр войны и пруссаки не начнут военных действий. Однако ж, если вы не можете избегнуть сражения, то полагаю, что согласно первоначальному нашему мнению, вы пойдете атаковать неприятеля и не будете ожидать его в позиции. Вам непременно должно сохранять доброе согласие с австрийскими генералами, но, удостоверясь из опыта в неспособности генерала Макка, вам не должно полагаться на его советы. Я тогда только останусь спокойным, когда узнаю, что вы решились принять на самого себя высокую ответственность защищать Вену. Вы имеете к себе доверенность мою, армии и союзников. Докажите неприятелю, сколь справедливо возлагается на вас общая доверенность»68. Из этого документа уже видны разногласия Кутузова с государем. Они снова будто бы ведут заочный диалог, где один не слышит другого. Кутузов писал Александру I о лишениях, об опасностях, которым армия подвергается в чужой земле, что ничто нельзя оставлять на волю случая, что надо дождаться Буксгевдена и вступления в войну Пруссии, встретив противника в крепкой позиции. Государь с раздражением пишет о том, что он все это знает, но требует, чтобы Кутузов шел навстречу неприятелю, то есть атаковал его, оборонял Вену, невзирая на изменение ситуации на театре военных действий, где одной из союзных армий фактически более не существует. Император, как видно из текста документа, не осведомлен о том, что даже Франц I выказал высокую готовность пожертвовать столицей ради конечного успеха. Не знает государь и о том, что Кутузов даже при желании не мог более полагаться на советы генерала Макка, которого разжаловали и отправили в ссылку. День 24 октября представляется бесконечным: после боя под Амштеттеном и чтения неприятных писем высочайших особ Михаил Илларионович, по прибытии в монастырь в Мельке, решил отобедать с австрийскими братьями по оружию, но не тут-то было. В тот же день он сообщил князю А. П. Чарторыйскому: «Сегодня <…> около трех часов во время обеда, в монастырь Мельк прибыл французский трубач с пакетом. Со мною за столом был только генерал-майор Винценгероде и австрийские генералы Кинмейер, Штраух и Шмидт. Пакет был адресован графу Мерфельду, который за несколько дней до того отделился от меня. <…> Я некоторое время колебался, вскрывать ли пакет или нет, но так как австрийские генералы все были того мнения, что при существующих обстоятельствах совершенно необходимо, чтобы я его прочел, и я распечатал пакет. Это было письмо от генерала Бертье примерно в следующих словах: „Я аккуратно получил письмо, отправленное вами с трубачом, доставившим письмо его Императорского и Королевского Величества к Императору, моему повелителю, который поручил мне сообщить вам прилагаемый ответ для передачи его по назначению“. И в самом деле, в том же конверте было письмо Бонапарта к Императору и Королю. Я находился в большом затруднении, желая сохранить его для перлюстрации и имея рядом с собой трех австрийских генералов. Генерал Кинмейер предложил мне взять его, так как тотчас отправлял курьера в Вену, которому и можно его поручить передать; я не мог отказаться вручить ему пакет, не подавая повода к подозрениям. Правда, что граф Мерфельд говорил мне ранее, что посылал трубача, но заверил, что дело идет о доставке нескольких писем пленным, только чтоб узнать по дате их ответа, где находится штаб французской армии. Теперь я имею все основания считать, что существуют переговоры между Австрией и Францией. <…> В настоящий момент весьма важно нашему августейшему двору быть осведомленному о его содержании, спешу сообщить о том вашему превосходительству»69.
Пока же государь размышлял о полученной информации, которой австрийцы в конце концов придали самый невинный и благовидный предлог, Кутузов стремительно двигался через Мельке к Санкт-Пёльтену. Здесь Мюрат снова настиг Милорадовича, и опять произошло жаркое арьергардное дело. «Обе стороны приписали себе успех: наши, потому что, давая отпор, отступили в порядке, французы, потому что подались вперед», — констатировал историк. Наполеон получил от лазутчиков ошибочное известие: они приняли шестую колонну Эссена 2-го, которая, наконец-то, догнала армию Кутузова, за армию графа Буксгевдена. Наполеон пришел к выводу, что Кутузов даст ему сражение на плато Санкт-Пёльтен, а упорные дела при Ламбахе, Амштеттене и Мельке убедили его в том, что русский генерал старался выиграть время до прибытия другой русской армии. Исходя из этих предположений, Наполеон решил прижать армию Кутузова к Дунаю на правом берегу, а чтобы русский генерал не ускользнул на левый берег, в тыл ему был направлен корпус маршала Мортье. Кутузов, получив известие о появлении французов на левом берегу, немедленно повел свою армию из Санкт-Пёльтена к Кремсу. Перешел там через Дунай, приказав Милорадовичу немедленно истребить за собой мост. Конечно же русский полководец своевольничал: он поступил вопреки последнему повелению императора Франца, о чем он сообщал впоследствии: «Неотступное в последние дни преследование за мною неприятелей подавало мне повод думать, что они хотят напасть на нас или имеют особые замыслы с левого берега Дуная. В самом деле, я не ошибся. Перейдя на левую сторону реки, увидели мы в виноградниках французских стрелков и взяли их до сорока. Все они показали, что принадлежат к корпусу, который перешел за Дунай в Линце и спешил к Кремсу, в намерении поставить меня между двумя огнями. Одно сие обстоятельство, Государь, кажется, оправдывает мое отступление. Что касается до мостового укрепления, то мы его не нашли; было только положено начало батареи, но и на той никого не находилось. Вообще по здешнему местоположению мостовые укрепления делать неудобно. Смею уверить Ваше Величество, что, в полном смысле слова, я оспоривал у неприятеля каждый шаг»70. Интонация писем Кутузова, когда он находился вдали от императоров, свидетельствует о том, что старый воин получал удовольствие от состязания с Наполеоном, как от азартной игры. Сначала ему было свойственно опасение: никогда прежде он не имел дел с французами, сокрушившими европейские армии. Особый интерес вызывал у него их предводитель, к нему надо было подстроиться, уловить его неповторимый полководческий почерк, образ мышления. Наконец, Михаил Илларионович стал сознавать, что он инстинктивно чувствует своего противника, поэтому с каждым разом русский полководец действовал все увереннее, хотя и понимал, что обольщаться на свой счет рано: опыта столкновений с французами ему пока недоставало. И он нарабатывал его, даже если не всегда встречал понимание у своих сослуживцев. Так, однажды вечером он услышал разговор между офицерами, расположившимися у костра. «Кутузов подходит к ним и с непритворною ласкою и любезною простотою спрашивает их: „О чем, братцы, поговариваете?“ — „Мы разговариваем, — отвечали офицеры, — как бы поскорее подраться с французами“. — „Так должны отвечать все русские офицеры, — сказал Кутузов, — и мы подеремся, только не теперь. Если неприятель опередит нас хотя часом, мы будем отрезаны, если же прежде его поспеем к Кремсу; мы его побьем. И потому — в поход!“»71. Ускользнув от Наполеона, он заставил французского полководца тревожиться за судьбу корпуса Мортье на левом берегу Дуная. И тревога была не беспочвенной. 28 октября Кутузов собрал сведения о количестве войск и направлении движения корпуса Мортье, не подозревавшего, что он уже находится по соседству со всей русской армией. Маршал двигался вдоль берега Дуная по узкому проходу между рекой и склонами гор, поросшими лесом. Кутузов незамедлительно распустил слухи о том, что, покинув Креме, он торопится навстречу подкреплениям в Моравию. 30 октября, днем морозным и пасмурным, Милорадовичу было приказано отходить через узкое дефиле, не задерживая неприятеля. Мортье, поспешив к Кремсу, втянулся в дефиле. Кутузов направил через горы отряд генерала Д. С. Дохтурова, проводником которого вызвался быть местный уроженец генерал Шмидт. Однако Дохтуров со Шмидтом сбились с пути, попав в гористую труднопроходимую местность. Милорадович сам атаковал Мортье, несмотря на то, что Дохтуров, ориентируясь на шум боя, смог спуститься с гор лишь с наступлением сумерек. Судьба же сложилась так, что первый же выстрел, попавший в колонну Дохтурова, насмерть поразил генерала Шмидта. Подкрепление подошло сразу же к обеим сторонам: следом за Дохтуровым подоспела дивизия генерала Дюпона, пытавшегося выручить своего начальника. В результате Дохтуров и Дюпон одновременно ворвались в Дюренштейн, куда прорвался и Мортье, на хвосте которого находились войска Милорадовича. «Когда Мортье ворвался в Дюренштейн, резались на улицах штыками, дрались прикладами». Войска Мортье (дивизия Газана), зажатые между Милорадовичем и Дохтуровым, оказывали бешеное сопротивление. Сослуживцы предложили маршалу переправиться в лодке на другой берег, «представляя позор, если увеличатся трофеи русских маршалом Французской Империи». Мортье отверг это предложение, предпочитая разделить участь своих войск. Вероятно, он поступил правильно, потому что «генерал Грендорж и два полковника для спасения своего кинулись в лодку и были занесены на мель близь берега», после чего их взял в плен поручик Апшеронского полка Шкляревич. Самым невыгодным, по-видимому, было положение войск Дохтурова: он оказался между прорывающимися навстречу друг другу дивизиями Газана и Дюпона, поэтому Кутузов приказал Дохтурову «отклониться в сторону» в труднопроходимых «дефилеях», чтобы пропустить Мортье. Можно, конечно, сетовать на то, что бою при Кремсе не хватало организованности, что была возможность разбить или пленить весь корпус Мортье72. Можно, если бы у Кутузова были под рукой карты местности либо от полного истребления корпуса Мортье зависели его дальнейшие планы, но его вполне устраивал достигнутый результат: «Впрочем, если понесенный французами урон был велик, важность битвы заключалась однако не в убыли неприятеля и взятых нами трофеях, но в следствиях битвы. Принудив Наполеона возвратить маршала Мортье на правый берег Дуная, Кутузов приобрел полную свободу действий, и соображаясь с движениями Наполеона, мог оставаться в Кремсе и ожидать графа Буксгевдена, или идти ему навстречу, не опасаясь скорого преследования, или обратиться к Вене. Во всяком случае, он достиг средств, в ожидании свежих войск, оборонять переправы через Дунай и располагать действиями согласно мнению, изложенному им в военном совете, собранном в Вельсе. Кроме того, Кремское сражение имело великое нравственное влияние в Европе. Все бывшие от Браунау до Кремса арьергардные дела доказывали, что прошла наконец Наполеону пора побед дешевых <…>»73. Одним из самых убедительных доказательств победы русских, пожалуй, была мстительная расправа с ранеными: «на следующий день были обнаружены трупы многих раненых русских, в бессмысленной жестокости утопленных в бочках с вином»74. 31 октября Франц I, пока еще ничего не зная об успехе союзных войск, поставил перед Кутузовым новую задачу: «Любезный генерал-аншеф Кутузов! В настоящем положении нахожу одно только средство, чрез которое можно надеяться одержать верх над неприятелем, а именно: соединить на дороге от Вены к Ольмюцу все боевые силы, расположенные в Моравии и по этой стороне Дуная; для чего и приказал я генералу графу Буксгевдену прибыть сюда форсированным маршем, а моему фельдмаршал-лейтенанту князю Ауэрспергу я дал подробное же приказание на случай, если бы ему пришлось отступить перед неприятелем. Вам придется немедленно предпринять этот поход, дабы неприятель скорым переходом через Дунай не мог препятствовать вам при исполнении этого вашего назначения»75.
«Яркими красками описывают французы гнев Наполеона при известии о Кремском бое — первой неудаче, постигшей его оружие среди самого блистательного похода, накануне дня, когда надеялся он окружить и разбить Кутузова»76. Кутузов до утра слышал радостные крики своих воинов-победителей, тех самых, которых он убеждал накануне: «Вы говорите, господа, вам хочется подраться; пора подраться… А для чего? Об этом вы не думаете. При том же, неужели сомневаетесь, будто бы начальник не знает и не размыслил прежде, что когда делать? В наше время начальникам слепо повиновались. Мы не рассуждали, для чего нам приказывается, а старались только исполнить повеленное. Беспрекословное повиновение начальникам есть душа воинской службы. Не тот истинно храбр, кто по произволу своему мечется в опасность, а тот, кто повинуется»77. Теперь же они заслужили короткий отдых, по его же словам, «положив Дунай между собой и неприятелем». По словам Франца I, единственный мост через Дунай (Таборский) сохранился у Вены, но он находится под бдительной охраной князя Ауэрсперга, которому уже «дано подробное приказание» уничтожить его в случае появления французов. Именно от этого моста шла дорога к Цнайму, через который должен был пройти Кутузов со своей армией на соединение с войсками Буксгевдена. Казалось, «великий генерал» Екатерины уже сделал все от него зависящее, чтобы обе армии, наконец, встретились. Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Наполеон решил нанести удар противнику на левом берегу Дуная, одновременно заняв Вену. «Но 13 ноября удача улыбнулась французам. Благодаря
Вот тут и настал звездный час князя Багратиона! Кутузов издал приказ: «Авангарду князя Багратиона выступить по получении сего из занимаемого им лагеря и стать в главном лагере при Гогенворте и потом следовать за армией. Выступление же из лагеря от Гогенворта отдается ему на рассуждение, дабы люди тревогою и ожиданием безвременно не были обеспокоены»81. Прощаясь с князем, Кутузов перекрестил его как идущего на смерть. Не успев отдохнуть и сварить каши, отряды Багратиона отправились среди ночи по узким тропинкам, через виноградники и овраги к Голлабруну, где и остановились 3 ноября, ожидая своей судьбы. В тот же день пришло письмо от Франца I с поздравлением за кремскую победу, в котором император выражал крайнюю обеспокоенность положением армии Кутузова: «Любезный генерал-аншеф граф Кутузов! <…> Не умею лучше выразить армии мою искреннюю благодарность и удовольствие, как жалуя вам, как ее начальнику, военный орден Терезии большого креста в знак всегдашней памяти обо мне и счастливой этой победы. Прося вас объявить об этом по армии, я надеюсь, что Государь Император разрешит вам возложить оный на себя. <…> Кажется, что теперь наступили решительные минуты. Намерение неприятеля очевидно: помешать соединению русских армий, как того и ожидать можно было. Действия Наполеона сложны, и он разделил армию на несколько частей, из коих одна переправилась через Дунай в Вене, идет на вас. Самое лучшее было бы разбить его корпуса поодиночке, подобно тому, как вашим искусством и храбростью войск разбит Мортье <…>»82. Кутузов, вероятно, не удержался от тяжкого вздоха, прочитав эти благонамеренные строки искренне обеспокоенного Франца I.
Князь Багратион передвинул свои войска к деревне Шенграбен, куда вскоре приблизился Мюрат. Французы вошли в деревню и установили перед фронтом батареи. «Так обоюдные войска, исполненные геройским духом, стояли одни в виду других, на самом близком расстоянии. Со стороны французов были генералы, громкие славою, Мюрат, Ланн, Сульт, Сюше, Вандамм, Удино; со стороны русских был Багратион. За спиной Багратиона, среди дождя и бури, утопая в грязи, шла по Цнаймскому шоссе на Энцельсдорф изнуренная армия Кутузова. Когда же все казалось потерянным, внезапно забрезжила надежда на спасение, о чем Кутузов сообщил Александру I: „Сего дня бывший в моем арьергарде цесарский генерал граф Ностиц с конницею при начале перестрелки с неприятелем получил письменно от французского авангардного командира уверение, что император австрийский заключил с Франциею особенный мир, во время самого сражения перестал с войсками своими действовать и сие объявил князю Багратиону. Князь Гогенлое, находящийся с кирасирскими полками при корде-баталии, объявил, однако же, мне, что он к сему условию, генералом Ностицем сделанному, не приступает, а действовать со мною будет как союзник, доколь не получит от своего Государя ясного повеления. Неприятель, кажется, весьма силен и сие плоды того, что перепущен через Дунайский мост при Вене. Неоднократно князю Багратиону во время перестрелки присылали предложение к перемирию. Я послал Винценгероде и князя Долгорукова, генерал-адъютантов, с ним переговаривать, чтоб через несколько дней перемирия хотя мало выиграть время, поручив им и кондиции, ежели возможные и нас ни к чему не привязывающие, постановить, полагаясь во всем на них, ибо нельзя потерять ни минуты. Теперь наступила ночь, и я с корпусом поднимаюсь и иду двумя дорогами в Лейхвиц“»83. Узнав, что главные силы русских совсем рядом, Мюрат не решился атаковать отряд князя Багратиона. Он вознамерился хитростью остановить армию Кутузова, пока подоспеет его пехота. Фирменный знак французов, о котором предупреждал Кутузова в инструкции государь, — ложные переговоры. Но сын трактирщика Мюрат, о котором сам Наполеон говорил, что «у него так мало в голове», явно злоупотреблял этим средством: это выглядело вдвойне неосторожным, когда он попытался обвести вокруг пальца Кутузова. Конечно, бывшему солдату революции было безразлично, что там говорилось в старые времена о хитрости Кутузова, которого «и Рибас не обманет». Тем временем «Старый лис Севера», как позже назвал Кутузова Наполеон, решил для себя непростую задачу: он мог бы увести свои войска в Богемию. Но тогда он поставил бы под удар другую русскую армию, генерала Буксгевдена, двигавшуюся к нему навстречу. Кутузов остановился на другом решении — идти на соединение с Буксгевденом наперерез противнику. Если принять во внимание, что противником Кутузова был сам Наполеон, то замысел следует признать дерзким. Но нельзя забывать, что Кутузов был не только полководцем, но и дипломатом, кроме того, он тонко чувствовал психологию своего противника. Ему было ясно: неприятель пребывает в состоянии эйфории от собственных неслыханных удач и, следовательно, уже верит в то, что для него нет ничего невозможного. С точки зрения екатерининского вельможи, восторженный подъем духа, царивший в неприятельском стане, как всякое чрезмерное чувство, не только вдохновлял на подвиги, но, ослепляя, делал уязвимым, даже смешным. Человек «старого мира» смотрел на все происходившее глазами умного и насмешливого философа, решив противопоставить французской драме в духе Античности в тех же декорациях русский водевиль. С самого начала военной кампании «русский барин» и «простой псковский дворянин» решил для себя проблему взаимоотношений с союзниками: интересы австрийцев становились не так важны, как скоро речь шла о спасении русских воинов. В памяти последних были свежи воспоминания об Итальянском и Швейцарском походах Суворова, когда австрийцы, воспользовавшись плодами побед Суворова в Италии, спешно отправили его в Швейцарские Альпы, где суворовские «чудо-богатыри» едва не стали жертвами коварной политики союзников. Князь Чарторыйский вообще считал, что главной причиной неудачи кампании 1805 года явилось именно то, что Александр I пренебрег не угасшей еще неприязнью русских войск к австрийцам. Совершенно очевидно, что капитуляция Макка под Ульмом, а потом еще и сдача мостов в тылу армии Кутузова добавили дров в этот и без того жарко полыхавший костер вражды. Олицетворением общего недоверия к союзникам был князь Петр Иванович Багратион, в петербургском салоне которого любимой темой разговоров была измена «цесарцев» по отношению к Суворову. Роль, отведенная Кутузовым князю в надвигавшихся событиях, была невероятно сложной: по отношению к русской армии, которую надлежало спасти, — это была высокая трагедия. По отношению к неприятелю и союзникам, подыгравшим неприятелю в сцене у мостов, всё должны были решить обстоятельства. Князь Багратион возглавил арьергард, который, сражаясь до последнего солдата, должен был дать возможность главным силам уйти от преследования. Но, похоже, это было не единственное наставление Кутузова князю. Все, что произошло затем у Шенграбена, где Багратион бестрепетно ожидал приближения многочисленного неприятеля, указывает на то, что он был во всеоружии на случай любых происшествий, в том числе и розыгрыша, к которому французы прибегли в Вене. Чрезвычайные происшествия ждать себя не заставили. О них подробно доложено в рапорте М. И. Кутузова Александру I от 7 ноября: «Я уже имел щастие донести вашему императорскому величеству, что австрийский генерал-майор Ностиц, обманутый уверениями французского генерала, командовавшего в Шенграбене, якобы заключен мир между австрийским двором и французским правительством, отказался вступить в дело противу неприятеля и тем подал ему средство напасть на генерал-майора князя Багратиона внезапным почти образом и окружить его так, что истребление корпуса, командуемого сим генералом, было неминуемо, как равно и разбитие самой армии, потому что близость расстояния, где оная была расположена от аванпостов, отымала средство к скорой ретираде, а изнурение, в коем находятся солдаты от форсированных маршей, и стоя беспрерывно уже на биваке, соделывало их неспособными устоять долее в сражении. Щастие, всегда сопутствующее оружию вашего величества, представило и тут средства, через которые можно теперь сказать, что спасена армия, которая была мне высочайше вверена.
Во время перестрелки генерал Мурат (Мюрат. —
Донеся о сем происшествии, увенчавшем славой российских воинов, я осмелюсь непромедлительно ходатайствовать о, всемилостивейшем награждении генерал-майора князя Багратиона, отличавшегося на каждом шагу при ретираде на 50 миль и заслужившего не один раз монаршую милость вашего величества. <…> Получив и теперь рапорт, с каким усилием стремится неприятель на наши аванпосты и как удачно удерживает его генерал-майор князь Багратион, я не могу откладывать далее всеподданнейшее мое представление о сем отличном помощнике моем; генерал-майор князь Багратион, по моему мнению, заслуживает за разные дела, в коих он действовал, чин генерал-лейтенанта, а за последнее при деревне Шенграбен неоспоримое, кажется, имеет право на военный орден Св. Георгия 2-го класса»85.
Князь Багратион еще не присоединился к армии, а император Франц 6 ноября почему-то вдруг направил Кутузову требование немедленно дать бой неприятелю, на что полководец решительно возразил: «Одной преданности моей к Вашему Величеству было бы достаточно для точного исполнения повеления Вашего, если бы даже не понуждал меня к тому священный долг повиноваться воле Вашей. Не смею, однакож, скрыть от Вас, Государь, сколь много предоставил бы я случаю, доверяя участь войны одному сражению. Тем труднее отваживаться мне на битву, что войска хотя исполнены усердием и пламенным желанием отличиться, но лишены сил. Утомленные усиленными маршами и беспрестанными биваками, они едва влекутся, проводя иногда по суткам без пищи, потому что, когда начинают варить ее, бывают настигаемы неприятелем и выбрасывают пищу из котлов. Полагаю необходимым отступать, доколе не соединюсь с графом Буксгевденом и разными австрийскими отрядами. Подкрепясь сими войсками, мы удержим неприятеля в почтении к нам и заставим дать нам несколько дней отдыха, после чего нам можно будет действовать наступательно. Надеюсь, что знак к бою будет предвестником успехов союзной армии»86. Ответ Францу — один из многих документов, приведенных в этой главе, которые могут убедить каждого, что полководец вовсе не был льстивым и угодливым царедворцем: самые учтивые фразы, самые изысканные обороты речи, входящие в понятие дворцового этикета, естественно, непривычны для современного человека. Но, прикрываясь этими фразами, Кутузов прошел со своей армией от границы империи до Браунау и от Браунау снова до нашей границы, не изменяя себе и поступая так, как он считал необходимым в интересах России. В тот же день Михаил Илларионович получил письмо от своего старого соратника, которое впервые за много дней согрело его душу. Приближаясь со своей армией, генерал от инфантерии Ф. Ф. Буксгевден счел необходимым поздравить своего сослуживца со «славной ретирадой»: «Милостивый государь Михайло Ларионович! Принося вашему высокопревосходительству мою чувствительнейшую благодарность за хорошие известия, которыми вы меня чрезвычайно обрадовали, от всего сердца вас с одержанными победами поздравляю. Такая славная ретирада навсегда останется достопамятна и можно утвердительно сказать, что другой генерал, находящийся на вашем месте и не имеющий опытности вашей и храбрости, не устоял бы против таких усиленных нападений. Но наилучший успех венчал ваши подвиги!»87
«…Я себя не обвиняю ни в чем»
6 ноября император Александр прибыл в Ольмюц; он встретил здесь обстановку далеко не радостную. «Свидетель и участник печальных событий 1805 года, граф А. Ф. Ланжерон, пишет по этому поводу: „Я был поражен, подобно всем прочим генералам, холодностью и глубоким молчанием, с которым войска встретили Императора“. Разгадка этого отсутствия радостного воодушевления была весьма проста. Войска голодали, не имели сапог; появился упадок духа, и стала заметна некоторая распущенность»88. 10 ноября в Ольмюц прибыла армия М. И. Кутузова, положение которого с приездом государя сразу же изменилось далеко не в лучшую сторону. Положение главнокомандующего достаточно подробно описал А. И. Михайловский-Данилевский, которому было неловко осуждать как Кутузова, так и государя, поскольку он благоговел перед памятью обоих: «Описывая действия Кутузова, мы видели, что Венский двор посылал ему, как некогда Суворову в Италию, неоднократно повеления касательно действий его. Суворов сильно возражал на распоряжения Военного совета, спорил с ним, и самое имя Гофкригсрата обратил в насмешку. Возникшее от частых противоречий между Суворовым и Военным советом раздражение повело к неудачному окончанию славно начатой великим полководцем войны 1799 года. Кутузов поступал иначе. На словах и письме соглашаясь с Советом, одобряя предположения австрийских генералов, он не стеснялся мнениями посторонними, действовал по-своему и, отличительная черта всех войн его, — принимал ответственность на себя. Недоверие австрийцев к Суворову и Кутузову происходило не от неуважения их к нашим полководцам и русской армии. Более других иностранцев всегда ценили они мужество нашего войска и доныне отдают ему должную справедливость, но они имеют особенное воззрение на войну. У них есть свои понятия и правила, почитаемые непреложными. Русских полагали они недовольно созрелыми для высших воинских соображений. <…> Хваля действия Кутузова от Браунау до Брюнна, они считали однако ж нужным, при соединении с ним в Ольмюце, непосредственно руководствовать его дальнейшими движениями. Император Александр, еще не знакомый с войною, не доверял самому себе — недоверие продолжалось до 1812 года — и полагал, что австрийцы в многолетних походах против французов изучили основательно образ войны с ними. Являясь только союзником Императора Франца, пришедшим на помощь ему, он предоставил генералам его главные распоряжения. Душою их был генерал-квартирмейстер Вейротер, облеченный высоким уважением Монархов, а поборниками мнений его были генерал-адъютанты князь Долгоруков и Винцингероде, оба пользуясь особым расположением Императора Александра. О совокупности сих причин в последнем периоде сего похода, заключающем в себе наступательное движение союзников и Аустерлицкое сражение, Кутузов перестал быть действователем»89. Н. К. Шильдер по поводу этой необычной для главнокомандующего ситуации высказался также определенно: «В действительности Кутузов являлся Главнокомандующим только по имени; у него отнято было самостоятельное начальство над армией. Положение его становилось крайне двусмысленным. Он не имел власти и не пользовался уважением. При таких обстоятельствах австрийский генерал-квартирмейстер Вейротер сделался главным советником Александра. Обладая [талантом] вообще подделываться к влиятельным лицам, он вошел также в доверие к той молодежи, которая руководила главной квартирой союзной армии, и в особенности к князю Долгорукову. Вспоминая много лет спустя о несчастном дне Аустерлицкого сражения, Александр сказал: „Я был молод и неопытен; Кутузов говорил мне, что нам надо было действовать иначе, но ему надо было быть в своих мнениях настойчивее“. Едва ли проявление большей настойчивости со стороны Кутузова могло бы привести к благоприятному результату и спасти союзников от неминуемого поражения; голос безвластного Главнокомандующего остался бы голосом вопиющего в пустыне. Для уяснения полной безотрадности его печального положения достаточно привести следующий пример: однажды Кутузов, испрашивая приказания Государя относительно движения армии, получил ответ: „вас это не касается!“ Упрекают Кутузова еще и в том, что он, осужденный начальствовать при такой невозможной обстановке, не сложил с себя звания Главнокомандующего. На это обвинение можно возразить, что сомнительно, чтобы ему дозволили отказаться от занимаемого им места; колеблясь между желанием пожать лавры полководца и опасением неудачи, Александр не пожелал бы уступить Кутузову славы в случае успеха или же принять на себя ответственность в случае поражения»90.
Еще более развернутое суждение по поводу необычной ситуации, сложившейся под Аустерлицем, представил С. М. Соловьев: «По мнению Чарторыйского, если бы „Кутузов был предоставлен самому себе, не стеснялся присутствием Государя, то, отличаясь прозорливостью, он стал бы избегать сражения до вступления Пруссии в коалицию. Таково было именно мнение Кутузова. В интересах Бонапарта было не терять времени, в наших интересах — длить время; он имел все причины желать решительного сражения, союзники — все причины избегать его. Надобно было утомлять неприятеля частыми битвами, не вводя в бой главные силы, идти в Венгрию и войти в сношение с нетронутыми австрийскими корпусами“. Итак, Чарторыйский указывает нам человека, по мнению которого, не должно было давать сражения под Аустерлицем: этот человек был главнокомандующий Кутузов, и мнение главнокомандующего не было принято! Зачем же он после того оставался главнокомандующим? Сам император Александр оставил нам свидетельство, почему мнение главнокомандующего не было принято: „Я был молод и неопытен; Кутузов говорил мне, что нам надо было действовать иначе. Но ему следовало быть настойчивее“. Вина, следовательно, на Кутузове, который ненастойчиво проводил свое мнение и тем обнаружил недостаток гражданского мужества. <…> Этой неискренности под Аустерлицем приписывали последующее нерасположение императора к Кутузову. Но имеем ли мы право предположить у Кутузова в такой степени недостаток гражданского мужества? Действительно ли он не настаивал на своем мнении из нежелания, из страха противоречить Государю, желавшему сражения?
Подобно эрцгерцогу Карлу, Кутузов не рассчитывал на успех при встрече с Наполеоном; но как не встретиться? Трудность решения этого вопроса понимал лучше других Кутузов, знавший, что в интересах Наполеона именно дать сражение, и знавший, как трудно заставить Наполеона отказаться от своего желания в пользу врагов. Отклониться от решительной битвы, когда такой полководец, как Наполеон, ее хочет, трудно, невозможно; надобно отступить, но для этого надобно иметь план отступления, надобно знать, куда отступать, с какими средствами и какие средства можно найти в стране, куда будет направлено отступление. Отступать в Венгрию: но что такое Венгрия? Не надобно забывать, что русский главнокомандующий был в чужой стране, ходил ощупью, впотьмах; начальником штаба был у него австрийский полковник Вейротер, потому что хорошо знал местность; австрийцы своими искусными соображениями уже заморили голодом русское войско в Моравии; лучше ли будет в Венгрии? И главное: хотели ли австрийцы отступления, продления войны? Они этого не хотели; они были утомлены войной во всех отношениях и так или иначе желали ее окончания. <…> Австрийцы желали решительного сражения и надеялись на его успех: действия русских войск при Дюрренштейне и Шенграбене служили основанием этой надежде. Но теперь легко представить положение императора Александра, русского главнокомандующего и всех русских: австрийцы желают сражения; русские, пришедшие к ним на помощь, русские, знаменитые своей храбростью, вдруг станут уклоняться от битвы, требовать отступления, обнаружат трусость перед Наполеоном! Всякий должен чувствовать, что в таком положении ничего подобного нельзя было требовать от Александра и окружавших его; нельзя было требовать от них ни малейшего сомнения, колебания; и здесь, в этом положении перед австрийцами, желающими сражения, основание того воинственного задора, за который так щедро теперь упрекают императора Александра и его приближенных. Всякий должен чувствовать, что Кутузов также не мог настаивать на уклонении от сражения, на отступлении, ибо видел, что на устах каждого русского готовый ответ: „Да ведь это позор для нас; и войско упадет духом, если заставить его отступать“. Наконец, надобно прибавить и сильную физическую причину, заставлявшую спешить со сражением: голод. Есть известие, что солдаты по два дня не ели <…>»91.
Следует отметить, что далеко не все современники полагали, что Кутузову не хватило твердости настаивать на своем мнении. И. Бутовский в воспоминаниях о М. И. Кутузове пишет о совете в Ольмюце: «В Военном совете почти все изъявили желание обратиться на неприятеля. Кутузов был противного мнения: он объявил, что затрагивать Наполеона еще рано, и предложил отступать. Его спросили, где же предполагает он дать ему отпор? Кутузов отвечал: „Где соединюсь с Беннигсеном и пруссаками; чем далее завлечем Наполеона, тем будет он слабее, отдалится от своих резервов и там, в глубине Галиции, я погребу кости французов“»92. Другой современник Кутузова, как и он, преданный сторонник Екатерины II, Л. Н. Энгельгардт довольно подробно описывает обстоятельства, в которых оказался Кутузов накануне Аустерлицкой битвы: «Кутузов представлял Государю, что как Наполеонова армия еще не вся собралась и гораздо слабее австро-российской, то и должно воспользоваться и атаковать немедленно, но Государь сказал, что он дал слово гвардии без нее не сражаться; когда же гвардия присоединилась, то уже армия Наполеона была в превосходных силах; почему Кутузов представлял, чтобы ретироваться к подходящим корпусам Эссена и Беннигсена и, соединившись с ними, тогда дать баталию. Государь сказал ему: „Видно, это не бегущих турок и поляков поражать, а здесь ваше мужество притупляется“. — „Государь, — сказал Кутузов, — извольте сами располагать атакою, а что я не трус, вы сами изволите усмотреть, что я буду сражаться как солдат, а как генерал отказываюсь“»93. Далее Л. Н. Энгельгардт сообщает: «На другой день прибытия Государя Наполеон прислал поздравить его с прибытием к армии и просил личного свидания, но Государь послал вместо себя своего генерал-адъютанта князя Долгорукого; Наполеон предлагал сделать мир с Австриек) на выгодных для нее условиях; но князь Долгорукий, как молодой человек, отверг оный и в запальчивости много наговорил неприятного Наполеону, который сказал: „Скажите Его Величеству, что с соболезнованием принужден продолжать войну“. 20 ноября была несчастная и постыдная Аустерлицкая баталия, где наши войска претерпели столь сильное поражение, что надолго потеряли тот дух, который их делал непобедимыми. <…> Государь требовал от Кутузова рапорта о баталии Аустерлицкой, но тот отвечал: „Вы сами распоряжались войсками, я не имел ни малейшего в том участия; я завишу от воли Вашего Величества, но честь моя дороже жизни“»94. Так, С. Н. Глинка, собиравший сведения о событиях, современником которых являлся, рассказывал в Записках следующее: «В первых параграфах второй части военных записок Монтекукули сказано, что если ожидать переговорщика, то на передовой цепи отдавать приказ, чтобы все часовые кричали, что они изнурены голодом, усталостью и готовы бежать. Наполеон помнил и привел в действие это правило. Молодой князь-переговорщик (князь Петр Петрович Долгоруков. —
Из всего того, что мы уже знаем, следует, что Кутузов не производит впечатление человека, не смевшего подать голос в ответственную минуту. Почему бы он вдруг стал молчать накануне битвы при Аустерлице? Здесь мы имеем слово Александра против слова Кутузова. Александр был слишком заинтересован в том, чтобы сложить часть своей вины на полководца. Кутузов действительно оказался в ситуации, когда он вышел в поле сражаться не как главнокомандующий, а как солдат. Мы можем представить себе его душевное состояние в эти тяжелые для него дни. Совершенно очевидно, что генерал после труднейшего марша от Браунау к Ольмюцу подвергался насмешкам и оскорбительным замечаниям со стороны государя и его свиты, состоявшей из молодых несведущих, но весьма самоуверенных людей. На наш взгляд, трех перечисленных примеров вполне достаточно, чтобы понять, что полководец был потрясен и подавлен предвзятым и неуважительным отношением к себе: «Кутузов, испрашивая приказания Государя относительно движения армии, получил ответ: „вас это не касается!“»; «Кутузов не соглашался на бой. Возвратившийся князь улыбнулся. Кутузов сказал: „Что ты улыбаешься, молодой человек! Не думаешь ли, что трусость удерживает меня от сражения? Мои лета и мои раны за меня говорят“. С этими словами он вышел из совета»; Кутузов представлял, чтобы ретироваться к подходящим корпусам Эссена и Беннигсена и, соединившись с ними, тогда дать баталию. Государь сказал ему: «Видно, это не бегущих турок и поляков поражать, а здесь ваше мужество притупляется». Может ли выполнять свои обязанности человек, когда его оскорбляют? Один из наших авторов высказал суждение, что Кутузову следовало отказаться от командования. Тогда, по мнению автора, он хотя бы сохранил доброе имя. Как, оказывается, легко сохранить свое доброе имя! Отказаться от командования армией и ждать результатов битвы где-нибудь неподалеку, чтобы потом вернуться и заявить: «Вот видите, я же вас предупреждал». И это в истории называлось бы добрым именем? Пытался ли кто представить себе, что мог сделать Кутузов в той ситуации? Сложить с себя командование и уехать? Почему? Потому что он был уверен, что завтра армию ждет поражение? Разве для Кутузова это могло быть основанием для того, чтобы удалиться с поля битвы, оставив там войска, своего зятя Фердинанда Тизенгаузена, молодого государя, внука Екатерины Великой? Он должен был разделить судьбу армии, какой бы горькой она ни оказалась. Он должен был сохранять остатки своей власти для того, чтобы, если получится, хоть что-то исправить на месте. Он выбрал для себя единственно возможную линию поведения, действительно очень невыгодную в глазах потомков: если не побеждать, то, по крайней мере, спасать.
С самого начала Кутузов прекрасно понимал, что, невзирая на то, что у Наполеона сейчас меньше сил, чем у союзников, он соберет свои корпуса раньше, чем подоспеет армия эрцгерцога Карла из Италии. Без главных сил австрийцев он вообще не намерен был принимать генеральное сражение, где австрийцев было в пять раз меньше, чем русских солдат. Полководец был уверен в необходимости выждать, пока в войну вступит Пруссия, в чем в то время он сильно сомневался. Кутузов все больше и больше убеждался, что для его противника губительной была война «на измор». Отступая в Венгрию, он принудил бы Наполеона еще больше растянуть свои коммуникации. Армия французов, существовавшая реквизициями, голодала в большей степени, чем союзники. Со своей стороны, французский император стремился разбить союзную армию до подхода подкреплений. С этой целью он прибег к знаменитому «коварству», которого так опасался Александр I накануне похода. Прежде всего, он стал отводить свои войска навстречу корпусам, которые двигались к нему на соединение. Он предполагал, что сражение должно произойти на. Аустерлицком поле, причем союзники попытаются обойти правый фланг его армии, чтобы отрезать ее от Вены. В этом его убедили лазутчики. Кутузов понимал, что противнику нужна полная победа над союзниками, которые, по его убеждениям и взглядам, «слишком много вверяли случаю, решая судьбу в одном сражении». План Наполеона был прост: прорвать фронт обороны союзников в районе Праценских высот. «Если русские покинут Праценские высоты для обхода справа, они погибнут безвозвратно», — объяснял он. В русском лагере заботы были иные. Генерал-адъютант князь П. П. Долгоруков приехал на передовые посты, чтобы увидеть, по какой дороге отступают французы. В Главной квартире союзников царил оптимизм: там были уверены, что неприятель настроен на отступление. «Боялись, что Наполеон не примет сражения, и торопились составлять диспозицию», — писал А. И. Михайловский-Данилевский. Атаковать неприятеля намеревались пятью колоннами. Диспозиция была полностью закончена поздним вечером накануне сражения. В полночь начальники колонн собрались у Кутузова, который объявил: «Завтра в семь часов атакуем неприятеля в нынешней его позиции». Потом говорил лишь один генерал Вейротер, «успокоивший» присутствующих, что как раз в прошлом году он маневрировал между Брюнном и Аустерлицем, поэтому он прекрасно знает эту местность. Правда, его помощник, полковник граф Бубна, несколько снизил впечатление об осведомленности Вейротера замечанием: «Не наделайте только опять таких ошибок, как на прошлогодних маневрах». Кутузов сохранял молчание, генералы вскоре разошлись, оставив адъютантов для получения русского перевода диспозиции, которую перевел ученик Кутузова майор К. Ф. Толь. «Когда австрийский генерал Вейротер принес Кутузову для подписания диспозицию к бою, то сей сказал князю Волконскому: „Ты знаешь, что я баталии не хочу давать, потому что она не может быть нам выгодна, но они сего требуют, так я подписываю“»96.
Итак, 20 ноября в восьмом часу утра первые три колонны союзников отправились в обход правого крыла французов. Там, в районе Тельница, вскоре загремели первые выстрелы: войска Буксгевдена вступили в упорную схватку с войсками маршала Даву, притягивая к себе колонны Дохтурова, Ланжерона, Пржибышевского. Четвертая колонна генерала Коловрата состояла из отряда Милорадовича, куда входили полки Малороссийский гренадерский, Смоленский, Апшеронский, Новгородский мушкетерские и 15 австрийских батальонов, состоявших из новобранцев. Кутузов с самого рассвета находился при четвертой колонне, которая должна была двигаться следом за третьей. По диспозиции давно уже следовало идти вперед, но Кутузов продолжал стоять с войсками неподвижно, чувствуя, что в его руках находится ключ позиции. В девятом часу подъехали Александр I и Франц I в сопровождении многолюдной свиты. Государь, как всегда, был в сопровождении молодых друзей: графа П. А. Строганова, князя А. П. Чарторыйского, H. H. Новосильцева. Здесь же был и генерал А. А. Аракчеев. Увидев, что русские ружья по-прежнему составлены в козлах, император подъехал к Кутузову и спросил его: «Михайло Ларионович! Почему не идете вы вперед?» — «Я поджидаю, — отвечал Кутузов, — чтобы все войска колонны пособрались». Тогда император сказал ему снова с насмешкой: «Ведь мы не на Царицыном лугу, где не начинают парада, пока не придут все полки». Кутузов ответил резко: «Государь, потому-то я и не начинаю, что мы не на Царицыном лугу. Впрочем, если прикажете!» Этот диалог в присутствии многих людей говорит сам за себя. Что еще должен был сказать государю М. И. Кутузов, чтобы тот, наконец, его понял? Очевидно, что ни один полководец не смог бы в те далекие дни отклонить Александра I от намерения вступить в сражение. Если Кутузова современники называли «упрямым стариком», то о царе Наполеон как-то сказал собеседнику: «Ваш Александр — упрям, как мул». В этой сцене, ставшей почти хрестоматийной, присутствуют два человека, которые, судя по всему, безуспешно препираются не в первый раз. По другой версии, еще до солнечного восхода император Александр, сопровождаемый Кутузовым, успел подъехать к бивуаку бригады генерала Берга (четвертой колонны). Они сошли с лошадей и грелись у огня. «Что, твои ружья заряжены?» — спросил государь у Берга. Когда генерал Берг ответил, что нет, государь приказал заряжать ружья. Из этих слов генерал Берг впервые узнал, что в тот день предстояло дело97. Наконец войско встало в ружье и вперед отправили авангард. Только что Милорадович успел крикнуть своим апшеронцам: «Ребята! Вам не первую деревню брать!» — как битва приняла неожиданный для государя оборот. Милорадович миновал с авангардом селение Працен, как увидел надвигавшиеся на Праценские высоты колонны французов. Два батальона Новгородского полка кинулись назад, сломав строй батальона Апшеронского полка, и пронеслись мимо императора Александра, не слыша его слов. В это же время четвертая колонна была атакована французами с фронта и с флангов. Для Кутузова было совершенно очевидно, что неприятель стремится рассечь русскую армию на две части, разорвав фронт в центре. Меры надо было принимать немедленно. Кутузов понесся на лошади вперед вместе с полками авангарда, чтобы устроить оборону, и получил в это время пулевую рану в щеку. Государь послал к нему лейб-медика Виллие, но полководец, зажав рану платком, крикнул врачу, как будто в продолжение разговора о «Царицыном лугу»: «Поблагодари Государя и доложи, что моя рана не опасна, но смертельная рана вот где!» При этих словах он указал на французов, атаковавших со всех сторон. «Неприятели были так близко, что Кутузов мог видеть лица их. Облитый кровью, под пулями отдавал он приказания, слабо внимаемые в суматохе»98. Кутузову удалось кое-как остановить отрезанные от второй колонны Фанагорийский и Ряжский полки и приказать генерал-майору С. М. Каменскому 1-му попытаться вытеснить французов с Праценских высот. Рядом с Кутузовым австрийский генерал Юрчек был сражен пулей наповал, были ранены шеф Малороссийского гренадерского полка Берг и шеф Новгородского гренадерского полка Репнинский. В это же самое время получил смертельное ранение в грудь любимый зять Кутузова Ф. И. Тизенгаузен. Ф. Н. Глинка писал, что граф Тизенгаузен стремился в самые опасные места (как когда-то в его возрасте и Михаил Илларионович). Раненый «Фердинант», как называл его Кутузов, упал с лошади. Милорадович послал к нему своего адъютанта с несколькими рядовыми. Но как только его подняли на ружья, пытаясь вынести с места боя, началась атака французов, которые опрокинули два Новгородских и один Апшеронский батальоны. Сильнейший огонь заставил их оставить графа. Французы захватили раненого, сорвали с него аксельбанты, орден и стали бить прикладами. С воинами Фанагорийского и Ряжского полков Михаил Илларионович оттеснил французов и сам вынес из боя полумертвого «Фердинанта», который «умер после трехдневных страданий». «Такова участь смелых! — рассуждал адъютант Милорадовича Ф. Н. Глинка, на глазах которого произошла эта семейная трагедия. — Что значит знатность рода? Что пышность и величие? Пустой звук слов — смерть не страшится их. Зять Главнокомандующего во цвете юных лет, обласканный счастьем, пал от пули так же, как простой воин»99. Кутузов пытался остановить наступление колонны Буксгевдена, чтобы закрыть брешь, образовавшуюся во фронте союзников, но тот не выполнил приказ Кутузова, сославшись на диспозицию, что, естественно, усугубило катастрофу. «До конечного поражения четвертой колонны Император находился при ней. Подле него ранило картечью лошадь Виллие; находившуюся саженях в тридцати позади Государя заводную лошадь убило гранатой; в двух шагах перед ним упало ядро и осыпало его землей. Смятение во время боя было так велико, что находившиеся при Императоре Александре лица потеряли его из виду, рассеялись в различные стороны и присоединились к нему уже ночью, а некоторые через день, даже через два. Поэтому в продолжение большей части сражения при Государе находились только лейб-медик Виллие, берейтор Ене, конюший и два казака. Майор Толь следовал верхом с бегущими войсками четвертой колонны и немало удивился, увидев в некотором расстоянии Императора, который ехал по полю в сопровождении Виллие и берейтора Ене. Толь не посмел приблизиться к Государю, но ему казалось опасным оставлять его почти одного, и он не терял из виду всадников, провожая их издали. Уже в течение четырех дней, со времени дела при Вишау, Александру нездоровилось; теперь же он почувствовал такое расстройство физическое и нравственное, что не мог ехать дальше. Он слез с лошади, сел под деревом на землю, закрыл лицо платком и залился слезами; резкий и внезапный переход от недавних победоносных надежд к последовавшим затем потрясающим событиям был, конечно, весьма горек. Спутники Государя в смущении стояли подле. Тогда Толь подъехал, слез с лошади и присоединился к ним. Видя продолжавшуюся горесть Государя, Толь, после некоторого колебания, подошел и старался утешить и ободрить своего монарха. Александр выслушал Толя, отер слезы, встал, молча обнял его, сел на лошадь и поехал далее к Годьежицу. Здесь Государь случайно встретился с Кутузовым <…>»100. Михаил Илларионович обладал поразительной выдержкой: он обсудил с императором возможные последствия проигранного сражения, будущие действия русской армии, после чего государь в сопровождении свиты отправился отдыхать в местечко Чейч. В то же утро в избе австрийского крестьянина безутешно рыдал Кутузов. Он оплакивал все сразу: и своего зятя, и проигранное сражение, явившееся следствием того обидного пренебрежения, с которым он столкнулся после приезда к армии любимого внука Екатерины. В тот же день «Кутузов на привале подъехал к разложенным огням; ездовой, как обыкновенно, приготовил ему скамейку; разных полков офицеры столпились вокруг него с любопытством. Он посмотрел на часы и, помедля немного, сказал: „Господа, вы молоды, еще успеете отплатить французам, но я стар и Бог весть доведется ли мне ратовать против них, а поношение за Аустерлиц падет на меня невинно… Вмешательство цесарцев превратило все дело в гущу“. Лицо его было мрачно, он замолчал, грея руки и потирая их над огнем. Скоро доложили, что неприятель сближается, и он приказал подать лошадь»101. Ни Кутузов, ни собравшиеся вокруг офицеры не представляли себе будущего. Они не думали о том, что через семь лет вот так же поздней осенью, в ноябре, но уже в 1812 году победоносный главнокомандующий светлейший князь Голенищев-Кутузов-Смоленский, «обратив Наполеонову армию в нестройные, безоружные толпы одурелых людей», подойдет к костру, чтобы выпить чаю с генералом Н. И. Лавровым. «Тут же кирасиры сошли с лошадей, стали в кружок и составили из знамен (трофейных. —
«Цесарцы» конечно же были излюбленным в русской армии поводом для упреков со времен Суворова; Кутузов же в первую очередь спасал репутацию государя, царствование которого начиналось с поражения, да еще с какого. «Мне уже случалось видеть проигранные сражения, — рассказывал А. Ф. Ланжерон, — но о таком поражении я не имел понятия»104. Впрочем, император Александр, награжденный по приговору Георгиевской думы орденом Святого Георгия 4-й степени за личное мужество при Аустерлице, не всегда вспоминал об этой битве с тяжелым сердцем. «1820-го года, 20-го ноября, Император Александр, встретя во дворце Милорадовича, сказал ему: „Помнишь, Михайло Андреевич! Сегодня, за пятнадцать лет, несчастливый день для нашей армии?“ — „Позвольте мне не согласиться с Вашим Величеством, — отвечал Милорадович. — Не могу назвать несчастным для армии день, где офицеры и солдаты дрались, как львы“. Император улыбнулся и пожал руку храбрейшему из храбрых»105. «Неизвестно, что намеревались делать в австрийском лагере в случае удачи сражения; но очевидно, что в случае неудачи было решено покончить войну на каких бы то ни было условиях. На другой день после Аустерлицкой битвы император Франц послал уже с мирными предложениями к Наполеону, императора он просил позволить ему заключить мир»106. На самом деле все было несколько иначе: 4 декабря М. И. Кутузов заключил на сутки перемирие с французами, чтобы дать возможность австрийцам вступить в мирные переговоры. Австрийцы дали обещание Наполеону, что в месячный срок русские войска покинут территорию Австрии. 6 декабря государь отправился в Россию. 2 декабря 1805 года «молодой вертопрах», как назвал его Наполеон, генерал-адъютант П. П. Долгоруков направил письмо великому князю Константину Павловичу, в котором он сообщал обо всех каверзных выходках Австрии в кампании 1805 года. Судя по первой же строчке письма, Александр I намерен был отправить своего «молодого друга» с дипломатической миссией к прусскому королю, после того как он показал свою полную несостоятельность по этой части в переговорах с Наполеоном. Стоит привести письмо князя Долгорукова, чтобы, сравнив его с перепиской М. И. Кутузова, проследить, насколько изменился язык дипломатии на рубеже XVIII–XIX столетий: «После обратного перехода через Дунай, в момент, когда мы считали себя в безопасности, получив явное преимущество над французами у Кремса, наша армия оказалась в чрезвычайной опасности из-за оплошности князя Ауэрсперга, сдавшего мост у Вены по предложению Мюрата, заверившего, что он не будет атаковать австрийцев, но двинет свои войска только против русских. Несмотря на критическое положение нашей армии, удалось улучшить его, но новый уход австрийского корпуса под командованием графа Ностица поставил русскую армию у Шенграбена в самое опасное положение, какое можно только себе представить и из которого удалось выйти только благодаря беспримерной доблести русских войск. С момента, когда произошло соединение с корпусом войск под командованием генерала Буксгевдена, армия испытывала самые невероятные лишения, чаще всего были без продовольствия и фуража. В этом состоянии армия оставалась очень долго парализованной, не двигаясь с места под предлогом, что нет никаких способов ее снабжения, тогда как французская армия в той же стране существовала великолепно, без всяких лишений, не имея никаких магазинов. Это время, которое провели в бездействии, помогло Бонапарту собрать свои силы, чтобы снова превзойти нас численностью, как это было в день сражения. Полное неведение всего, что касалось противника, из-за отсутствия шпионов, вынудило армию к бездействию, хотя нахождение армии в центре австрийской монархии и не исключало возможности ведения операций. Столь непонятное поведение, казавшееся целиком противоречащим интересам монархии, было вызвано горячим желанием министров и генералов побудить своего монарха, императора Франца, заключить мир с Бонапартом, и хотя он, проникнутый более ясным пониманием своих интересов, на то и не соглашался, но его хотели к тому принудить, уничтожив нашу армию или поставив ее в невозможность действовать. Наконец, увидали себя перед альтернативой: или умереть от голода из-за отсутствия продовольствия, или маршировать, чтобы атаковать французов, что и привело к сражению 20-го [ноября], о котором ваше Императорское высочество осведомлены вполне, так как сами сыграли блестящую роль, а также наблюдали за поведением австрийцев.
Этот день, хотя и весьма кровопролитный, мог, однако, остаться малозначащим, если б не безнадежное положение, в которое вовлекли австрийского Императора, который, едва закончилось сражение, послал просить свидание у Бонапарта и, получив его, отправился выполнять продиктованные ему предписания, не получив никаких гарантий, не обусловив никаких основ безопасности. Первое, что потребовал Бонапарт, было, чтобы Император австрийский предложил русскому Государю вывести свою армию из австрийских владений, и несмотря на советы русского Императора не подписывать ничего недостойного и заверявшего, что он будет поддерживать его всеми возможными средствами, ничто не могло заставить [австрийского императора] подумать о собственных интересах. Видя это, Император решился вернуть свою армию в Россию, не желая вмешиваться ни в какие соглашения между Венским двором и Бонапартом. Теперь Австрия предоставлена самой себе и отдана на милость Бонапарта»107. Все бедствия, в которых обвинял князь Долгоруков австрийцев, были очевидны для Кутузова с той самой минуты, как он в одиночку выбирался от Браунау до Ольмюца; он сообщал о трудностях коалиции в рапортах Александру I, получая в ответ требования жестко следовать инструкции и прежним договоренностям. Взгляд на события Кутузова изначально был более взвешенным, чем взгляд молодого императора, которого уже всецело захватила идея союза с Пруссией. Но император Франц сложил оружие отнюдь не сразу! На пятом переходе из Сенниц Кутузова нагнал генерал Штраух с вопросом от австрийского императора: «Уполномочен ли он возобновить действия против французов, если обстоятельства побудят Венский двор прервать перемирие?» Действительно, положение Габсбургов становилось отчаянным: Священная Римская империя доживала свои последние дни, часть ее земель шла на вознаграждение союзников Наполеона — баварцев, вестфальцев, гессенцев. Кутузов все это понимал, поэтому с грустью ответил своему собрату по оружию, что «он не властен возвратиться и должен продолжать марш, имея приказание вести войска в Россию». Почему с грустью? Очевидно, он не мог не сознавать всех перемен, которые должны были произойти в Европе после ухода с театра военных действий Российской императорской армии. Об этом рассуждал в своем письме Жозеф де Местр: «После Аустерлица все потеряно. Я не могу думать о сей битве, не вспоминая знаменитые слова Тацита: „Никогда еще не было столь очевидно, что богов нисколько не заботит счастие наше, а лишь то, как бы наказать нас“. Это какое-то чудо, какое-то колдовство… Этому нет даже названия, и чем больше думаешь, тем менее понимаешь что-либо. Как мог мудрейший и человеколюбивейший Государь, столь утрированно не доверяющий собственным суждениям <…> как такой Государь решился дать сражение противу мнения всех своих генералов и последовал советам кучки молодых царедворцев? Но ведь именно это мы только что и видели. В нескольких шагах позади шла на соединение с ним целая армия при полном запасе провианта. Промедление давало лишь выгоду; но нет, надобно было скорее драться»108. Кутузов понимал, что у обеих сторон есть серьезные основания к неудовольствию друг другом. По словам Э. Крейе, поспешный уход с театра военных действий русских войск обескуражил австрийский генералитет. Нельзя забывать, что так же внезапно русская армия рассталась со своими союзниками в 1799 году после Швейцарского похода Суворова, что неизменно производило впечатление ненадежности российского правительства. На наш взгляд, американский исследователь совершенно справедливо назвал в числе главных причин недоразумений между союзниками несовершенство средств коммуникаций. В те времена действительно требовалось немало времени для того, чтобы действовать согласованно: как убедительно свидетельствуют документы, совместные решения постоянно оказывались «вчерашним днем» по отношению к событиям. В выигрышном положении, безусловно, находился Наполеон, как всегда совмещавший в себе функции главы государства и главнокомандующего: ему не с кем было согласовывать свои планы, то есть это был, по Фридриху Великому, самый идеальный вариант управления армией в военное время. Пока Наполеон побеждал, современники обращали внимание на положительную сторону ситуации, бедственная грань которой открылась лишь со временем, и для всех сделалось очевидным, что бесконтрольное распоряжение человеческими ресурсами завело в тупик не только Францию, но и ее союзников. Пока же российские войска возвращались домой. На пути М. И. Кутузова настигло письмо императора Франца от 29 ноября: «Господин генерал-аншеф! Я из письма вашего <…> с удовольствием усматриваю, что вами предприняты, согласно условиям, установленным во время перемирия, все меры к передвижению армии Его Величества Императора российского. Если колонны пойдут беспрепятственно по весьма мудро составленному вами, господин генерал-аншеф, плану, то французская армия о том и подозревать не будет»109.
Тогда же Кутузову привезли именной указ Александра, в котором говорилось о том, что прусский король выразил готовность пропустить корпус Эссена (находившийся в армии Кутузова) в Силезию на соединение с другим русским корпусом генерала Беннигсена. Кутузов отказался исполнить этот указ с резким комментарием: «Таковое движение не может не встревожить французское правительство и не навести, быть может, заботы австрийскому двору; сохранить оное в тайне есть вещь невозможная, ибо должно отправить кого-либо предварительно для заготовления продовольствия нужного сему корпусу, что немедленно учинится известным в главной квартире французской; тогда кто отвечает, что Бонапарте,
Очевидное негодование по поводу действий Александра I прорывалось в письмах Кутузова, поглощенного в эти дни, пожалуй, самой главной заботой: его дочь Лизавета Михайл овна отправилась в поход вместе с армией. С началом боевых действий ее отвезли в места, не затронутые войной, но тем не менее она находилась за границей, стремилась приехать к своему супругу, не зная о его смерти. Михаил Илларионович не нашел в себе сил объявить дочери о постигшем ее несчастье, возложив эту печальную миссию на Екатерину Ильиничну. Но прежде всего ему нужно было убедить дочь вернуться в Россию: «Лизинька, мой друг сердечный, у тебя детки маленькие, я лучший твой друг и матушка; побереги себя для нас. Жаль очень, что я не могу с тобою сейчас видеться. Я пойду с армией по другой дороге, через Венгрию, куда тебе никак в теперешнее время доехать нельзя. Поезжай поскорее к своим деткам и к матушке, и я скоро к вам приеду. Боже тебя благослови и подкрепи»111. В землях венгерского палатина Иосифа, некогда женатого на сестре императора Александра и овдовевшего, по словам А. И. Михайловского-Данилевского, «неограниченным усердием венгерцев, оказываемо было нашим войскам возможное пособие. Кутузова чествовали великолепно. Во многих местах угощали весь корпус офицеров безденежно. За больными имели родственное попечение <…>»112. Желая предупредить растрату денег за границей, Кутузов предусмотрительно не выдавал войскам жалованья до вступления их в Россию. Из Венгрии Михаил Илларионович отправил письмо супруге: «Пользуясь отъездом князя Волконского, скажу тебе, мой друг, что я, слава Богу, здоров. К Лизаньке принужден был послать Апочинина, чтоб отвезти ее в Россию. Письмо здесь прилагаемое к графу Ивану Андреевичу Тизенгаузену, вели ему доставить с осторожностию. Ты слышала, конечно, об наших нещастиях. Могу тебе сказать в утешение, что я себя не обвиняю ни в чем, хотя я к себе очень строг. Бог даст увидимся;
А. И. Михайловский-Данилевский, с благоговением вспоминавший об обоих действующих лицах той эпохи, которые были ему одинаково дороги, позже написал о них: «Здесь опускается завеса. Исследования не могут простираться за пределы могил великого Монарха и первого полководца Его, и навеки останется покрыто неизвестностью: в какой мере, с одной стороны, были делаемы Кутузовым, а с другой допускаемы Государем представления»116. Действительно, всё, чем располагает историк, — слово Александра I против слова Кутузова, и оба они, как нарочно, не принадлежали к числу людей, говоривших то, что думали. Вероятно, чтобы усомниться в словах государя о том, что Кутузов был не убедителен в своих доводах против сражения, следует привести письмо третьего действующего лица этой исторической драмы, также свидетеля всего происходившего, о котором всегда забывают: «Мой дорогой генерал-аншеф Кутузов! Сцепление несчастных происшествий ранее привело то время, наступления коего я, вы и все благомыслящие желали позднее и при обстоятельствах счастливейших, — время нашей разлуки. Пользуюсь последними минутами вашего здесь пребывания, желая сказать вам, что вы уносите с собою в одинаковой степени мое уважение и мою благодарность. Признаю ваше старание и усердие ко мне, к вашему Монарху и к нашим общим выгодам. Постигаю ваше прискорбие при мысли, что чистосердечные усилия ваши не имели следствий, каких они заслуживали. Желаю только, чтоб мои уверения в том могли быть для вас хоть малым успокоением. Опасаюсь, что воспоминание обо мне возбудит в вас мысли о грустных часах, проведенных нами вместе, но мне останется всегда радостно, если вы не забудете меня. Прошу вас о том и заключаю уверением моего об вас памятования, моего к вам уважения и моей благосклонности. Передайте слова мои подчиненным вам генералам и армии. Франц».
Глава одиннадцатая
ПОСЛЕ АУСТЕРЛИЦА
15 января 1806 года, находясь в семи верстах от российской границы, Кутузов отправил письмо Екатерине Ильиничне: «Я третьего дня пришел в Броды. Некоторые мои полки уже вступили в границу, а другие еще за сто верст. Я день за день откладываю переехать границу, как бытто боюсь уничтожиться. Государь приказал до получения расписания расположиться близко границы. Не знаю, надолго ли? Несколько дней подожду, а после напишу письмо и буду проситься в Петербург. Мне бы хотелось, чтоб это было без просьбы, а то скажут или подумают, что напрашиваюсь на советы или хочу быть во дворце»1. Михаил Илларионович поразительно точно подобрал слова для выражения своего душевного состояния: почти мистический страх перед пересечением границы указывал на то, что граница уже прошла по его сердцу. Больше не было прежнего веселого, уверенного в себе человека, который с достоинством возвращался в «круг сограждан» как во времена Екатерины. «Обломок минувшего царствования», кому он объяснит, что в иных обстоятельствах он никогда не проиграл бы этого сражения? Когда его отстранили от поста петербургского генерал-губернатора, его гордость, конечно, пострадала, но теперь, казалось, было растоптано самое главное в его жизни — военная репутация. Кто теперь вспомнит, что он — герой Очакова, Измаила, Мачина? Все будут вспоминать о нем как о генерале, разбитом при Аустерлице, и повторять те самые обидные слова, которые ему сказал государь: «Видно, это не бегущих турок и поляков поражать, а здесь ваше мужество притупляется». После пережитого им потрясения в нем что-то сломалось, он стал иным человеком, как будто даже ниже ростом, и постоянно ждал удара в спину. Он был уверен, что государь не пригласит его в столицу, однако эти опасения были напрасными. Александр I прислал ему милостивое письмо, вызвав в Петербург. Таким образом, мнение о том, что «все просьбы Кутузова к Императору о переводе его в Санкт-Петербург <…> остались без ответа», не соответствует действительности. По прибытии же Кутузов был награжден орденом Святого Владимира 1-й степени, а его младшая дочь Дарья была пожалована во фрейлины. Государь частично оплатил долги Михаила Илларионовича и не отказал ему в назначении, которого тот добивался перед войной, размышляя в письме жене: «<…> Ты пишешь об отставке Державина и об тех слухах, что Розенберга переводят в Крым бытто. Я думал, что очень бы не худо было, ежели бы случилось, чтобы меня определили на место Розенберга, это место или в Киеве было бы очень ловко для моего хозяйства. Будучи так близко от деревни, можно было всякий год умножать доходы конечно, а за глазами Бог знает, как будет, когда и теперь в глазах, где можно обманут. Но обо всем можно услышать и все предохранить будучи близко»2. Всё указывает на то, что обида царя на генерала за Аустерлиц была сильно преувеличена общественным мнением. Самого же Михаила Илларионовича печалило другое обстоятельство. 24 июня он писал в Ревель своей дочери, не оправившейся от потери мужа: «Лизанька, Дашенька и маленькая Катенька, мои друзья, здравствуйте… Всего мне тяжелее, что так грустишь. Лизанька, неужели я ей ничего? Истинная правда, что любовь детей ничто в сравнении с родительской любовью. Я всегда хотел бы жить для вас, тогда как вы не хотите беречься для меня»3.
28 сентября 1806 года Кутузов получил высочайший рескрипт, где было сказано: «При настоящем положении обстоятельств, имея в виду требующий внимания пост киевского военного губернатора, остающийся доныне без начальства, я возлагаю должность сию на вас». 13 ноября генерал занял этот пост. Наперекор всему, жители города устроили ему торжественную встречу: «Перед въездом в Киев он был встречен со всеми великолепными церемониями. <…> На другой день после приезда его дан ему от города был чрезвычайно пышный бал»4. Кутузов же занялся привычным делом: рекрутскими наборами, обеспечением провиантом и фуражом Молдавской армии. В его подчинении находилась не только Киевская, но и Волынская и Подольская губернии. На генерала было возложено командование четырьмя дивизиями, и он был поглощен комплектованием, вооружением, обмундированием и обучением этих войск. 12 декабря 1806 года он сообщал жене: «Сегодня у меня бал в первый раз в новой зале, которая прошлою осень кончена, и это мне делает много хлопот»5. 16 декабря военачальника расстроило событие, свершившееся не без его участия, и он снова взялся за перо: «Я несколько опечален: Лошаков, генерал, что был под судом, разжалован в солдаты; это было по моему представлению еще из Австрии»6. Собственно, жалеть было не о чем: генерал-майор Лошаков, оставив войска, сам собою уехал «без спроса и позволения после сражения под Аустерлицем в вагенбург», но Кутузов переживал за судьбу соратника, который прежде служил без замечаний. 26 декабря он снова написал письмо Екатерине Ильиничне: «Отправляю сегодня курьера к Государю и с ним к тебе 2000 рублей; курьер этот едет от меня по провиантским делам, в которые я принужден был вступиться и многим, может быть, досадил. Мы все здоровы, у меня, однако ж после того, как болели глаза, и теперь часто побаливают. Сейчас был у меня митрополит и тебе посылает благословение. Чем закончилась дуэль Хрептовича?»7 И опять по ходу чтения письма возникает иллюзия, что автор знает больше, чем М. И. Кутузов в тот день, и может сразу ответить на вопрос об упомянутой дуэли, наделавшей много шума в Петербурге. «<…> И вот причина этого вызова, — рассказывает князь С. Г. Волконский. — Арсеньев (офицер лейб-гвардии Преображенского полка. —
Конечно же старого воина волновали события в Европе: в 1806 году возобновились боевые действия между Францией и Россией, которая на этот раз вела войну в союзе с Пруссией. Пруссаки, жившие воспоминаниями о победах Фридриха Великого, были самонадеянны и повторили все ошибки, допущенные год назад австрийцами. Они двинулись в Тюрингию навстречу главным силам Наполеона, не дожидаясь прихода русских войск, и обе их армии были разбиты в один и тот же день в сражениях при Йене и Ауэрштедте. И снова на театре военных действий русские сражались почти в одиночку за дело всей Европы. 3 января 1807 года Кутузов сетовал в письме жене: «Мы так мало известия имеем, что в армиях делается, что из Петербурга получили известие о победе; только еще не знаем хорошенько, что такое. Есть у тебя в библиотеке сочинение митрополита Сестренцевича об Риме и здешних местах, пришли, пожалуйста, поскорее»9. До Михаила Илларионовича дошли известия об успехе русских войск под Пултуском, когда в командование ими при непростых обстоятельствах вступил его старинный приятель — генерал Л. Л. Беннигсен. 10 января Кутузов вновь отправил жене письмо: «<…> Я, слава Богу, здоров и не могу не надивиться чудесам Каменского. Ежели все правда, что ко мне из армии пишут, надобно быть совсем сумасшедшему». Военачальник, сменивший Кутузова в 1802 году на посту генерал-губернатора Петербурга, и тогда отличался крайней эксцентричностью: «Известный своими причудами и жестокостью, фельдмаршал граф Михаил Федотович Каменский заменил Кутузова. Фельдмаршал начал свои подвиги на новом поприще тем, что, когда явился к нему правитель канцелярии Кутузова, он обругал этого чиновника и толкал его кулаками под бока так, что несчастная жертва начальнического внушения „козлиным голосом вопияла до небес“ и, по возвращении домой, занемогла. К счастью, фельдмаршал Каменский недолго чудодействовал в столице. Государь вскоре заметил, что граф Каменский был слишком тороплив, чрезмерно вспыльчив и даже переиначивал иногда получаемые им высочайшие повеления. Наконец, Александр доведен был до того, что сказал генерал-адъютанту Комаровскому: „Не хочет ли граф Каменский проситься прочь? Если бы сие случилось, я поставил бы свечу Казанской Божией Матери“. Увольнение фельдмаршала не заставило себя ждать»10. Но в 1806 году Александр Павлович вдруг счел, что тому впору командовать армией, по прибытии к которой граф Каменский-старший быстро убедился, что попал в затруднительное положение: он никогда не командовал войсками на столь обширном пространстве, где события сменялись ежечасно. Он вскоре изнемог от усталости, пал духом и появился перед войсками с головой, обвязанной полотенцем, предложив им общее отступление в Россию. Его выходка имела бы самое пагубное последствие, если бы командование не принял на себя Л. Л. Беннигсен, который стал первым российским полководцем, почти вырвавшим победу у войск Наполеона в генеральной битве 27 января при Прейсиш-Эйлау. «Если я назвал себя победителем под Эйлау, — сказал впоследствии Наполеон полковнику А. И. Чернышеву, — то только потому, что вам угодно было отступить». Русские войска добились успеха без Кутузова, но он искренне радовался этому событию, когда 5 февраля написал супруге: «Мы получили известие об победе над Бонапартием. Дай Бог. Я нынеча себя узнал, что независтлив». 11 февраля Кутузов возвращается к этой теме, тем более что в сражении особенно отличился зять Михаила Илларионовича — Николай Захарович Хитрово: «Сегодня пришла из Петербурга реляция об баталии при Прейсиш-Эйлау. Это хорошо, но жаль, что Беннигсен стоит после баталии в Кенигсберге и без сообщения с Эссеном; но думаю, что скоро это поправится. Без сомнения, после 27-го числа дело было. Бонапарте не может с бешенства чего-нибудь не предприять. Из Эссенова корпуса все генералы мне пишут, что Николай Захарьевич во всех делах, которые только были, чрезвычайно отличается, и вот рапорт от генерала Гижицкого об одном маленьком деле, где был Николай. Покажи это Аннушке; пусть не сердится за слово отчаянная храбрость. Это от того, что писать не умеет. Пришли, пожалуйста, несколько скляночек того спирту, что курят глаза. <…> Пока только и не болит глаз, пока курю <…>»11. Этот зять Кутузова, муж дочери Аннушки, происходил из старинного дворянского рода, в 1786 году был записан сержантом в лейб-гвардии Измайловский полк, а действительную службу начал корнетом лейб-гвардии Конного полка при Павле I, причем карьера его складывалась весьма удачно. За два месяца до смерти императора Н. З. Хитрово стал его флигель-адъютантом, и в числе четырнадцати флигель-адъютантов после смерти Павла I он вошел и в свиту «молодого Государя». 9 февраля 1804 года он был уже полковником Псковского драгунского полка. На дочери М. И. Кутузова, фрейлине Анне Михайловне, он женился 11 января 1803 года, спустя несколько месяцев после отставки тестя с губернаторского поста. Несмотря на неудовольствие Кутузовым, на свадьбе его дочери присутствовали Александр I с супругой, вдовствующая императрица Мария Федоровна с дочерьми — великими княжнами Марией и Екатериной Павловнами. За отличия в боях с французами в 1807 году Н. З. Хитрово был награжден орденом Святого Владимира 4-й степени и прусским орденом «За достоинство».
В тот же день Кутузов отправил письмо своему петербургскому корреспонденту адмиралу И. И. Траверсе, содержание которого указывает на то, что с годами Михаил Илларионович не утратил ценного качества «читать карту» и предвидеть события: «Сначала вот Вам копия письма г. Беннигсена, написанного в Гродно. В ней Вы прочтете о генеральном сражении, имевшем место 29-го числа. Как видите, Бонапарт был отброшен; мне только не нравится, что он обошел наше правое крыло; как видите, он хочет проскользнуть между Кенигсбергом и нашей армией; но я думаю, что Беннигсен от этого побережется. Я несколько опасаюсь за прусский корпус в Гейлигенбейле; вероятно, он отрезан, но ему остается Кенигсберг»12. Пожалуй, в этом документе уже видна разница между военачальниками, отношения которых переросли во вражду в 1812 году. Генерал Беннигсен был полностью удовлетворен тактическим успехом, в то время как генерал Кутузов видит ближайшие последствия: Бонапарт всего одним движением может перехватить коммуникацию, загнав его приятеля в капкан. В 1812 году генерал Беннигсен в частых спорах с Кутузовым любил поминать о своих успехах в сражениях при Пултуске и Прейсиш-Эйлау, но никогда не говорил о том, чем закончилась и для него, и для всей русской армии кампания 1807 года. Наполеон вынудил Беннигсена принять сражение под Фридландом, развернувшись на позиции спиной к глубоководной реке Алле, имевшей к тому же крутые берега. Убедительная победа французов решила судьбу всей кампании: последствием явилось заключение мира в Тильзите между Россией и Францией. По едва уловимым для других признакам Кутузов угадывал ход политических событий. «Ты пишешь, что надеемся сладить со шведами, — рассуждает он в письме жене, — это мне вероятно <…>, да только как защитим их другие гавани, кроме финляндских, от англичан <…>; притом думаю, что, ежели Шпринг-Портен поехал в Финляндию, то не о том уже идет дело, чтобы признать Бонапарта, а ежели об Финляндии, то труднее кончить без войны <…>»13. Так, за три месяца до заключения мира в Тильзите М. И. Кутузов предвидел вероятность признания за Бонапартом титула императора и всех его завоеваний в Европе в обмен на присоединение к России Финляндии. 25 марта Кутузов узнал, что скончалась старшая сестра Екатерины Ильиничны — Авдотья Ильинична, вдова И. Л. Голенищева-Кутузова. На этот счет у Михаила Илларионовича была своя версия: «Хотя и говорят, что смерть причину найдет, но она, бедная, очевидно, умерла от грибов». В том же письме он сообщает жене подробности, касающиеся его самого: «Правда, что я очень толстею. Вероятно, что те кафтаны, которые сшиты в Петербурге в последний раз, все не сходятся пальца на три. Что-то будет, как установится время. Сад здесь в доме превеликолепный, буду себя принуждать ходить и верхом ездить, а теперь еще редко хорошее время, холодно; хотя в саду и совсем сухо. Сегодня Благовещенье. Здесь нельзя обедни прогулять; был в братском монастыре и приехал домой в два часа ночи. Пора идти…» 1 апреля он позволяет себе шутку на крайне болезненную для Екатерины Ильиничны тему — нехватку денежных средств: «Денег, мой друг, на будущей почте к тебе пришлю, на этой не успел. Однако же это не первое апреля»14.
Ранее Михаил Илларионович сообщил своим близким, что «не был еще у Браницкой, к которой сегодня поеду; не знаю, как мы с нею будем, а я до нее не охотник». Однако он поторопился в своих суждениях. Графиня А. В. Браницкая, урожденная Энгельгардт, любимая из пяти племянниц Потёмкина, на руках которой князь Григорий Александрович скончался в степи под Херсоном, была женой польского магната графа Ксаверия Браницкого. Одна из богатейших помещиц в России, оказалась в быту вовсе не заносчивой и общительной: «Александра Васильевна Браницкая все здесь живет. Мы с ней в дружбе и всякий вечер я у ней, чаю напьюсь, дома и не ужинаю, стало неубыточен и можно меня хорошо принимать; только мне с нею очень весело. Балет превеликий, а танцуют все так, как танцевала Сантина, — на тот манер. <…> Прости, мой друг, спешу в церковь. Кольцы с мощей Варвары мученицы посылаю». 29 апреля установились теплые дни, и генерал приступил к «оздоровительным процедурам»: «Я хожу всякий день поутру по целому часу пешком по саду, этим хочу лечиться от толщины. В саду столько соловьев, что я и в Горошках больше не слыхивал; для них нарочно держат муравьев с яйцами. Погода теперь прекрасная и все фруктовые деревья цветут. Хлебы везде хороши, только беда, что подвод много надобно посылать с провиантом к армии в рабочую пору». По-прежнему его волновало душевное состояние дочери Елизаветы Михайловны, гостившей у родственников погибшего супруга. 6 мая Кутузов отправил ей письмо: «Друзья мои дерптские, Лизанька и Дашенька. Меня утешает то, что вы не скучаете, а находите Дерпт по крайней мере спокойным местопребыванием. Вы не получаете моих писем, тогда как я пишу вам каждую неделю. <…> Ты хорошо делаешь, Лизанька, что рассказываешь мне о своих делах: никто на свете не любит тебя больше моего!.. Я еще живу на свете. Ты мне говоришь в предпоследнем письме, что маленькая Даша на меня походит? Я готов этому верить, потому что, когда я ее в последний раз видел, она была вылитая ты в ее годы; и я в этом нахожу счастье для себя. В Киеве также спокойно живется, как и в Дерпте. То-то бы я порадовался, если б имел вас при себе»15. 13 мая Кутузов отправил дочери письмо, где всего в нескольких строках ему удалось выразить сущность родительской любви: «Рассказом про бедную О… вы растерзали мое сердце. Кто из родителей может впасть в такое заблуждение, чтобы проклясть детей своих. Сам Господь Бог, как олицетворенное милосердие, отверг бы столь преступное желание. Не на несчастное дитя падет проклятие, а на неестественную мать. Природа не назначила родителей быть палачами своих детей, а Бог принимает лишь благословение их, до которого только простирается их право над ними. Родители отвечают воспитанием детей за пороки их. Если дитя совершает преступление, родитель последует за ним как ангел-хранитель, будет его благословлять даже и тогда, когда оно его отвергает, будет проливать слезы у дверей, для него запертых, и молиться о благоденствии того, кого он произвел на этот развращенный свет. Вот какая проповедь. Это от того, Лизанька, что твое письмо меня растрогало»16. Находясь вдали от дочери, в письмах он ищет слова, чтобы вернуть ей утраченную радость бытия: «Лизанька, решаюсь наконец порядком тебя пожурить: ты мне рассказываешь о разговоре с маленькой Катенькой, где ты ей объявляешь о дальнем путешествии, которое ты намереваешься предпринять и которое мы все предпримем, но желать не смеем, тем более, когда имеем существа, привязывающие нас к жизни. Разве ты не дорожишь своими детьми? И какое бы несчастье постигло меня в старости! Позволь мне, по крайней мере, тебя опередить, чтобы там рассказать о твоей душе и приготовить тебе жилище. Не думаю, чтоб тебе было приятно видеть маленькую Катеньку плачущую, — я никогда не мог видеть своих детей в слезах. Кажется, Филис намеревается провести здесь некоторое время. Можешь себе вообразить, как я ею буду занят»17. В этом стремительном переходе от печальных семейных дел к полноте жизни — весь Кутузов. Страсть к французскому театру у супругов была, по-видимому, общей: знаменитая французская актриса Филис Андрие часто бывала в их петербургском доме и даже была дружна с Екатериной Ильиничной. Приверженность «второй половины» Михаила Илларионовича к богемной жизни была не совсем обычной для людей ее круга и подчас вызывала осуждение: «<…> Вся обстановка дома была блестящая, но даже от моих неопытных взоров не могло укрыться, что его посещали только личности нетвердой репутации. Девица Жорж, г. Дюран играли значительную роль, и вообще французский театр имел там много представителей, чего в то время в хороших домах не допускалось»18. Впрочем, автор этих воспоминаний Е. Ф. фон Брадке, сын вятского губернатора, впервые оказался в столице в 1811 году, поэтому он в первую очередь сравнивал дом семейства театралов Кутузовых с домом своих родителей в Вятке. В Петербурге в те годы могли быть иные понятия о хорошем обществе. Так, Ф. Ф. Вигель вспоминал о реакции столичной аристократии на внезапное назначение М. Б. Барклая де Толли военным министром и включение его в орбиту светского общества: «<…> Г-жа Козодавлева сказала мне: „Я вчера провела вечер на бале у Барклаевой (то есть у жены М. Б. Барклая де Толли. —
А потом произошло событие, которое еще больше огорчило старого воина. 30 ноября 1806 года Александр I подписал манифест о формировании земского ополчения, так называемой милиции. Кутузов довольно быстро сформировал требуемые четыре бригады, на содержание которых местное население великодушно пожертвовало 277 тысяч рублей. Пока шло формирование и перемещение ополченцев к границам, война с Францией завершилась подписанием Тильзитского мира. Очередное поражение России в войне с Наполеоном уже само по себе вызвало у „екатерининского орла“ тягостное чувство, которое вскоре усугубилось трагическим происшествием. Естественно, что ополченцы, узнав об окончании военных действий, радостно надеялись, что их, как и было обещано, распустят по домам. Однако 27 сентября 1807 года последовал другой манифест, в котором сообщалось о переводе ополченцев в рекруты. В Киев прибыло в это время около двух тысяч ратников из российских губерний; узнав о своей участи, они взбунтовались и 5 ноября собрались возле дома генерал-губернатора. Рапорт генерала, действовавшего в этой ситуации довольно жестко, не содержал комментариев, однако он изложил государю все случившееся так, чтобы перед Александром I возникла картина человеческих бедствий, которую видел он, Кутузов. В его рассказе — беспросветное отчаяние людей, которые сначала „со всею необузданностью“ требовали отпустить их домой. „Ни кроткое внушение, ни сделанное некоторым, наиболее настаивавшим в своих требованиях, наказание палками не только не возымело желаемого действия, но даже в присутствии моем все они единогласно кричали, что они не хотят служить, хотя бы их повесили“. Для подавления бунта Кутузов вызвал воинскую команду: „При сем случае, когда они от солдат прикладами понуждаемы были к следованию в их квартиры, то один из них, будучи стеснен их толпою, задавлен. Главные зачинщики девять человек взяты под стражу и преданы военному суду“. Кутузов, конечно, сделал все, что ему было положено, как высшей военной власти в городе, но в 1812 году, избранный предводительствовать Петербургским ополчением, он предварил Александра I тем, что обещал ополченцам от лица императора, что они являются „людьми, временно на защиту Отечества призванными“.
По-прежнему генерала угнетало состояние здоровья любимой дочери, вернувшейся в Петербург: „Любезная Лизанька, здравствуй и с детками. Я получил недобрые вести, друг мой: Катерина Ильинична пишет мне, что ты сама захворала, ухаживая за нею, но я надеюсь, что последствий дальнейших не будет. Как тронула меня малютка Катенька своим русским письмецом. Как бы мне хотелось ее видеть, но, разумеется, в то же время и Дашеньку. Поцелуй всех моих детей, как больших, так и малых. Боже вас благослови“21. Ему казалось, что, окажись она рядом, он бы смог развеять ее горе. 6 февраля 1808 года он писал ей: „Лизанька, мой друг, я все еще мечтаю, что ты будешь-таки в Киев. Приятно было мне узнать это из твоего последнего письма. Общество наше все тоже, кроме разве что приехавшей сюда из-за границы г-жи Зубковой, которая пробудет тут несколько времени. Это миленькая, ветреная женщина. Поцелуй всех моих детей — больших и малых“22. Через две недели он снова обращается к дочери: „Лизанька, мой друг и с маленькими, здравствуй. Маленькой Катеньки письмо меня очень обрадовало, и я ей ответствую по-немецки. С Кудашевым посылаю 1000 рублей тебе; чтобы не вдруг, то тысячу пришлю после. Зубкова возбуждает внимание в Киеве. Ее находят хорошенькою, да и я тоже. Болтунья, немного сумасбродная, с сильным желанием нравиться — с этими склонностями можно далеко пойти“.
Пока Кутузов отправлял дочери письма, полные заботы о домочадцах и интереса к госпоже Зубковой, переполошившей весь Киев, он не догадывался, что фельдмаршал князь А.А.Прозоровский еще 21 декабря направил императору письмо: „<…> Страшусь я, Всемилостивейший Государь, только престарелых моих лет, хотя сил душевных, надеясь на милость Божию, и достать может. Итак, опасаюсь я, чтобы иногда телесные силы мои не отказали мне самолично все увидеть, хотя в самых важных случаях я, конечно, все положение земли сам осмотрю; но на всякий таковой случай для пользы Вашей, Всеавгустейший Монарх, нужно, чтобы первый подо мною генерал имел не только достаточные сведения, но и опытность в военном искусстве, дабы я, когда с силами не соберусь что-либо сам осмотреть, мог употребить его вместо себя. К сему признаю я способнейшим генерала от инфантерии Голенищева-Кутузова, который почти мой ученик и методу мою знает, а решительны, Всемилостивейший Государь, в предприятиях мы будем…“23 Трудно сказать, насколько хороша была мысль назначить более деятельного помощника к престарелому князю Прозоровскому, которому, к сожалению, отказывали уже не только „телесные“, но и умственные силы. Были и другие неудобства в общении с ним, о которых Кутузов сообщал жене после встречи с фельдмаршалом еще в Киеве: „Прозоровский здесь живет очень смирно и со мною ему не за что поссориться, и часто видаемся, пишем с утра до вечера и много напрасно. Говорит много и слава Богу, что не заставляет говорить других, для того, что очень глух“. По словам сослуживцев, главнокомандующий временами терял память, обращаясь к ним с просьбой напомнить, где он находится: „в Петербурге или уж в Москве генерал-губернатором?“ Те же сослуживцы иронизировали по поводу того, что в глазах князя Кутузов, будучи сам в немолодых летах, выглядел „молодым человеком“, в соответствии с чем строились их отношения. Само за себя говорит письмо Михаила Илларионовича 18 марта 1808 года дочери из Киева: „Я теперь в хлопотах; снаряжаю дивизии в поход и много трудностей. <…> Мне надо самому скоро ехать, но заботы здешние задерживают; а ты в Петербурге, ежели кто спросит, то сказывай, что думаешь, что я уже уехал; там не рассчитывают время, не почтут, что на много надо дождаться разрешения от Прозоровского, а это не руку подать“24. Одним словом, Кутузов не мог явиться к своему „вельможному“ начальнику без приглашения, даже получив рескрипт императора. Князь Прозоровский, как истинный барин прежних времен, естественно, выдерживал паузу перед младшим сослуживцем, в связи с чем 29 марта Кутузов все еще находился в Киеве: „Я не мог никак по сю пору выехать отсюда, должно было получить ответ на все от князя Прозоровского; в письмах весьма ласков“25. Наконец в начале апреля ему было повелено прибыть к месту назначения, о чем он известил своих близких: „Милая Лизанька, здравствуй и с Катенькой, и с Дашенькой. Я думаю, завтра еду из Киева. Ты не поверишь, какой тиран — привычка. Мне тяжело отсюда уезжать. Вспоминаю, что провел здесь несколько месяцев безмятежно: ложился и вставал без боязни и с чистой совестью. Посылаю тебе 200 червонных. Поговори обо мне с Катенькой“26. 4 апреля Михаил Илларионович известил о том же и жену: „Я, мой друг, отъезжаю из Киева <…>, так засуечен, что голова не на месте и дорога такая, что не знаю, как доехать; снега превеликие и с вчерашнего дня зачалась оттепель. Еду через Белую Церковь, где у Браницкого остановлюсь на сутки. <…> Сегодня страстная суббота; отслужу с вечера заутреню, а завтра, как свет, поеду. Посылаю левантского кофею, прекрасного, да ноты Катеньке“27. 20 апреля он благополучно добрался до места: „Я, мой друг, как три дня приехал в Яссы и нашел, что здесь продолжено перемирие бессрочно, до заключения мира. Я, слава Богу, здоров и очень хочу беречься от лихорадки, которая уже здесь начинается. Князь Александр Александрович [Прозоровский] принял меня очень дружески; ты бы, мой друг, могла поблагодарить за это княгиню“28. Итак, Екатерина Ильинична, выполняя поручение мужа, вероятно, сразу же отправилась к супруге князя Прозоровского со словами благодарности за то, что главнокомандующий приветливо встретил ее немолодого супруга, который прибыл к нему не по собственной воле.
Однако в каком бы качестве ни мыслил князь Прозоровский использовать нового подчиненного, но донесение М. И. Кутузова графу Н. П. Румянцеву от 27 апреля о его „частной“ беседе с французским послом генералом О. Себастиани свидетельствует о том, что правительство имело и другие виды на его приезд к армии. Мы приводим выдержки из документа, отражающего интеллект, уровень познаний нашего героя в области географии, политики, права, раскрывающий его артистизм, сообразительность, быстроту реакции, знание психологии собеседника, которого ему необходимо втянуть в продолжительный разговор, чтобы получить нужную информацию: „Тон добродушия и откровенности, который я принял с начала разговора с послом, постепенно заставил и его сменить свои министерские ужимки на видимость военной прямоты; этот тон ободрил меня и позволил мне в полушутливом в полусерьезном разговоре закинуть несколько вопросов, кои были бы неуместны и неделикатны при встрече важной и преднамеренной, тем более, что я убеждал его всячески, что ничего не значу в делах политических, в которых полномочным лицом является сам фельдмаршал. Он не заставил тянуть себя за язык и начал с изложения необходимости существования Оттоманской империи для спокойствия Европы, подкрепляя это утверждение всеми доказательствами, применявшимися политиками, когда в Европе царило равновесие. Но эти неоспоримые аргументы сделались софизмами, лишенными смысла с тех пор, как мы увидели судьбу Германии, Италии, Испании, Португалии и др.
Отправляясь от этого первого положения, он хотел доказать мне, что наши собственные интересы не позволяют нам нарушить целостность этой империи с подгнившим телом, которое несомненно само развалится, но своим падением вызовет смятение и войны, быть может, на сто лет. Потому что, если вы, русские, — [говорил мне Себастиани], добьетесь позорного для Турции мира, вы низложите султана, все перевернете вверх дном, и как рассчитать, что тогда может получиться. Не делая прямых возражений на все эти вопросы, я ему совершенно просто заметил, что, как полагаю, Франция постарается предохранить себя от [этих] событий, округлившись за счет Семи островов, Долмации и пр. <…> Поговорив об Австрии, он распространился о статистическом состоянии России. По этому поводу он говорил о принципе — не вести бесполезных войн, как война в Персии, которую он назвал „войной из тщеславия“. На это я возразил ему, что я вполне убежден, что эта война с ее возникновения есть „война для безопасности“ не только для наших земель, прилегающих к Персии, но для всей нашей границы с народами Кавказа, которые могут быть двинуты против нас персами как хозяевами Грузии. Может быть, потом война и переменила свою цель, о чем мне неизвестно, — добавил я, — во всяком случае, она может доставить нам некоторые торговые преимущества на Каспии. При этом он вдруг спросил меня, что я думаю о слухах о войне на юго-востоке. Я простодушно признался, что кое-что читал в газетах, в которых подобные статьи помещаются только для того, чтобы прощупать общественное мнение и подготовить умы. „Ну, вот, — воскликнул он с восторгом, — вот вопрос, стоящий более, чем ваша торговлишка на Каспии, вот вопрос, который в первую очередь надо обсуждать обоим императорам совместно“. Покидая меня, сказал: „Мы не дипломаты, а генералы, и все, о чем мы говорили, не должно иметь последствий““29. Итак, с видом доброжелательного простодушия Кутузов выяснил позицию Франции как посредника на переговорах между Россией и Турцией, интересы Наполеона в этом регионе, наконец, его намерение вернуться к „юго-восточному проекту“, то есть к идее совместного похода в Индию для сокрушения британского могущества. Для российского правительства было совершенно очевидно, что рассчитывать на дипломатическую поддержку Франции в русско-турецком конфликте не приходится, поэтому почти весь 1808 год и прошел для „официальных сторон“ в бесплодных переговорах.
В письме от 2 мая 1808 года из города Яссы впервые проступили откровенное недовольство Кутузова своим зятем Н. З. Хитрово и осложнения с некоторыми сослуживцами: „Я к тебе, мой друг, пишу по почте, которая, кажется, очень верна. Вчерась приехал Хитров и я ему читал при начале большую проповедь, и он обещал быть благоразумен. Аннушка и Катенька у меня с ума нейдут. У нас перемирие, и я с князем очень ладен, он со мной очень откровенен. Многим однако же это не очень приятно“. В письмах августа он сообщал и о местной „светской“ жизни: „Я живу в маленькой изобке, а в другой, через двор, обедаю. Вчерась ввечеру, сказывают, принца Мекленбургского напоили и выиграли 60000 рублей. <…> А мне вчерась ввечеру давали здешние бояре бал, который им, сказывают, стал в 1500 червонных. Я бы мог вечер просидеть и гораздо дешевле…“30 Письмо от 7 марта 1809 года получилось совсем грустное: „Я тебе, мой друг, даю печальную комиссию. Молодой Шпренгпортен, который прошедшего лета приехал с твоим письмом, на этих днях умер. Прилагаю к отцу письмо, которое, кажется, надобно доставить к старику через жену. Молодой человек был пренесчастливый, всегда в задумчивости и казался нести какое-то несчастие, о котором никому не говорил. Теперь скажу свои вести неприятные, но, слава Богу, что так прошло. Ты знаешь, что Хитров был послан в Константинополь, и вот, что сделалось, отсюда в 300 верстах опрокинулся с телегою и переломил себе руку, левую, но, слава Богу, рука хорошо срастается и через две недели совсем выйдет“31. В это время, обеспокоенная травмой супруга, в Яссы прибыла дочь Кутузова, однако с семейством Хитрово, по-видимому, у него душевной близости не возникло. Михаил Илларионович предпочел бы увидеть на их месте другую дочь: „Ежели бы возможно было, мой милый друг Лизанька, чтобы я летом остался на месте, то бы я тотчас послал за тобою, понимая, что для твоего здоровья путешествие полезно; между тем начинается война. Однако если увижу, что Аннушке можно здесь остаться, я постараюсь перевезти вас в здешний край; по крайней мере, я бы увидел вас осенью. Всего хорошего моей малютке Катеньке. Я купил для нее голубую шаль, как раз на ее рост, но не решаюсь отсылать ее с фельдъегерем“32. В конце марта 1809 года он уже точно знает, что „милого друга Лизаньку“ ему не скоро доведется увидеть: „У нас начинается война. С Божией помощью я завтра еду в Фокшаны, где собрались войски…“ Фельдмаршал князь Прозоровский предполагал овладеть турецкими крепостями Журжа, Браилов, Тульча и Измаил, чтобы затем двинуться за Дунай. Главный корпус Кутузова был направлен к Браилову, и генералу беглого взгляда было достаточно, что ему не хватит сил для штурма довольно сильной турецкой твердыни. Князю Прозоровскому не понравилась осторожность Кутузова, и он решил лично взять на себя командование войсками под Браиловом; диспозицию к штурму он приказал составить инженер-генерал-майору Гартингу. И в этих условиях Кутузов попытался сделать все возможное для успеха предприятия. По его приказу к крепости были стянуты осадные и батарейные орудия полевой артиллерии, которые в течение трех дней обстреливали Браилов. Тем временем пионерные (инженерные) роты прорыли несколько траншей, ведущих к крепостному валу. Князь Прозоровский полагал, что принятых мер достаточно для овладения крепостью, однако Кутузов решительно возражал против штурма, будучи уверен, что артиллерию крепости подавить не удалось, а восьми тысяч русских воинов явно мало для подобного предприятия. Фельдмаршал назначил штурм на 20 апреля. Кутузов, для исправления положения, решился применить военную хитрость, чтобы дезорганизовать турок: штурму обычно всегда предшествовала „ложная атака“, после которой уже следовала основная. Прием этот был настолько известен туркам, что рассчитывать на его эффективность при малочисленности русских войск не приходилось. Кутузов предполагал поменять атаки местами: сразу же начать основную атаку, а ложную произвести вслед за ней, чтобы отвлечь главные силы турок от направления главного удара. Генерал предполагал штурмовать крепость на рассвете, чтобы русские войска различали маршрут движения. Но князь Прозоровский перенес атаку на ночное время. Сигнальная ракета взвилась в 23 часа, когда главные войска еще не успели подтянуться к ретраншементам, зато генерал Эссен, которому была поручена „ложная атака“, уже повел наступление и тем самым окончательно „разбудил и остерег неприятеля“. 21 апреля, сразу же после отбитого неприятелем штурма, Кутузов спешил успокоить Екатерину Ильиничну: „Чтобы ты, мой друг, не испугалась слухов в публике, не хочу упустить курьера. У нас было дело под Браиловым. Делали малою частью армии пробу на штурм города, который не удался, и мы потеряли несколько людей. Больше писать некогда <…>“. Князь Прозоровский полагал, что „к стыду командовавшими колоннами <…>, они обнаружили личину ложной храбрости“. Кутузов же по-прежнему был уверен, что дело заключалось в упрямстве старого фельдмаршала, но молчал. Однако вскоре он обнаружил, что князь Прозоровский находится в состоянии перманентного раздражения против него. 16 мая Михаил Илларионович писал жене из Галаца: „Состояние мое становится здесь мне тяжело, при всем моем терпении. Фельдмаршал делает все по советам других; однако ж за всякую неудачу сердится тут же и на меня так, как бы точно делал по моему совету. Мое положение тем тяжелее, что я должен скрывать все неудовольствие мое, не показать никому виду, чтобы не испортить службы; да и тебя прошу никому об этом не говорить и ко мне об этом не писать. Буду терпеть. Пока смогу <…>»33. Впоследствии современники полагали, что Кутузов, желая заступить место главнокомандующего, интриговал против князя Прозоровского, сообщая о нем в Петербург нелестные суждения. Из письма же со всей очевидностью следует, что он не был жалобщиком. Для него в создавшихся условиях оставался лишь один выход: просить об отозвании из армии, когда иссякнет его терпение. Наконец, Михаил Илларионович начал осознавать, что фельдмаршал придирался к нему неспроста: «Меня, кажется, поссорили с князем из Петербурга; именно думаю, княгиня будто что-то говорила и до ней дошло. Я не интригант; Бог с ними! как хотят. Буду терпеть, пока мочь будет <…>». Но генерал напрасно подозревал в ложных на себя наветах старую княгиню Прозоровскую, проживавшую в столице; причина всех его бед находилась гораздо ближе. «Генерал А. Ф. Ланжерон вспоминал: „Кутузов привез с собой своего зятя Николая Хитрово, полковника и флигель-адъютанта Государя, и сделал его своим дежурным полковником. Это было в высшей степени неблагородное существо, без средств, глупый, сплетник, непостоянный, малодушный, способный на всякие преступления. Он иногда бывал в нервном волнении, которое некоторые принимали за деятельность. Прозоровский также ошибался в нем сначала и, наскучившись ленью и небрежностью своего дежурного генерала <…>, он заменил его Хитрово, но вскоре оценил по достоинству и удалил. Тогда Хитрово стал распространять про него самые оскорбительные клеветы и вести интриги, достойные осуждения. Князь Прозоровский усмотрел в этом вмешательство Кутузова и тогда же наметил сместить его“. По свидетельству Ланжерона, Николай Захарович написал письмо начальнику канцелярии Военного министра, в котором „дурно говорилось о князе Прозоровском“. Последний, получив копию с этого письма, посчитал истинным его автором Кутузова, который не имел к его созданию никакого отношения. „Два года спустя, — пишет Ланжерон, — когда он принял командование армией, я ему говорил об этом факте, и он ответил мне с редким прямодушием: 'Да старик был прав, в этом случае я был единственным виновником, терпя около себя моего чудного зятя Хитрово'“»34. Тогда проблема разрешилась удалением Кутузова с дунайского театра: «Скажу тебе новость: сейчас получаю от Государя рескрипт, чтобы ехать в Вильну и принять губернию и должность Корсакова. Отсюда я рад, но не хочется мне в Вильну и рад бы отделаться…» По-видимому, супруга генерала была раздражена этим переездом, который требовал немалых издержек при скудости денежных средств, и потребовала, чтобы он отказался от губернаторства в Вильне. Но супруг ее был человеком долга, начавшим служить еще до Указа о вольности дворянской 1762 года, поэтому он терпеливо объяснил жене: «Касательно моего перемещения, вот что надобно сказать: первое, надобно послушаться тотчас и ехать к своему месту, а потом надуматься, можно ли служить. Правда, что расстройка моему состоянию перевозиться совсем в Вильну из Киева, и ежели оставят при обыкновенном содержании военного губернатора, то, ей Богу, жить в Вильне невозможно, — это не Киев. Прозоровский что-то писал на меня, то есть налгал, а я имею свидетелей всю армию, которая вся, кроме подлых интригантов, обо мне жалеет. Я этому вижу от всех доказательства <…>»35.
Тем не менее назначение в Вильну нельзя однозначно воспринимать как знак немилости. Александр I уделял особое внимание общественным настроениям в губернии, граничившей с герцогством Варшавским, которое и после Тильзитского мира рассматривалось в России не иначе как «пистолет, направленный в грудь России» Бонапартом. Губернатор Виленской губернии должен был привлечь к себе сердца местных жителей, одновременно наблюдая за их благонадежностью. В этом случае немаловажно было то, что Михаил Илларионович с блеском состоял в этой должности при Павле I, пользуясь уважением в свете. 3 августа Кутузов сообщал дочери: «Третий день, как приехал в Вильну; нашел здесь мало людей, для того, что разъехались по деревням; однако ж театр полон. Здесь нашел французский театр из Москвы. <…> Едучи через Минск, нашел там губернатора Радинга с женою, который был в Ревеле вице-губернатором, и целый день говорил с ими только об Дашеньке Тизенгаузеновой; так ее хвалили, что я растрогался: „Она так умна, что уже могла бы хозяйничать в доме“; так немцы ее почитают. Катенька и Дашенька, что делает Костенька? Умен ли он так, как Дашенька?»36 Пожалуй, это письмо знаменательно тем, что Кутузов отвел в нем больше места Дашеньке, чем ее сестре Катеньке, и заинтересовался, наконец, Костенькой, сыном Дарьи, которая первой, «по старшинству», упоминается в следующем письме: «Любезная Аннушка. <…> Я в Вильне нашел много старых знакомых и удивился, что у всех лица переменились и все стали старее десятью годами. Зато есть дети знакомые, которым стало по 17, по 18 и по 20-ти лет. Любезная Лизанька, скажи мне правду, лучше ли тебе? Успокой меня, потому что я очень страдаю из-за тебя. Здесь знаменитая певица М-те Франк. Она не хороша собой и имеет все манеры итальянской актрисы. Она меня потешает тем, что вообразила себе, что я питаю к ней сильную страсть. Поет она, как ангел. Катенька ее слышала у Чернышевых; скажи ей, чтобы она мне сообщила, какое впечатление произвел на нее талант г-жи Франк?»37 Михаил Илларионович спешит разуверить семейство в том, что он испытывает сильную страсть к знаменитой г-же Франк, но неподдельный интерес к ней скрыть ему не удается: его даже интересует мнение внучки по этому поводу. Читатель, вероятно, уже заметил, как легко и с удовольствием в письмах к жене и дочери генерал обсуждает женщин, которые постоянно находились в его окружении: то сумасбродная г-жа Зубкова, то Филис, то г-жа Франк… Н. А. Троицкий поставил под сомнение счастье семейной жизни Михаила Илларионовича и Екатерины Ильиничны, добавив к этому, казалось, несомненные факты измен супружеским узам. По замечанию Н. А. Троицкого, у М. И. Кутузова было «патологическое влечение» к женскому полу, да еще он и не считал нужным скрывать от посторонних глаз своих разновозрастных «повелительниц». Действительно, граф А. Ф. Ланжерон сообщил в своих Записках о неприглядных, с точки зрения морали и нравственности, поступках нашего героя: «Первым делом Кутузова, по приезде в Бухарест, было отыскать себе
Впрочем, Вильна никогда не была скучным городом, а встреча с прежними знакомыми и их подросшими детьми вселила в Кутузова дух оптимизма, которым он попытался поделиться с хворавшей дочерью в письме от 3 октября: «Любезная Лизанька и с детьми, здравствуй! Катерина Ильинишна писала мне последний раз, что ты очень страдаешь нервами? Мне больно это, но любя, или лучше сказать, обожая тебя, я нашел, чем обмануть себя. Я читаю теперь роман Коцебу „Leontine“, исполненный огня и ума, в котором героиня, подобно тебе небесное существо, тоже овдовев, страдала твоим недугом, но после вторичного брака выздоровела. Я и подумал, по своей привычке всегда надеяться на все хорошее, как скоро это относится к тебе: Лиза моя, пожалуй, встретит счастливого смертного, соединится, после чего нервы замолчат. Мне кажется, я раззнакомился с моей малюткой Катей: ты, верно, перестала ей говорить обо мне. Милая Катя, божественное дитя, помни обо мне, люби меня. Да благословит Бог тебя, сестрицу и мамашу. Скажи маме, что у нее есть старый отец, который искренно ее любит. Эта любовь составляет его счастье…»45 19 декабря Михаил Илларионович снова поделился с Екатериной Ильиничной своим мнением о таланте г-жи Франк: «Вчерась был в концерте, где слышал прекрасный дуэт, пела Франк и Тарквини, сопрано. Редкие два голоса». 29 декабря, накануне Нового года, он, вероятно, получил от супруги упрек в беззаботном времяпрепровождении и вынужден был оправдываться: «Не подумайте, чтобы меня здесь держали веселости, или привязанность к чему-либо; хотя, конечно, людный город и много приятных людей, но мне ничто не в диковинку; а ежели кто из своих был, то мне бы и в Горошках было весело. Слышу, Кудашев отпущен в отпуск, ежели бы хотя их Бог принес ко мне». Князь Николай Данилович Кудашев — муж четвертой дочери, Екатерины. Судя по скептической приписке, «ежели бы хотя их Бог принес», Михаил Илларионович, разочаровавшись в «чудном зяте» Н. З. Хитрово, пока не жаловал симпатией и зятя Н. Д. Кудашева, который позже прошел с ним через всю войну 1812 года. Почти постоянная разлука с родственниками с годами воспринималась иначе, чем в былые годы. 6 января 1810 года он признался в письме Лизаньке: «Я начинаю скучать от жизни, которую веду, несмотря на врожденную веселость мою. Вдали от всего, что дорого для меня, я чувствую, что в старости необходимо окружать себя близкими»46.
Было и еще одно неприятное обстоятельство, которое не могло не сказаться на состоянии духа Михаила Илларионовича. После заключения Тильзитского мира для России настали трудные времена: континентальная блокада Англии, которую ученые образно называют «экономической удавкой», больно ударила по всем, кто был связан торговыми отношениями с Туманным Альбионом. Материальные проблемы, возникшие перед семейством Голенищевых-Кутузовых, — это яркий пример того, в каком положении оказались многие дворянские семьи в России. В 1810 году падение курса рубля, резкое снижение покупательной способности при отсутствии спроса на традиционные товары российского экспорта не обошли стороной самых близких Кутузову людей. 9 января Кутузов отправил своей дочери грустное письмо: «Милая Лизанька и с детьми, здравствуй. <…> Напрасно думаешь, моя милая, что я не люблю, когда мне говорят о деньгах; дело только в том, что я не знаю как быть, когда их нет у меня; впрочем, скоро доставлю тебе денег». Очевидно, что в эти же дни он получил письмо от Екатерины Ильиничны, из которого ему открылось бедственное положение тех, кого он любил и за кого был, по его словам, «готов умереть». Генерал узнал, что жена намерена продавать имение и заложить их петербургский дом, в который он столько лет надеялся вернуться, чтобы жить в нем в окружении внуков. Пожалуй, его ответ раскрывает перед нами характер генерала, как ни один другой документ. «Один из лучших генералов Государя Императора», как называл его князь А. А. Прозоровский даже в пору «охлаждения» между ними, изощренный дипломат, бывший в числе «лучших людей» в «золотой век» Екатерины, ловкий придворный, поклонник женской красоты, интеллектуал, «помешанный» на книгах и театре, — выступил перед нами в этом письме в ином качестве. Он не сдался перед угрозой разорения, которому подверглись в эти годы даже самые зажиточные аристократические семьи, свалив все на отсутствие опыта в хозяйственных делах и силу неумолимых обстоятельств. Он нашел работу для изощренного ума, о котором в один голос вспоминали современники, превратившись в эконома, управляющего, дельца, лишь бы спасти тех, кому он обещал быть опорой в жизни. 16 января он отправил «верному другу Екатерине Ильиничне», не умевшей считать деньги, письмо, в котором признался, что пережил довольно тяжелые дни, прежде чем сумел найти выход из положения, и расписал по пунктам все, что ей необходимо было сделать, чтобы сохранить имение и дом: «Буду отвечать на твое прежнее письмо об деревне. Мне всегда не хотелось продавать деревни, для того, что, продавши деревню, издержутся деньги, и не будет ни денег, ни деревни. <…> Контракты были прескверные; я был иногда в отчаянии, думая о твоем положении; даже с горестью всегда принимал твои письма; а иногда не мог собраться и писать к тебе, и беспокоюсь день и ночь. Наконец, вот что мог сделать для тебя: посылаю за поташ жемчугу тысяч на тридцать ассигнациями. На каждой связке написана цена, сверх того, два векселя Комаровскому, из которых он один тотчас заплатит, а другой, погодя, как получит деньги. Обоих векселей будет на двадцать две тысячи, а потому нечего жемчуга бросать за бесценок и торопиться продавать. По здешнему считают жемчуг этот не дорог и цена сходная, для того, что я уступил по полтора серебряных рубля с берковца. Всего у тебя сберется пятьдесят и несколько тысяч, и когда изворотишься, то отдай из них Парашиньке, Катиньке и Дашиньке по три тысячи. Аннушке и Лизаньке уже я отправлю. Ты видишь, мой друг, что это <…> гораздо больше моего полугодового дохода. Уведомь, все ли в банк внесены проценты. Ежели мало, чего не достает, то доплатишь. Я взял еще три тысячи за поташ, но должен был на контрактах заплатить долгу князю Долгорукову две тысячи червонных за долг, который сделал едучи в армию, тысячу червонных за хлеб, что в деревне куплен на фабрики, да плутовской процесс проиграли без меня на полторы тысячи червонных; да на перевод банкира Виленского тоже заплатил. Да Лизанька что-нибудь стоит. Этого не жаль, только бы было ей в пользу. А за всеми этими расходами, Бог знает, как буду жить целый год. Может быть, мой друг, тебе не будет нужды, как мне кажется, закладывать дому. Обо всем меня уведомь <…>»47. Обратим внимание на особенность его характера: он ни с кем не делился своим «отчаянием», не отвечал на письма, пока не разрубил гордиев узел проблем и не нашел выход из сложившейся ситуации, а также и на деловой, энергичный тон письма, в котором он предписывает жене быстрые действия. Проблема нехватки денег возникла и в переписке отца и дочери, которой он сообщил 12 февраля: «Лизанька, мой друг и с детьми, здравствуй! Завтра еду в Горошки, где пробуду два дня. <…> Покуда нет у меня денег. Я думаю, ты уже получила те пять тысяч рублей, которые я отправил в два приема, а из Горошек я тебе напишу. Относительно матушки ты можешь быть спокойна: несмотря на мои стесненные обстоятельства в течение этих дурных контрактов, я переслал ей более, чем на пятьдесят тысяч рублей жемчугу, которые я выручил из продажи партии моего поташа и других средств, с тем, чтобы она могла заплатить важнейшие долги. Наконец, я соскучился здесь, потому что мне только там хорошо, где я живу оседло. Вчера в честь мою Милорадович давал бал». В следующем письме дочери от 23 февраля он уже предстал совсем другим человеком: «Лизанька, мой друг, буди Богом хранима и с детьми. Наконец-то я в Вильне, устал. Дня четыре, как я приехал; все, что знаю до сих пор, ограничивается новостью, что хорошенькая вице-губернаторша принимает усердное ухаживание генерала Эссена, который заступает мое место: это в польском вкусе. Очень не дурен новый маленький театр. Содержательница его, Моравская, делает чудеса. Между прочим, давали вчера „Жанлис“, да ведь так удачно, что я удивлялся. <…> Хотела было сюда приехать
Генерала не переставало волновать здоровье дочери, которое, казалось, ухудшалось все больше: «Милая Лизанька и с детьми, здравствуй. Я уже несколько времени не писал к тебе непосредственно. Милый друг; я боялся встревожить тебя в минуту болезненного припадка; за то я сообщался с тобою через Аннушку. Последнее твое письмо несколько ободрило меня; надеюсь, что хорошая погода поправит твое здоровье. Впрочем, когда-то она будет! Сегодня у нас мороз. Или сама, или через кого-нибудь дай мне весточку о Катеньке. Я твердо решился ехать в Петербург: так мне хочется тебя расцеловать»49. Однако поездка требовала значительных расходов, и Кутузову пришлось отменить свое решение. 27 апреля он поздравил дочь с Пасхой, отправив ей письмо, из которого следовало, что из внуков именно Катенька занимала главное место в его сердце: «Друг мой Лизанька, и с детками, здравствуй. Посылаю маленькой Катеньке пасхальное яйцо и сережки при немецком письме. Я крепко надеюсь на твое выздоровление с наступлением ясных дней; ревматизм уступит»50. В конце года Михаил Илларионович снова отправился в имение, для решения хозяйственных проблем. По-видимому, одной из причин нервного расстройства дочери Елизаветы Михайловны было опасение столкнуться с нищетой и жить в непривычной для нее нужде. Кутузов прилагал все усилия, чтобы развеять ее опасения: «Вот я и в Горошках, где нашел много дела, но ничего особенно дурного. Посылаю тебе 2500 руб. ассигнациями, а через несколько дней пришлю еще столько; потом мы перепишемся и сделаем так, чтобы не было у тебя ни в чем недостатка. <…> Госпожа Беннигсен рассталась со мной только по выходе на улицу, несмотря на холод, и облила меня слезами. Вице-губернаторша выехала за несколько дней до меня; а госпожа Фишер проскакала 80 верст, чтобы догнать меня. Генерал Эссен, приехавший в Вильну из Ревеля, много говорил мне о Дашеньке, уверяя, что она удивительно похожа на меня, так что я прослезился… Милая Катя, как ты поживаешь?»51 Как видим, Михаил Илларионович по-прежнему был «в великом фаворе» у женщин. По установившейся после осенней распутицы дороге он отправился на знаменитые «контракты» — торговую ярмарку в Киев, откуда 23 января 1811 года снова отправил дочери утешительное письмо: «Лизанька, мой друг, здравствуй и с детьми. <…> Дела у меня по горло. В теперешнее время доходы плохи, — это неприятно, но все тому же подвержены; только до тебя это не касается, потому что
Но 6 марта на семью Кутузовых обрушилась очередная напасть, виновником которой снова был Николай Захарович Хитрово. Михаил Илларионович не скрывал своего отношения к зятю в письме Лизаньке: «Поговорим об Аннушке. Я тебе скажу, что я совсем не огорчаюсь тем, что случилось с X. и к счастью, что Аннушка не из строгих. X. недостойный человек: туда ему и дорога. Если я теперь ничего не в состоянии для него сделать, то, может быть, удастся впоследствии. Предоставим все Провидению»53. Случилось же и вовсе не предвиденное. «Лето 1811 г. началось грустно. Все предчувствовали войну. Появилась комета; солдаты, стоя в карауле и смотря на нее, предсказывали великие бедствия. Возникла история Сперанского и Н. З. Хитрово, у которых нашли переписку с Коленкуром»54, — сообщал современник. Генерал А. де Коленкур был французским посланником в Петербурге. Другой современник заметил по этому поводу: «Носились слухи, что им (Н. З. Хитрово.
Глава двенадцатая
ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ ДУНАЙСКОЙ АРМИЕЙ
Война между Россией и Турцией с переменным успехом продолжалась уже пять лет. Знаменитый историк А. И. Михайловский-Данилевский красноречиво изложил затяжную хронику событий на Дунае: «Михельсон занял княжества и, по малочисленности предводимых им войск, должен был ограничиться действиями оборонительными. Князь Прозоровский, с армией многолюдною, не только не приобрел поверхности над неприятелем, но был отбит под Браиловом, Журжею и Кладово, с трудом решился перейти Дунай и, совершив переправу, умер. После маститых летами полководцев <…> явились Главнокомандующими князь Багратион и граф Каменский, оба в цвете лет, озаренные славою прежних подвигов своих. Князь Багратион взял Мачин, Гирсов, Кистенджи, разбил турков при Рассевате, обложил Силистрию, безуспешно сразился под Татарицею, покорил Измаил и Браилов, но был принужден снять блокаду Силистрии и возвратился за Дунай. Граф Каменский, имея под ружьем более 80000 человек, грозою явился на правом берегу Дуная, овладел Силистриею и Базарджиком, истощился в бесплодных усилиях под Шумлою, претерпел кровавое поражение на Рущукском приступе, отмстил туркам под Батином, покорил Рущук, Журжу, Систов, Турну и Никополь, сделал удачный поиск на Ловчу и отступил в Валахию»1.
В самом начале 1811 года самый молодой из перечисленных главнокомандующих, 34-летний граф H. M. Каменский, серьезно заболел. В войсках даже ходили упорные слухи о его отравлении, хотя все признаки заболевания сильно напоминали лихорадку, которой страдала почти вся армия. Так, Я. О. Отрощенко вспоминал: «Офицеры были расположены в молдаванских хатах, а нижние чины в сараях. Людей умирало так много, что трупы вывозили на возах для погребения»2. Причину массовых эпидемий подробно разъяснил M. M. Петров: «<…> Чрез прелесть эту, особливо разнородных виноградов и абрикосов, при употреблении на них масляного плода зерен грецких орехов, в свежести их лакомых на вкус, а при холодности тамошних долгих ночей, по обычному всех вечернему купанью, решительно смертельных последствиями мучительных лихорадок и кровавого поноса. <…> В той стране с закатом солнца вдруг, почти без зари, обнимает ночь холодная, поглощающая всю знойность дня, оставляя в воздухе тепла не более 3°. Казалось бы, нетрудно понять, что при таком изменении теплоты на холод не следует пред вечером задолго ни фруктов есть, ни купаться, поевши их, а только вкушать что-нибудь зажаренное, натертое солью, перцем, или сухарей с кашицею. Но праматерь наша Ева передала нам вполне невоздержность свою в обольщении благовидностию плодов вопреки рассудка и наказов, и мы, вернопослушные ее прапра-внучата, всех чинов без изъятия, страдаем при уповании на авось. <…> А какую там лихорадку вытерпел, то <…> и теперь вспомнить страшно, а все от вечерней еды фруктов и ночного купания и авось»3. Однако дело было не только в «ночном купании». «<…> Во всех колодезях вода была испорчена турками и имела несносный смрад. Жар был нестерпим, и мы, изнемогая от жажды, пили эту воду, но и той недостаточно было. Ко мне явилась лихорадка с большим ожесточением и поносом», — сообщал Я. О. Отрощенко4.
Подобная же «возвратная лихорадка» настигла, по-видимому, и генерала H. M. Каменского. Но Александр I об этом еще ничего не знал, и когда болезнь на некоторое время отпустила генерала, решил подбодрить его «утешительными сведениями» о новом поприще, которое ему предназначалось. Дунайский театр военных действий казался государю слишком незначительным для военачальника, в таланты которого он верил вопреки вопиющим неудачам, постигшим Каменского в войне с Турцией. Александр I предполагал, что он достойно возглавит самую многочисленную русскую армию в предстоящей войне с Наполеоном, сказав новое слово в военном искусстве. Свои надежды государь выразил в рескрипте: «Перемена в образе войны против турков и убавление Молдавской армии в Моих предположениях соделывают необходимым употребить блистательные способности ваши к важнейшему начальству. Болезнь ваша доставила мне случай исполнить оное без обращения лишнего внимания на сие перемещение. Я дал повеление генералу Кутузову поспешить приездом в Букарест и принять командование Молдавской армии. Вам же предписываю, сдав оную преемнику вашему, под видом слабости здоровья вашего, после столь тяжкой болезни, и известя его подробно о всех Моих намерениях, отправиться, коль скоро вам возможно будет, в Житомир, где получите вы от Меня повеление принять главное начальство над 2-ю армиею, составленною из восьми пехотных и четырех конных дивизий. Между тем надеюсь, что переезд ваш в благорастворенный климат Волыни послужит к совершенному укреплению здоровья вашего. При сем случае приятно Мне изъявить вам, сколь Моя доверенность и любовь к вам приумножились после знаменитых заслуг, оказанных вами в командование Молдавскою армиею»5. Государь доверительно обсуждал с графом Каменским планы на будущее, предполагая в дальнейшем такое же единомыслие и сотрудничество с человеком «новой формации», близким ему по духу. В ожидании вторжения армии Наполеона в Россию Александр I рассчитывал вести против Порты оборонительную войну и счел возможным наполовину сократить численность Молдавской армии. Дунайский театр военных действий уже представлялся ввиду надвигавшихся масштабных событий чем-то второстепенным. В это «захолустье» вполне можно было отправить М. И. Кутузова, любившего вспоминать о победах Екатерининского века. Пусть воюет в местах своей молодости, живет там воспоминаниями, не докучая советами молодым и сильным, постигшим новые правила военной науки, которые они противопоставят первому полководцу Европы. Особенность дунайского театра военных действий составляло то, что с наступлением октября — ноября театр военных действий превращался в голую степь. Турки прятались в крепости, где было заготовлено продовольствие, а русские войска оставались в степи, где не было жилья, продовольствия, обогрева, подножного корма для лошадей и волов, от последних зависели и люди, так как именно на волах по бездорожью через переправы на Дунае везли к армии продовольствие. С исчезновением подножного корма волы падали, не доходя до войск, которым в этом случае грозила голодная смерть. С осени начинала разливаться река, сметая переправы, в результате чего русские на «вожделенном правом берегу» могли остаться отрезанными и во власти турок. Таким образом, в октябре Кутузов должен был доложить государю о достигнутых им успехах, либо их следовало отложить до следующего года, что в условиях усиливавшегося противостояния России и Наполеона представляло немалую опасность.
Но «без Бога — не до порога». Александру Павловичу, направившему Каменскому рескрипт, и в голову не приходило, что тот получит его уже на смертном одре в качестве «последнего утешения в жизни», а дряхлеющий, тяжеловесный старик, которого он представлял где-то на задворках истории, прославит себя на обоих театрах военных действий. Впрочем, сам Кутузов до получения рескрипта сомневался в целесообразности своего назначения: пережитые им невзгоды, безусловно, подорвали его силы. 27 февраля он сообщал своей дочери Е. М. Тизенгаузен: «Лизинька, мой друг и с детьми, здравствуй! Я получил из Петербурга известие, благодаря которому могу оказаться по соседству с тобой. Это значит, что я, вероятно, буду назначен командующим армией в Турции. Уверяю тебя, что это меня вовсе не радует, наоборот, сильно огорчает, клянусь тебе. Министр (М. Б. Барклай де Толли. —
Главнокомандующий начал с того, что собрал все войска на левом берегу Дуная, приказал уничтожить укрепления Силистрии и Никополя на правом берегу, где нетронутым остался лишь Рущук и при нем переправа через Дунай на случай наступательных действий. Он не стал растягивать наличные силы на тысячу километров вдоль берега: прямой обороне он явно предпочитал косвенную, что уже доказывает, что в его глазах «кордонная стратегия» отжила свой век. «Раздробление войск, без подвижных корпусов, отворит путь в Валахию первому неприятельскому корпусу несколько значительному», — объяснял Кутузов свои действия в донесении императору. Удивительно, но ошибка в расположении войск, которой старый полководец избежал на Дунае, в его отсутствие была допущена в размещении соединений, ожидавших вторжения Наполеона на западной границе! Кутузов же распределил свои войска так, чтобы они могли при необходимости за три дня сосредоточиться у Рущука. Свой левый фланг, куда, по слухам, турки направляли значительную морскую силу, Кутузов прикрыл большей частью своей флотилии. На правом же фланге ситуация разрешалась иным способом, в котором Михаил Илларионович был также смолоду силен. В Виддине находилось около 400 судов, которыми легко могли воспользоваться турки при переправе через Дунай, чтобы вторгнуться в малую Валахию. С точки зрения Кутузова, это был наиболее вероятный «шахматный ход» великого визиря. Последствия показали, что и в этом он не ошибся. В этих условиях Михаил Илларионович приказал генералу Зассу завязать самые тесные отношения с комендантом Виддина Муллой-пашой, который уже давно тяготился зависимостью от султана. Муллу-пашу можно было понять: он уже много лет использовал суда, находившиеся в Виддине, для морской торговли, получая доходы как от самой торговли, так и от пошлинных сборов. Больше всего он опасался, что русские помешают его коммерции, поэтому сразу же дал клятвенное обещание генералу Зассу не пускать в Виддин направляющийся туда корпус Исмаил-бея. Для того чтобы утвердить Муллу-пашу в этом намерении, Кутузов приказал сообщить ему, что, по слухам, Исмаил-бей получил повеление султана отрубить Мулле-паше голову. Почувствовав, что виддинский комендант готов к дальнейшему сотрудничеству с русским командованием, Михаил Илларионович через генерала Засса предложил ему, в обмен на «охранительную грамоту», передать русским все 400 судов. «Предложите паше, — писал Кутузов генералу Зассу, — чтобы он отправил суда в Радоговец, обыкновенное место их разгрузки, где наши войска могли бы их взять, после чего паша будет иметь предлог сказать своим, что русские полонили суда вооруженной рукой. Все убытки обещайте с нашей стороны вознаградить»17. Тут выяснилось, что большая часть этих судов принадлежала местным жителям, без ведома которых Мулла-паша не мог распродать чужую собственность, опасаясь бунта. Михаил Илларионович предложил выкупить морской транспорт. Мулла-паша первоначально оценил суда в 50 тысяч червонцев, а затем согласился вдвое сбавить цену. Кутузов отправил Зассу 25 тысяч червонцев…
Перспектива военной кампании виделась полководцу весьма определенно. «Идти к Шумле атаковать Верховного визиря невозможно и бесполезно, — объяснял он в донесении государю, — завоевание Шумлы по принятому плану оборонительной войны совсем не нужно. Но может быть скромным поведением моим ободрю самого Визиря выйти из Шумлы или, по крайней мере, выслать значительное число войска к Разграду и далее к Рущуку. Тогда, соединив корпуса графа Ланжерона и Эссена и оставя небольшой гарнизон в Рущуке, поведу их на неприятеля; конечно, с помощью Божиею, разобью его <…>»18. Александру I, тяжело пережившему смерть графа Каменского, эти заверения его преемника, вероятно, представлялись не чем иным, как самонадеянным бахвальством старого вояки, который бестактно намекал на безрезультатные действия своих предшественников: «<…> Брать приступом крепости с большою потерею людей и с тем, чтобы вследствие оборонительной войны опять оставлять их, стоило бы весьма дорого и было бы весьма неблагоразумно. Сожалею очень, что не могу представить повествования о блистательных моих действиях и быстрых победах, но доношу только о весьма умеренных, единственно оборонительной войне свойственных предположениях»19. Посвятив императора в свои стратегические соображения, Михаил Илларионович счел нужным разъяснить ему свои тактические приоритеты, с помощью которых полководец рассчитывал «за один поход достигнуть мира на желаемых условиях». Он писал о своем грядущем успехе буднично и без тени сомнений так, что впоследствии у А. И. Михайловского-Данилевского вырвалась восторженная фраза: «И все предположения сбылись точно так, как Кутузов предвидел!»
Весной 1811 года он был совершенно уверен в том, что Наполеон еще не успел приготовить войска для похода в Россию, поэтому рассчитывал при необходимости использовать пять дивизий, уже выведенных из состава Молдавской армии, но продолжавших оставаться на Днестре. Молдавскую армию Кутузов предлагал разделить «на три корпуса, которые не должны озабочиваться тем, чтоб иметь сношение между собою, но каждый корпус по себе должен действиями своими располагать по обстоятельствам. <…> Действуя против турок с такими довольно сильными корпусами, безопасно можно вдаваться в самые отважные предприятия, даже не имея между собою никакого сообщения. Турки, по природе своей, не в состоянии быть столько деятельными, чтоб быстротою движений совокупных сил подавлять порознь такие отдельные части. Всякое неожиданное и новое действие приводит их в такое смятение, что даже не можно предположить, в какие вдадутся они ошибки и сколь велик будет наш успех. По сей причине против турков не должно действовать громадою сил совокупно, как против войск европейских. Против них успех зависит не от многолюдства, но от расторопности и бдительности командующего генерала. Фельдмаршал граф Румянцев, столь хорошо знавший турков, говорил при мне: если бы удалось им разбить наш корпус, состоявший из 25000 человек, то и 50-ти тысячный имел бы ту же участь»20. Михаил Илларионович так хорошо знал предмет, о котором он рассуждал в своем донесении, он высказывал свои суждения с такой увлеченностью, что возникает невольная досада: почему государь изначально не привлек его к составлению плана войны против Турции? Почему упорно избегал использовать опыт и знания «великого генерала» царствования Екатерины? Александр Павлович готов был пять лет «испытывать способности своих избранников» вместо того, чтобы сразу вверить армию, бесспорно, едва ли не лучшему из европейских военачальников. В отличие от многих русских и зарубежных генералов Михаилу Илларионовичу даже не предложено было высказать свои соображения по поводу кампании 1812 года против Наполеона. Но в отличие от многих генералов, которым Александр I доверял, назначая на высшие должности, только одному из них — Кутузову — удалось в течение одного года завершить две войны «за полным истреблением неприятеля»! Более «результативного» полководца в отечественной истории припомнить трудно.
В июне в Петербурге случайно побывал высокопоставленный пленный турок румелийский беглер-бей Исмаил-паша, который определенно заявил, что султан никогда не уступит России Молдавию и Валахию, даже не вследствие внушений Франции и Австрии, а в силу своего собственного упрямства. Александр I впервые решил запросить мнение по этому вопросу у старого дипломата времен своей августейшей бабки: «<…> Воздавая полную цену и справедливость превосходным талантам вашим и усердию, Его Величество не только дозволяет вам, но и вызывает вас сказать ему мнение ваше, полагаете ли вы, по зрелом соображении всех обстоятельств, таковое султаново упорство в самом деле непреодолимым? <…> Но приобретение обоих княжеств оставляло бы в наших руках способ сделать какой-нибудь выгодный промен с Австрией, уступкою ей Валахии за другую область»21. Еще раз обратим внимание на формулировку: «не только дозволяет вам, но и вызывает вас сказать ему мнение ваше», снова свидетельствующую о том, что конфликт государя и подданного был вызван отнюдь не кротостью и низкопоклонством екатерининского вельможи, неоднократно, по-видимому, порывавшегося высказать свое суждение, которым пренебрегали. Теперь же Кутузов был совершенно счастлив тем, что Александр I наконец проявил к нему доверие. Настроение Михаила Илларионовича ощущается в тексте его ответа графу Румянцеву, в котором он торопится передать свои знания, свой опыт, как будто чувствует, что жизнь его подходит к концу. «Мы требуем четырех провинций от Порты: Малой Валахии, Большой Валахии, Молдавии и Бессарабии. Но не столько входит в расчет пространство и качество сих земель, сколько корысть частных людей, кои управляют делами Порты <…>, а наиболее фанарских греков, тех, кои льстятся достигнуть до княжества, и множества тех, кои под покровительством господарии надеются обогатиться при местах в сих княжествах. От сих греков переходят ежегодно подарками превеликие суммы ко всем чиновникам Порты, и влияние сих людей на умы министерства турецкого известно <…>». Далее Кутузов рассуждал о том, что перенесение наших военных действий на правый берег Дуная, возможно, давало нашим главнокомандующим случай добиться успехов, но устранить влияние греков-фанариотов и греков из Перы он считал невозможным, по крайней мере, в ближайшем будущем. Даже уступку Австрии обеих Валахии Кутузов не считал таким условием, которое могло бы облегчить нам заключение мира с Турцией. «Если бы даже Австрия решилась принять их и заняла бы их своими войсками, то и тогда война продолжалась бы столько же долго». Различие состояло бы в том, писал полководец, «что война не была бы для нас таким бременем, как ныне. Короткая операционная линия и соединение почти с губерниями Подольскою и Киевскою облегчило бы в разных отношениях наше военное положение. <…> Почитаю при нынешних обстоятельствах и с хорошими способами, едва возможным приобретение в год или в два Валахии; но считаю не весьма трудным достигнуть уступки Молдавии». Кутузов сообщал, что Молдавией грекифанариоты не особенно дорожили и драгоман Порты князь Мурузи в разговорах называл это княжество бесполезным для Порты. Ссылаясь на полученные им сведения, Михаил Илларионович утверждал, «что между людьми, которые трутся около министров, носится мнение, что необходимо отдать землю до Пруту, что уже составляет половину того, что при уступке всей Молдавии они потерять могли». На денежную контрибуцию Порта не согласится никогда, уверял графа Румянцева полководец. «Скорее думаю, — писал он, — она согласится на уступку Молдавии, нежели на пожертвование 20 миллионов пиастров, что хотя и делает только два миллиона червонных, но никак не согласно с глупостью турок»22. Действительно, у турок существовало убеждение в том, что любая денежная контрибуция приравнивается к наложению дани, что не совместимо с их национальным достоинством.
В то время когда Кутузов готовил свои войска к оборонительным действиям, турецкий султан, после пяти лет оборонительной войны, решился перейти в наступление и, переправившись через Дунай, возвратить себе Бессарабию, Молдавию и Валахию. К концу мая армия великого визиря Ахмет-бея насчитывала около 70 тысяч человек. Узнав о концентрации сил неприятеля, Кутузов предпринял ответные меры. 23 мая он сообщал Екатерине Ильиничне: «Я еще, слава Богу, здоров, мой друг, — для того, что и месяцы такие еще, что болезней мало. Я всей моей жизни проводил в здешнем краю до десяти лет и не был еще здешними болезнями болен. Я не считаю грудной болезни, которую я имел прошлый раз в Яссах. Не могу я быть лето в Букаресте. Теперь, на первый случай, переношу себя к Рущуку, и конечно до ноября месяца покоен не буду… Я не могу теперь в Рущук с Лизенькой съездить: несколько дней займусь одним полномочным турецким, который завтра будет для миру. Но это еще все не конгресс». Дочь Елизавета Михайловна, опасаясь за здоровье отца, действительно приезжала к нему в Бухарест. Но теперь, когда началась военная страда, ей было за ним не угнаться.
Кутузов приказал передвинуться от Бухареста к Журже своему главному корпусу под командованием генерала А. Ф. Ланжерона, одновременно приказав генералу Зассу ускорить покупку судов у Муллы-паши. Виддинский комендант понемногу сбывал их русским, как вдруг узнал о приближении к Виддину Исмаил-бея, который повелел отправить сотню судов вниз по Дунаю к устью реки Ольты, где готовилась к переправе армия великого визиря. Ахмет-бей поступил неосторожно, сообщив о своих планах нашему осведомителю. Мулла-паша, не успевший продать русским все суда, но уже получивший задаток, счел необходимым его «отработать». Кутузов получил сведения, что Исмаил-бей должен вторгнуться в Малую Валахию, отвлекая внимание от армии великого визиря, который намеревался выступить из Шумлы к Разграду, а потом к Рущуку, якобы с намерением перейти Дунай, в то время как его главные силы переправятся через реку у Никополя. Кутузов много раз в своей жизни собирал военные сведения, поэтому счел нужным проявить осторожность и перепроверить все сказанное Муллой-пашой. Надежные лазутчики подтвердили сведения виддинского коменданта. Тогда Кутузов также двинул свои главные силы к реке Ольте.
В Бухаресте тем временем находился турецкий военный министр Гамид-эфенди. Приехав в Бухарест, М. И. Кутузов нашел там Ахмеда-агу, посланного визирем с письмом, в котором он просил доставить деньги сераскиру Пехлевану-паше, попавшему в плен при Базарджике. Кутузов сообщил великому визирю, что сделает все от него зависящее, а заодно и известил о своем прибытии в Бухарест. Михаил Илларионович вспомнил о том, как 19 лет назад они свели знакомство в Константинополе, поздравлял его с должностью первого сановника Оттоманской Порты, «говорил о нечаянном стечении обстоятельств, что оба они, старинные приятели, вступили одновременно в Главнокомандующие, и изъявлял радость быть в сношениях с давнишним другом своим и столь отличным полководцем, каков Ахмет-бей»23. Однако в письме Михаил Илларионович ни словом не обмолвился о мирных переговорах, будучи совершенно уверен в том, что первым о них заговорит великий визирь. Извещая о своей переписке с неприятельским главнокомандующим канцлера графа Н. П. Румянцева, М. И. Кутузов изложил ему свое «кредо»: «Я лучше хотел прослыть в мнении Порты человеком властолюбивым, жертвующим собственной пользе благом человечества для продолжения могущества, с местом моим связанного, нежели дать туркам думать, что я бегаю за миром»24. Кутузов правильно выбрал роль. Действительно, великий визирь заговорил с ним в письме о надежде на скорое перемирие и направил в Рущук для переговоров военного министра Турции Гамида-эфенди. Кутузов опять не сплоховал: он сам неоднократно ездил для переговоров по местам, занятым войсками, и догадывался, что одной из целей подобных поездок является наблюдение за передвижением войск. Он быстро убедил «посланника мира» для его же спокойствия переехать в Бухарест, где в переговоры с ним вступил тайный советник Италийский, присланный государем еще при Каменском. Этот дипломат сразу продемонстрировал то, что так умело скрывал Кутузов: нашу заинтересованность в скорейшем мире с турками. «<…> Визирь понял то, что так тщательно желал скрыть Кутузов, — что сам русский кабинет делает шаг в этом случае»25. Первое же совещание дипломатов едва не стало последним: Гамид-эфенди был намерен прервать переговоры. Однако в планы Кутузова, знавшего, что Наполеон в 1806 году потребовал от султана пресечь всякое личное общение турецких сановников с российскими дипломатами, входило поддерживать постоянные переговоры с Ахмет-беем через его посланника. Это был дипломатический ход, которого не мог предвидеть ни Наполеон, ни его посланник в Константинополе. Кутузов убедил Гамида-эфенди остаться в Бухаресте еще на месяц под предлогом ожидания ответа императора на выдвинутые им условия мирного договора. «Зная корыстолюбие и сладострастие турков, — рассказывал А. И. Михайловский-Данилевский, — он ничего не щадил при угощении Гамида-эфенди, угадывал и предупреждал всякие желания гостя. Роскошная жизнь и доставляемые ему Кутузовым утонченные наслаждения так понравились турецкому Военному министру, что наконец он и сам не хотел ехать от нас, и просил Кутузова оправдать перед Верховным визирем промедление его в Бухаресте»26.
Получив донесение обо всем происходившем в Бухаресте, государь направил Кутузову наставительное письмо, в котором он приказал своему своевольному генералу не удерживать турецкого военного министра, если он отвергает условия мира, предложенные Россией. Александр Павлович закончил свое повеление словами, в которых проявилось раздражение: «Турецкие министры говорят о непоколебимой твердости Султана не уступать нашим требованиям. Отвечайте им: почему они думают, что Император Александр будет менее тверд в своих намерениях, и неужели в угодность Султану пожертвует… и т. д.». Даже боготворивший императора Александра историк Михайловский-Данилевский не удержался в этом случае от иронического замечания: «Повеление сие было привезено к Кутузову в исходе июня и застало его посреди военных действий». Михаил Илларионович отлично понимал: для того чтобы турки прислушивались к претензиям внука Екатерины, надо обладать весомым аргументом, которого у русских пока не было: разбить армию великого визиря. Вот как раз этому он и отдавал свои силы, оставив Гамида-эфенди в Бухаресте «посреди утонченных наслаждений». В начале июня турки закончили военные приготовления и двинулись вперед. Грозный Исмаил-бей пошел на Виддин, где его появления с трепетом ожидал продажный Мулла-паша. Сам великий визирь с 25 тысячами выступил, наконец, из Шумлы к Разграду. Кутузову доносили, что люди Ахмет-бея, конные и пешие, показались в Никополе, Туртукае, Силистрии, отовсюду забирая суда и лодки для переправы. Наш главнокомандующий сам выехал из Бухареста в Журжу, придвинув туда часть отрядов из Турны и Слободзеи, и поручил свой авангард генералу Воинову. Он приказал бесстрашному военачальнику перейти на правый берег Дуная и завязать «дело» с турецким авангардом, обещая подкреплять русских воинов по мере увеличения турецких сил. «Может быть завлеку я тем неприятеля в сражение на равнинах», — доносил Кутузов о своих планах в Петербург, пока еще не веря в удачу. Но вот, по прошествии двух дней, великий визирь перешел от Разграда к селению Кадикиой: теперь он находился в 14 верстах от Рущука. Кутузов узнал, что к Ахмет-бею подошли подкрепления, и теперь его армия насчитывала около 60 тысяч человек при 78 орудиях. 19 июня Кутузов передвинул свои войска из Журжи к Рущуку, соединив на правом берегу Дуная корпуса Ланжерона и Эссена. 20 июня перед самой зарей турки сильно напали на казачью цепь, а когда утренний туман рассеялся, то яркое солнце осветило многочисленную турецкую конницу, готовую атаковать наш авангард. Генерал Воинов немедленно известил Кутузова обо всем происходившем, и главнокомандующий со всей армией двинулся навстречу Ахмет-бею, заняв позицию в четырех верстах впереди Рущука. Кутузов построил пехоту в каре: шесть в первой линии и три — во второй. Кавалерия стояла в третьей линии позади пехоты. Всего же в строю находилось 18 тысяч человек при 114 орудиях. Левым крылом командовал граф Ланжерон, правым — генерал Эссен, кавалерией — генерал Воинов. Кроме того, Кутузов оставил в самом Рущуке сильный отряд под командованием генерал-майора Д. П. Резвого с приказом не допустить турок прорваться в крепость. Главнокомандующий был уверен в том, что именно в этом и заключается главная цель турецкого военачальника. Действительно, Ахмет-бей предполагал атаковать армию Кутузова 22 июня на рассвете по всей линии и, обойдя наше левое крыло, отрезать русских от Дуная. Наступление турок «являло вид картинный, блеском дорогого оружия, разноцветными одеждами, пестрыми чалмами, бесчисленным количеством знамен и значков, осенявших войско. Наездники гарцевали перед строем на борзых лошадях. За ними ехал Верховный визирь, окруженный государственными сановниками и многочисленною свитою»27.
Очевидцы вспоминали, что Кутузов был с самого утра в приподнятом настроении, «веселее и приветливее обыкновенного, приказал войску встать в ружье». Может быть, обозревая поле битвы, он вспомнил свою молодость, всех тех, с кем он провел в этих местах лучшие годы жизни. Тем временем все 78 турецких орудий открыли огонь, прикрывая атаку пехоты. Русская артиллерия не замедлила дать встречные залпы, и неприятельские пехотинцы приостановились. Турецкая конница совершала смелые наезды сразу на оба наши фланга. Они бросались в атаку на левое крыло пять раз, но всякий раз были отбиты картечью. К оконечности правого фланга турки пытались подобраться через рвы и виноградники, но русские каре стояли насмерть. И вот, наконец, грянула главная атака, замышляемая великим визирем. Ему казалось, что он приготовил для армии Кутузова страшный удар: 10 тысяч анатолийских всадников под предводительством Бошняка-аги, отбившего в прошлом году все атаки Каменского на Рущук, во всю прыть своих лошадей обрушились на строй русских. Им удалось прорваться между крайними каре нашего левого фланга, Белостокского и Олонецкого полков. Прорвав фронт, они попытались смять наше левое крыло и кинулись в тыл нашей коннице, стоявшей в третьей линии. Здесь анатолийцам удалось смять два казачьих и Кинбурнский драгунский и Белорусский гусарский полки. Стоявшие при этих полках орудия успели быстро откатить в соседние пехотные каре. «Я сам видел, — вспоминал в Записках граф Ланжерон, — как храбрые артиллеристы, раненые, отбивались и тащили орудия в мои каре». Турки настигли несколько пушек, но не смогли отбить их: вторая линия каре открыла по ним жестокий картечный и ружейный огонь. Генерал Эссен лично повел в атаку 7-й егерский полк. Среди пыли, дыма, оглушительных криков первым ударил во фланг неприятеля флигель-адъютант А. X. Бенкендорф с Чугуевскими уланами, его атаку поддержал генерал Воинов с Санкт-Петербургскими драгунами и Ольвиопольскими гусарами. Наконец среди турок наступило замешательство, их беспорядочные толпы разорвались, часть отступила назад, в то время как самые храбрые и организованные прорвались до Рущукских укреплений, но были встречены здесь батальонами генерала Резвого.
Почувствовав перелом в ходе сражения, Кутузов направил в бой все три линии русских войск. «Барабанный бой и победное Ура! слились в воздухе!» — писал А. И. Михайловский-Данилевский. И тогда Ахмет-бей, не дожидаясь ответного удара, приказал спешно отступать. Кутузов же приказал войскам преследовать неприятеля только до лагеря великого визиря, в котором тот накануне окопался. В лагере полководец неожиданно приказал войскам остановиться. Вокруг Михаила Илларионовича собрались генералы, которые поздравляли его со знаменитой победой. Они настаивали на том, что отступавших турок надо немедленно преследовать. Ответ Кутузова их ошеломил: «Если пойдем за турками, вероятно, достигнем Шумлы, но потом что станем делать? Надобно будет возвращаться, и тогда, как в прошлом году, Визирь объявит себя победителем. Гораздо лучше ободрить моего друга Ахмет-бея и он опять придет к нам». Сказанное Кутузовым не укладывалось в голове у его подчиненных! 23 июня Михаил Илларионович сообщил домой, в Петербург: «<…> Вчерась Бог всемогущий даровал мне победу: я выиграл баталию над визирем <…>; это не моими, а конечно вашими молитвами. Слава Богу, здоров, но усталость такая, что едва могу держать перо. Я весьма доволен генералами и любовью солдат; дрались на всех пунктах пять часов и везде хорошо… Приметен анекдот, что визирь получил от меня накануне баталии шесть фунтов чаю, он до него охотник, и приказывал мне, прислав лимонов и апельсинов. Мы с ним весьма учтивы и часто наведываемся о здоровье. Обнимаю тебя, мой друг, и детей с внучатами. Боже их благослови». Кутузов простоял три дня на поле выигранной им битвы, а 26 июня возвратился в Журжу. В Рущуке остался только корпус Эссена. Ахмет-бей тем временем окапывал свой лагерь в селении Кадикиой, ожидая со дня на день атаки русских. Мысль о том, что Кутузов возвратился на левый берег Дуная, была для него потрясением. Кутузов же сознавал, что у него недостаточно сил, чтобы окончательно разгромить армию великого визиря на правом берегу Дуная: полководцу следовало найти способ заманить его на равнины Валахии. Генерал Эссен был крайне удивлен, получив приказ главнокомандующего эвакуировать жителей Рущука на левый берег, зажечь Рущук и взорвать укрепления. Эссен приехал в Журжу, чтобы убедить Михаила Илларионовича, что он ручается в том, что сможет защитить Рущук со своим корпусом. «Не в Рущуке важность, — ответил Кутузов генералу, в глазах которого он так и остался нерешительным и слабым. — Главное дело состоит в том, чтобы заманить визиря на левый берег Дуная. Увидя наше отступление, он наверняка пойдет за нами».
В донесении М. Б. Барклаю де Толли Кутузов написал: «С начала кампании я видел, сколь много положение наше затрудняется рущукским ретраншементом, и как связывает руки сей пост, которого не только без сильного гарнизона оставить не можно и такого, который отнимает большую половину всей пехоты, могущей двигаться к подкреплению разных пунктов на великом пространстве, нами занимаемом <…>. К сохранению сего поста иных мер и иного положения по нынешней силе неприятеля избрать не можно, как то, в котором я находился перед визирскою баталией и несколько дней после, то есть стоять перед Рущуком и закрывать его всеми кое-как собранными силами. Единственная позиция, которую для сего избрать можно, не теряя связи с Рущуком, есть та, на которой я дал баталию. <…> Все сии причины столь важны, что я по совершенному убеждению принял мысль, тотчас после одержанной над визирем победы, оставить Рущук. Сие только и можно было произвесть после выигранной баталии, в противном же случае казалось бы то действием принужденным, и если бы вместо выигранного сражения была хотя малая неудача, тогда бы должно было переносить все неудобства и для чести оружия не оставлять Рущук. <…> Итак, несмотря на частный вред, который оставление Рущука может сделать лично мне, и предпочитая малому сему уважению пользу Государя моего, упразднив Рущук, как были упразднены Силистрия и Никополь, выведя жителей, артиллерию, снаряды, словом все, и подорвав некоторые места цитадели, 27-го перешел я совсем на левый берег Дуная»28. Сложно сопоставить текст этого донесения М. И. Кутузова с бытующей в историографии версией, что главными чертами этого человека были придворная лесть и низкая угодливость. Приведенный случай с оставлением Рущука показывает, что личной ответственности и царской немилости он не страшился. До конца своих дней полководец не боялся брать на себя ответственность в самых рискованных ситуациях, поэтому-то так странно выглядят предположения некоторых отечественных авторов, будто ему не хватало силы воли и характера в принятии смелых решений. Конечно, если бы Кутузов приказал удерживать Рущук, как спартанцы ущелье в Фермопилах, то он выглядел бы человеком волевых решений. Однако полководец мысленно выстроил логическую цепь, где были безошибочно определены все приоритеты: заключение мира с Турцией, для чего следовало разбить армию великого визиря; чтобы разбить ее, следует навязать ей сражение; чтобы навязать сражение, следует пожертвовать Рущуком, сделав шаг на пути к сражению с армией великого визиря. «Походы великих полководцев всегда имеют в основании светлую мысль, постепенно приводимую ими в действие. Но различными способами, судя по нравственным свойствам полководцев, — рассуждал А. И. Михайловский-Данилевский. — Одни, как Наполеон и Суворов, устремляются вперед, разрушая всяческие преграды, доверяя своей звезде; другие, в том числе Кутузов, подвергая каждый шаг расчету, устраняя сколько можно влияние случайностей на свои действия, ожидая для разгрома неприятелей времени, когда изготовятся все к тому средства»29. Действительно, для Кутузова в его ремесле не существовало раз и навсегда установленных правил; знания, которые он накапливал всю жизнь, безотказно служили ему в самых разных ситуациях, он умел, по словам поэта, «мыслить, мысли не обожествив», предвидеть конечный результат, сплести воедино полководческое искусство, политические новости с другого конца Европы, местные особенности и знание человеческой природы. Скажем, психологические портреты Наполеона или Ахмет-бея были для Кутузова едва ли не важнее, чем воинские правила, которыми они руководствовались. Воинские правила Фридриха Великого, Румянцева, Суворова или Наполеона переставали быть для него правилами, как только их исполнял кто-либо другой. Он легко отличал важное от второстепенного, перестраивался на ходу, но он терпеть не мог, когда в его распоряжения вмешивались посторонние люди, которым не хватало ни ответственности, ни дальновидности.
Предположения Кутузова оправдались, хотя действительно ценой ущерба его собственной славе. «Не только в Константинополе сражение при Рущуке праздновали как победу над русскими, но отступление на левый берег Дуная наших войск, как в Петербурге, так и в Париже, произвело впечатление и заставило усомниться в одержанной Кутузовым победе. Сражение при Рущуке, несмотря на благодарственный молебен, есть поражение, потому что пришлось отступать и прервать все сообщения с Сербией», — говорили в Петербурге, особенно те, которые считали нужным порицать Кутузова, зная, что император не расположен к нему со времени Аустерлицкого сражения, а остальные повторяли их слова. Особенно радовался наш союзник! «У вас была резня с турками под Рущуком», — сказал Наполеон, подойдя к Чернышеву на одном из представлений ему дипломатического корпуса в Тюильри. «Это было сражение по всем правилам, а не резня, — отвечал Чернышев, — дело весьма значительное и славное для нашего оружия». — «Ваш Главнокомандующий сделал ошибку, поставив войска слишком далеко от города, к которому в случае нужды пришлось бы ему отступать». — «Наш Главнокомандующий избрал позицию не настолько удаленную от города, чтобы не мог воспользоваться сильным гарнизоном, который в нем был оставлен, и составлял в то же время его резерв», — возразил Чернышев. «Уверяют, — продолжал Наполеон, — что турецкая конница нападала на ваши каре с изумительной силой и окружила их». — «Да, Государь, — отвечал Чернышев, — их многочисленная конница в этой атаке пронеслась между нашими каре, но встреченная нашею, стоявшею за ними, хотя и меньшею по числу, была опрокинута и прогнана»30. Разница между Наполеоном и Кутузовым сразу же бросается в глаза: один видел события такими, какими он хотел их видеть, второй же придерживался известного афоризма Фридриха II касательно сражений: «последствия бывают хуже самого дела». Первый любил учить и выставлять оценки, второй любил учиться, предпочитая делать это на чужих ошибках. Предвидя возможность столкновения этих полководцев в будущем, можно было сразу заподозрить, у кого из них возникнет больше затруднений.
Отступление Кутузова, в конце концов, ободрило и самого Ахмет-бея. Он направил русскому главнокомандующему письмо с требованием подписать мир на условиях, предложенных султаном. Михаил Илларионович отказался, предлагая отозвать из Бухареста загостившегося там Гамида-эфенди. Ответ Кутузова повез в стан великого визиря переводчик А. Фонтон, который был лично известен Ахмет-бею. При встрече со старым знакомым визирь не сдержал эмоций и заговорил: «Вы помните, когда я в Браилове, как частный человек, говорил с вами об этой войне, я не скрывал моего мнения, что обе империи, теперь воюющие между собою, должны бы находиться в мире, чтобы противодействовать замыслам их общего врага. <…> Все выгоды России и Порты заключаются в том, чтобы прийти к соглашению как можно скорее, чтобы иметь возможность защищать себя, потому что я верно знаю, что французы такие же ваши враги, как и наши». Ахмет-бей пересказал Фонтону содержание последней ноты французского посла Латур-Мобура, в которой тот старался отклонить Турцию от заключения мира с Россией ввиду предстоящей войны. «Теперь же передайте Кутузову, что я перейду Дунай, опустошу всю Валахию, хотя мне и очень жаль ее несчастных жителей; я не буду останавливаться у крепостей, но длинными переходами и недостатком продовольствия доведу вас до утомления и погублю всю вашу армию. Не правда ли, что уж лучше заключить мир. Удовлетворитесь малым, и тогда мы можем быть союзниками. Это единственное средство спастись нам обоим. Все равно Дунай никогда не будет вашим, лучше мы будем воевать 10 лет, чем уступим его. Все, что я вам говорил, передайте моему другу генералу Кутузову; это наибольшее доказательство моей к нему дружбы, какое я могу представить»31. Генерал А. Ф. Ланжерон свидетельствовал: «Кутузов, выслушав рассказ Фонтона, который передавал его при мне, воскликнул: „Где, черт возьми, этот лазский пират, не умеющий писать, научился всему этому?“ <…> Кутузов, человек умный и умеющий предвидеть все события, очень желал мира: он прекрасно понимал, что граница Дуная, которую Румянцев непременно желал сделать нашей, являлась для нас непреодолимым препятствием, и в тех же обстоятельствах, в каких мы находились тогда, это желание было положительной химерой. Кутузов не мог противиться желаниям Румянцева, так как был уверен, что последний действует в силу приказаний Государя. Для такого человека, как Кутузов, куртизана и боявшегося сделать что-либо, что не понравится двору, эта уверенность имела сильное влияние на все его поведение». Начнем с того, что, во-первых, после оставления Рущука рассуждения о том, как Кутузов боялся не понравиться двору, уже выглядят странными. Чего уж больше сделать для того, чтобы добиться там немилости! А во-вторых, самонадеянный мемуарист не знал того, что знал Кутузов: государь император подчас вступал в личную переписку с Кутузовым, не посвящая в ее содержание Румянцева. Так, когда война на Дунае закончилась, Михаил Илларионович сообщил императору: «О содержании тайного своеручного рескрипта Вашего Императорского Величества никто не владеет, да и государственному канцлеру я с сим курьером никаких уведомлений не делаю»32. А 29 июля, например, он предупреждал Екатерину Ильиничну из Журжи: «Письмо к Марье Антоновне (фаворитке и близкому другу Александра I. —
Опыт сражения при Рущуке убедил Кутузова в том, что для полевого сражения на равнинах Валахии, в неотвратимости которого он теперь не сомневался, ему нужны дополнительные силы. «Движение распоряжений Верховного визиря было так мудро, что могло бы служить славою самому искусному генералу; войска дрались храбро, а конница действовала с такой наглостью, что я в долговременную мою против турецких войск службу, таковой не памятую»35, — писал полководец из Журжи 16 июня 1811 года М. Б. Барклаю де Толли, обосновывая просьбу придвинуть на всякий случай к армии 9-ю и 15-ю дивизии, стоявшие на Днестре. На письме же Кутузова сохранилась резолюция Барклая де Толли: «Июля 2-го Высочайше велено отписать, что Государь согласен на то, что подвинул бы к себе 9-ю дивизию, а 15-й приказал бы быть готовою к походу к соединению к нему; но без особой важной причины, о которой он должен заблаговременно уведомить, не трогал бы сию последнюю дивизию к себе. Напоследок сказать, что желательно было бы, чтобы сие повело к цели, которую он от сего ожидает, и приблизило бы нас к миру, к чему, однако же, судя по его отношениям, еще никакой надежды нет. Что же касается до обстоятельств нынешних, то, кажется, они те же самые, что были весною»36. Заметим, что М. Б. Барклай де Толли, недавно ставший генералом от инфантерии и военным министром и не имевший за плечами ни возраста, ни долгого боевого поприща Кутузова, уже усвоил пренебрежительный тон своего покровителя — императора Александра I. Притом что Барклай де Толли еще не командовал армиями, не вел дипломатических переговоров. Неспроста генерал Л. Л. Беннигсен рассказал А. И. Михайловскому-Данилевскому по окончании Наполеоновских войн в Европе анекдот об известном острослове генерале А. П. Ермолове: «Некто удивился в его присутствии, что Барклай достиг до чина генерал-фельдмаршала, не одержав ни одной победы. — „Прибавьте, — сказал Ермолов, — что он и не проиграл ни одного сражения, то есть он нигде не командовал“»37. Когда же генерал Барклай отправлял наставления М. И. Кутузову, ему и в голову не приходило, что через год, лишенный поста военного министра и перспективы занять пост главнокомандующего, он поступит под командование этого самого генерала, на которого он обрушит всю горечь и злость своих «Оправдательных писем» императору, где он утверждал, что Кутузов «уничтожил его». Удивительна разность поколений: у вельможного и сановитого Кутузова никогда не возникало подобных амбиций!
Поделиться книгой: