Вторым сыном был Петр Васильевич (родился 11 февраля 1808 г., скончался 25 октября 1856 г.), стяжавший себе имя собранием русских песен, до сих пор, к сожалению, вполне не изданных; человек обширной начитанности, самостоятельный мыслитель, голубь душою.
Братьям Киреевским вполне соответствовала сестра их, девица Марья Васильевна (родилась 8 августа 1811 г., скончалась 5 сентября 1859 г.), отлично образованная ревнительница древнего благочестия, окончившая чистую жизнь в трудах и духовных подвигах. Довольно сказать, что она собственноручно переписала два раза весь перевод Библии, сделанный с еврейского алтайским миссионером (а потом бывшим архимандритом соседнего с Петрищевым Волховского монастыря) Макарием, перевод ныне напечатанный, но в то время запрещенный нашею цензурою.
Иметь и воспитать таких детей, каковы были эти два брата и сестра, есть уже заслуга перед обществом.
Оставшись после первого мужа 23-летнею вдовою, Авдотья Петровна года полтора провела у тетки своей, тоже вдовы Екатерины Афанасьевны Протасовой (1771–1848). По тогдашним крепким понятиям о родстве, Е. А. Протасова заступила молодой вдове место матери. Это была женщина твердой воли и высокой добродетели. Старожилы до сих пор помнят ее в Дерпте, где она провела около 20 лет. Понятие о ней может дать следующий случай. Рано овдовевши, она жила в Белеве с маленькими дочерьми. Начался большой пожар, угрожавший пороховым складам. Полиция, как часто бывает, потеряла голову. Тогда Екатерина Афанасьевна отправляется в пересыльную тюрьму, сильным словом приказывает выпустить колодников и убеждает их спасти город. Увлеченные ее восторженною настойчивостью, преступники бросаются тушить пожар, отвлекают огонь от погребов с порохом и затем все до единого возвращаются в место своего заточения. Говорят, что об этом подвиге составлен был тогда же акт и донесено по начальству. Женщина эта имела большое значение в жизни Жуковского и А. П. Елагиной. Они любили и чтили ее, но в то же время о ее непреклонную волю разбились все усилия Жуковского соединиться браком с ее старшею дочерью Марьею Андреевною (1797–1823). Святейший синод готовил разрешение, знаменитый И. В. Лопухин (крестный отец И. В. Киреевского) писал к матери убеждающее письмо — Екатерина Афанасьевна осталась неумолима. Взаимная любовь Жуковскаго и его племянницы была в эти годы главным делом и в жизни А. П. Елагиной, потому что к ним обоим она питала безграничную дружбу. Жуковский перед тем только что написал «Певца во стане русских воинов», облетевшего всю Россию и был наверху своей поэтической известности. Он вышел из ополчения и, оправившись после тяжкой болезни, приехал к Е. А. Протасовой, в село Муратово под Орлом. То было лучшее время его жизни и дружбы с Елагиной. Вот одна черта этой дружбы. Жуковскому нужны были деньги на издание его сочинений[53] — Авдотья Петровна не задумалась продать для того свою рощу.
О муратовском и чернском обществе в 1812 году и после изгнания неприятелей было уже говорено не раз в «Русском архиве»[54].
В середине лета 1814 года, после свадьбы младшей Протасовой с Воейковым, А. П. Елагина уехала к себе в Долбино, и Жуковский на время поселился у нее. Наступила деятельная пора его поэзии. Кроме многих баллад и «Двенадцати спящих дев», по настоянию друзей он писал в это время свое «Послание к императору Александру». В послании этом, рядом с напыщенными выражениями, есть места высокой красоты. «Народов друг, спаситель их свободы», «муж твердый в бедствиях и скромный победитель» (как выразился о нем князь Вяземский), обворожительный самодержец приводил в восторг А. П. Елагину, которая часто припоминала впоследствии его венчание на царство и восхищалась поэтическою стороною его царственного образа. Впоследствии ее огорчали новейшие расследования неумолимой истории, вскрывающие слабые стороны в характере и деятельности Александра Павловича. В 1814 году в сельском уединении Долбина она праздновала с Жуковским и соседними помещиками день рождения государя и убирала цветами бюст его. К этому времени относятся так называемые «долбинские стихотворения» Жуковского (напечатанные в «Русском архиве» 1864 г.). Поэт верил художественному чувству А. П. Елагиной: против тех стихов, которых она не одобряла, рисовал он сбоку могилку и крест; это значило, что стихи будут уничтожены. Тогдашнее стихотворение Жуковского «Теон и Эсхин», написанное вслед за тем, как совершился внутренний перелом в его жизни и брак с М. А. Протасовой стал невозможным, в особенности нравилось А. П. Елагиной. Там есть стих: «Для сердца прошедшее вечно», сделавшийся и для нее руководящим правилом.
1814 годом кончилась молодая жизнь А. П. Елагиной. Кружок друзей ее разбрелся. Она разлучается надолго с своими двоюродными сестрами, которых любила страстно.
Вначале 1815 г. Е. А. Протасова переселилась в Дерпт, где Жуковский через А. И. Тургенева доставил профессорское место ее зятю А. Ф. Воейкову. С той поры в течение многих лет сердце и мысль А. П. Елагиной постоянно обращались к Дерпту, где жил Жуковский, где (в январе 1817 г.) состоялся брак Марьи Андреевны с профессором хирургии Иваном Филипповичем Мойером и где она скончалась 9 марта 1823 года. Могила М. А. Мойер стала для нее святынею. Она помнила и любила эту подругу своей молодости во всю долголетнюю остальную жизнь свою. За немного лет до своей кончины она вышила шелками напрестольное одеяние для нашей дерптской кладбищенской церкви. Живы и даже для людей посторонних увлекательны были ее воспоминания и рассказы о М. А. Мойер (про которую даже и Вигель отзывается, что «во всем существе ее, в голосе, во взгляде было нечто неизъяснимо обворожительное») и о сестре ее, прекрасной «Светлане» (умерла в 1829 в Пизе). Судьба, как будто нарочно, захотела, чтобы последние месяцы жизни своей А. П. Елагина провела в Дерпте, возле заветной могилы.
Поселившись с 1814 года в Долбине, А. П. Елагина в первый раз стала жить самостоятельною жизнью хозяйки-помещицы. Несколько девушек воспитывалось у нее в доме. (Из них многим в Москве памятна дочь некогда известного книгопродавца и содержателя типографии Елисавета Ивановна Попова, скончавшаяся девицею в прошлом, 1876 году, отлично образованная, сердобольная и благочестивая: на ней отразились качества ее воспитательницы.) Дела по имениям и воспитание детей озабочивали молодую вдову. Две сестры ее около этого времени вышли замуж. В нее влюбился троюродный ее брат Алексей Андреевич Елагин[55], и она соединилась с ним браком 4 июля 1817 г., в городе Козельске. Елагин, бывший артиллерист, участник недавних походов, был человек благороднейших правил и живой любознательности. Довольно сказать, что в царствование Николая Павловича он поддерживал деятельную дружбу с сослуживцем и приятелем своим декабристом Батеньковым, уже в зрелых летах выучился по-французски, а по-немецки читал германских философов с своими пасынками. Дети Киреевские были ему преданы, имея в нем попечительного вотчима. Будучи отличным хозяином, он вполне обеспечивал довольство семьи и многостороннее обучение детей. Крепкая дружба соединяла этих детей от обоих браков. К рождению старшего из них от второго брака, Василия (13 июня 1818 г.), приехал навестить Елагину в новом быту ее Жуковский из Москвы, где он тогда находился со двором, и в Долбине написаны стихи, которые он печатал для своей царственной ученицы известными тетрадками, под заглавием «Для немногих». Жизненный путь для него и для Елагиной в это время вполне определился: Жуковский начал свою долголетнюю педагогическую службу при дворе, Елагина повела счастливую супружескую жизнь.
Воспитание детей потребовало переезда на житье в Москву. Елагины поселялись у Сухаревой башни, в доме Померанцева. Впоследствии они купили себе (у известного по своим «Запискам» Д. Б. Мертвого) большой дом близ Красных ворот, в тупом закоулке за церковью Трех Святителей, с обширным тенистым садом и с почти сельским простором. Елагина с особенною любовью вспоминала про этот дом, где провела она около 20 лет сряду и где родились остальные ее дети: Николай (родился 23 августа 1822 г., умер 11 февраля 1876 г.), Андрей (родился 18 сентября 1823 г., умер 27 декабря 1844 г.) и отменно любимая Елисавета (родилась 1825 г., умерла 4 июля 1848 г.). Дом этот, отданный ею впоследствии И. В. Киреевскому[56], долго был известен московскому образованному обществу, всему литературному и ученому люду. Языков, поселившийся у Елагиных, вспоминает об этом доме, говоря о
Республике привольной У Красных у ворот. Ум, обширная начитанность и очаровательная приветливость хозяйки привлекали сюда избранное общество. Даровитые юноши, товарищи и сверстники молодых братьев Киреевских, встречали в их матери самую искреннюю ласку. Тут были князь Одоевский, В. П. Титов, Николай Матвеевич Рожалин (знаток классических языков), А. И. Кошелев (друг И. В. Киреевского), С. П. Шевырев, А. П. Петерсон, М. А. Максимович, Д. В. Веневитинов, А. О. Армфельдт, архивные юноши С. А. Соболевский и И. С. Мальцов (свободно писавший по-латыни). А. П. Елагина необыкновенно как умела оживлять общество своим неподдельным участием ко всему живому и даровитому, ко всякому благородному начинанию и сердечному высокому порыву. Ее любимцем в то время был вдохновенный Языков, особенно дружный с П. В. Киреевским. На одном из ужинов она надела ему на голову венок из цветов. В доме у Красных ворот устраивались чтения, сочинялись и разыгрывались драматические представления, предпринимались загородные прогулки, описывались в стихах, например странствование к Троице-Сергию. Языков сделал стихотворный отчет этому пешему многолюдному хождению, а Армфельдт, тоже в нем участвовавший и на одной из стоянок до того заспавшийся, что принуждены были будить его и закидали орехами, рассказал этот случай в привычном ему шутовском тоне:
В село прибывши Пушкино, Искал я карт для мушки, но Не мог никак найти. Судьбою злой караемый, Залег я спать в сарае; мой Был прерван краткий сон: В орешенных баталиях. Меня там закидали, ах! Любезный Петерсон!.. Из языковского описания сохранились в печати прекрасные стихи о происхождении мытищинского ключа. Живая, грациозная шутка была достоянием елагинской семьи, и в особенности представителя ее, Алексея Андреевича[57]. Жуковский и Языков ввели туда А. С. Пушкина, который полюбил старшего Киреевского и упоминает о нем в своих отрывочных «Записках». Дом А. П. Елагиной сделался средоточием московской умственной и художественной жизни. Языков совместничал с «княгинею русского стиха» К. К. Павловою, тогда еще девицею Яниш, удостоенною внимания со стороны Гете и приехавшего (в Москву на пути в Сибирь) Гумбольта. Пародировались известные стихи «Бахчисарайского фонтана»:
Но тот блаженный, Каролина, Кто, бриллианты возлюбя, Искать их ехал из Берлина И здесь в Москве нашел тебя. П. Я. Чаадаев являлся на воскресные елагинские вечера. Возвращенный из ссылки Баратынский был у Елагиных домашним человеком и целые дни проводил в задушевных беседах с другом своим старшим Киреевским. Погодин сердечно привязался к Елагиным. Молодой Хомяков читал у них первые свои произведения. Рядом с забавами и «Вавилонскою принцессою», большою шуточною пьесою (из которой отрывок о судьбе Трои, принадлежащий И. В. Киреевскому, напечатан в «Деннице» Максимовича), шло серьезное учение. Лучшие профессора университета давали уроки братьям Киреевским.
Около 1830 г. они отправились в Берлин и Мюнхен доканчивать ученое образование, и по возвращении оттуда старший Киреевский предпринял издание ежемесячного журнала «Европеец»; но, как известно, его вышло всего две книжки[58]. Тогдашнему шефу жандармов, графу Бенкендорфу, усердные ревнители указали на несколько строк, направленных якобы против немцев, и, несмотря на все хлопоты Жуковского, «Европеец» был запрещен. Жуковский огорчился до того, что перестал ходить на свою должность[59], думал совсем удалиться от двора и покорился лишь кротким настояниям императрицы Александры Федоровны. Государь[60] встретил его и милостиво приказал забыть неприятность. Это было великим событием в жизни Елагиных: молодой, высокодаровитый издатель ушел в самого себя и в печать явился уже много лет спустя, с совершенно новым умонастроением, которое нашло себе гениального борца в А. С. Хомякове и имело столь важные последствия в истории русского просвещения.
Из той поры А. П. Елагина любила вспоминать три лета, проведенные в прекрасном Ильинском (1831, 1832 и 1834 г.) и дачную жизнь свою в юсуповском селе Архангельском, где она жила среди цветов и срисовывала картины из славной княжеской галереи. Мы мало знаем подробностей о следующих двух годах ее жизни, проведенных за границею, преимущественно в Дрездене, где ходили в школу ее дети и где она, через Жуковского, сошлась с известным Людвигом Тиком. К числу ее заграничных знакомств принадлежал и славный Шеллинг, у которого сыновья ее Киреевские слушали лекции и который отличал их среди своих студентов и почитателей.
Лето 1837 года посвящено было Жуковскому. Он путешествовал тогда с своим царственным питомцем и из Калуги отпросился побывать на родине. По его просьбе съехались в Белев на свидание с ним все родственные лица и спутники его молодости. А. П. Елагина угощала его в местах, где протекло их детство, и в Белеве приготовила ему драгоценный лавровый венок (Жуковский решительно отклонил это заявление). К этому же времени относится переселение Е. А. Протасовой из Дерпта в село Бунино под Орлом, в имение ее зятя, вдовца Моейера, который пред тем оставил ректорскую должность в Дерптском университете. Екатерина Афанасьевна привезла с собою в родные места внучку от старшей своей дочери и трех внучек от А. Ф. Воейкова. На первой из них женился (1846 г.) старший Елагин, сын Авдотьи Петровны. Вся эта семья в 1840 году соединилась в Москве, куда приезжал Жуковский проститься с родными перед женитьбою своею и переселением за границу. Хомяков писал ему тогда:
За песен вдохновенных сладость, За вечно свежий ваш венец. За вашу славу, нашу радость, Спасибо вам, родной певец! В 1841 году А. П. Елагина с детьми ездила за границу навестить Жуковского и познакомиться с его женою. На обратном пути корабль их едва не потоплен был бурею, и Языков воспел их спасение в своей песне «Балтийским водам».
Три младшие сына А. П. Елагиной в это время были студентами, и дом ее снова оживился. Это был второй период ее общественно-литературной жизни. Русское умственное развитие уже раскололось тогда на два противоположные направления, но представители того и другого любили сходиться в елагинской гостиной: в хозяйке дома было что-то примиряющее, безотносительно высокое и общее людям обоих направлений. У нее бывали и менялись мыслями А. И. Тургенев, Гоголь, Хомяков, Погодин, Шевырев, Вигель, Иноземцев, Редкин, Н. Ф. Павлов, Мельгунов, М. А. Дмитриев, Крылов, Огарев, Сатин. Грановский относился к ней с отменным уважением; Герцен писал в своем дневнике в ноябре 1842 года: «Был на днях у Елагиной, матери если не Гракхов, то Киреевских. Мать чрезвычайно умная женщина, без цитат, просто и свободно». Поколение, явившееся на смену спутников ее молодости, сверстники и товарищи младших сыновей ее Валуев, Кавелин, А. Н. Попов, А. П. Ефремов, Вас. А. Панов, Стахович, отец и братья Аксаковы, братья Бакунины, Ф. В. Чижов, Ю. Ф. Самарин, князь Черкасский любили пользоваться ее беседою. Некоторые из них были нравственно ей обязаны и сохраняют о ней признательное воспоминание. В течение почти трех четвертей века она внимательно и сочувственно следила за всем, что появлялось у нас замечательного в области ума и искусства. Незадолго до ее кончины Общество любителей словесности при Московском университете предложило ей почетное членство — старушка Елагина, несмотря на свою древность, приняла предложение и сочла долгом побывать в заседании Общества. Душа ее не старела с годами, несмотря на то что в последние тридцать лет ряд дорогих ей могил последовательно умножался. 27 декабря 1844 г. умер младший сын ее, Андрей Елагин, даровитый студент Московского университета, писавший стихи; 21 марта 1846 года она во второй раз овдовела; через два года, 12 февраля 1848 г., сошла в могилу Е. А. Протасова, заступавшая ей место матери, и в том же году, 4 июля, Авдотья Петровна лишилась дочери-невесты, Елисаветы Алексеевны. В 1852 году умер Жуковский, не успев возвратиться на родину. 1856 год был особенно тяжел для А. П. Елагиной: умерли оба старшие ее сына, Иван (11 июля в Петербурге) и 25 октября на ее руках в Киреевской Слободке под Орлом несравненный Петр Васильевич: он не в силах был жить после своего друга-брата. Через три года за ними последовала их сестра. Часто повторяла она при мне слова Святого Писания: «Рахиль плачущися чад своих и не хотящи утешитися, яко не суть»[61].
Из многочисленной некогда семьи Авдотье Петровне остались только два сына. Со вторым из них, холостяком Николаем Алексеевичем, она доживала век свой. Это был человек благороднейших правил, одаренный тонким художественным вкусом, чуткий ко всему высокому. Он окружал старушку-мать всевозможными удобствами, построил для нее прекрасный дом поблизости их родного Петрищева, развел обширный сад, накупил картин, имел превосходную библиотеку. Старушка тихо доживала век, лелеянная его попечениями. Но судьба велела ей пережить и этого сына: он внезапно скончался в Белеве, где был дворянским предводителем, 11 февраля 1876 года. Тогда престарелая А. П. Елагина переехала жить к последнему своему сыну, в Дерпт, где воспитываются дети его. Там еще с лишком год гасла эта долголетняя жизнь, заботливо окруженная попечениями любящей семьи и почтительным вниманием дерптского общества. Ум и сердце все еще были бодры. В нынешнем году она собиралась провести лето у себя в Уткине; сделаны были приготовления к переезду, но силы внезапно изменили ей, и она тихо, почти без страданий, скончалась.
Погасшая на земле лампада жизни ее, прекрасным светом которой мы так долго любовались, затеплилась вечною звездою в заветных наших воспоминаниях.
В. А. Жуковский
Долбинские стихотворения
1Добрый советВ альбом В. А. Азбукину
Любовь, надежда и терпенье — На жизнь порядочный запас. Вперед, без страха, в добрый час, За все порука Провиденье. Блажен, кому вослед Она веселье в жизнь вливает, И счастье радугу являет На самой грозной туче бед. Пока заря не воссияла — Бездушен, хладен, тих Мемнон; Заря взошла — и дышит он, И радость в мраморе взыграла. Таков любви волшебный свет, Великих чувств животворитель, К делам возвышенным стремитель; Любви нет в сердце — жизни нет! Надежда с чашею отрады Нам добрый спутник — верь, но знай, Что не земля, а небо рай; Верней быть добрым без награды. Когда ж надежда улетит — Взгляни на тихое терпенье, Оно утехи обольщенье Прямою силой заменит. Лишь бы, сокровище святое, Добрóта сохранилась нам; Достоин будь — а небесам Оставь на волю остальное. 2Записочка в Москву к трем сестрицам Скажите, милые сестрицы, Доехали ль, здоровы ль вы, И обгорелые столицы Сочли ли дымные главы? По Туле много ли гуляли? Все те же ль там — завод, ряды, И все ли там пересчитали Вы наших прежних лет следы? Покрытая пожарным прахом, Москва, разбросанный скелет, Вам душу охладила ль страхом; А в Туле прах минувших лет Не возродил ли вспоминанья О том, что было в оны дни, Когда вам юность лишь одни Пленительные обещанья Давала на далекий путь? Призвав неопытность в поруку, Тогда, подав надежде руку, Не мнили мы, чтоб обмануть Могла сопутница крылата, Но время опыт привело, И многих, многих благ утрата Велит сквозь темное стекло Смотреть на счастие земное, Чтобы сияние живое Его пленительных лучей Нам вовсе глаз не заслепило… Друзья, что верно в жизни сей? Что просто, но что сердцу мило, Собрав поближе в малый круг (Чтоб взор наш мог окинуть вдруг), Мечты уступим лишь начавшим Идти дорогою земной И жребия не испытавшим, Для них надежда — сон златой, А нам будь в пользу пробужденье. И мы, не мысля больше вдаль, Терпеньем подсластим печаль, Веселью верой в Провиденье Неизменяемость дадим. Сей день покоем озлатим, Красою мыслей и желаний И прелестью полезных дел, Чтоб на неведомый предел Сокровище воспоминаний (Прекрасной жизни зрелый плод) Нам вынесть из жилища праха И зреть открытый нам без страха Страны обетованной вход. 3Расписка Маши[62] Что ни пошлет судьба, все пополам! Без робости, дорогою одною, В душе добро и вера к небесам, Идти тебе вперед, нам за тобою! Лишь вместе бы, лишь только б заодно, Лишь в час один, одна бы нам могила! Что, впрочем, здесь ни встретим — все равно! Я в том за всех и руку приложила. 4В альбом баронессе Елене Ивановне Черкасовой Где искренность встречать выходит на крыльцо И вместе с дружбой угощает, Где все, что говорит лицо, И сердце молча повторяет, Где за большим семейственным столом Сидит веселая свобода И где, подчас, когда нахмурится погода, Перед блестящим камельком, В непринужденности живого разговора Позволено дойти до спора — Зашедши в уголок такой, Я смело говорю, что я зашел домой. 5К А. А. Плещееву Ну, как же вздумал ты, дурак, Что я забыл тебя, о рожа! Такая мысль весьма похожа На тот кудрявый буерак, Который, или нет, в котором, Иль нет опять, а на котором… Но мы оставим буерак, А лучше, не хитря, докажем, То есть простою прозой скажем, Что сам кругом ты виноват, Что ты писать и сам не хват; Что неписанье и забвенье Так точно то же и одно, Как горький уксус и вино, Как вонь и сладкое куренье. И как же мне тебя забыть? Ты не боишься белой книги! Итак, оставь свои интриги И не изволь меня рядить В шуты пред дружбою священной. Скажу тебе, что я один, То есть, что я уединенно И не для собственных причин Живу в соседстве от Белева Под покровительством Гринева, То есть, что мне своих детей Моя хозяйка поручила И их не оставлять просила, И что честнóе слово ей Я дал и верно исполняю, А без того бы, друг мой, знаю, Давно бы был я уж в Черни. Мои уединенны дни Довольно сладко протекают. Меня и музы посещают, И Аполлон доволен мной, И под перстом моим налой Трещит — и план и мысли есть, И мне осталось лишь присесть Да и писать к царю посланье. Жди славного, мой милый друг, И не обманет ожиданье. Присыпало все к сердцу вдруг. И наперед я в восхищенье Предчувствую то наслажденье, С каким без лести в простоте Я буду говорить стихами О той небесной красоте, Которая в венце пред нами, А ты меня благослови, Но, ради Бога, оживи О Гришином выздоровленье Прекрасной вестию скорей, А то растает вдохновенье, Простите. Ниночке моей Любовь, и дружба, и почтенье, Прошу отдать их не деля, А Губареву — киселя! 6Два посланияК кн. Вяземскому и В. Л. Пушкину
IМилостивый государь Василий Львович и ваше сиятельство князь Петр Андреевич!
Вот прямо одолжили, Друзья! Вы и меня стихи писать взманили. Посланья ваши — в добрый час сказать, В худой же помолчать — Прекрасные, и вам их грации внушили. Но вы желаете херов, И я хоть тысячу начеркать их готов, Но только с тем, чтобы в зоилы И самозванцы-судии Меня не завели мои Перо, бумага и чернилы. Послушай, Пушкин-друг, твой слог отменно чист, Грамматика тебя угодником считает, И никогда твой слог не ковыляет — Но кажется, что ты подчас многоречист, Что стихотворный жар твой мог бы быть живее, А выражения короче и сильнее. Еще же есть и то, что ты, мой друг, подчас Предмет свой забываешь. Твое «посланье» в том живой пример для нас[63]. Вначале ты завистникам пеняешь: «Зоилы жить нам не дают! — Так пишешь ты. — При них немеет дарованье, От их гонения один певцу приют — молчанье». Потом ты говоришь: «И я любил писать, Против нелепости глупцов вооружался, Но гений мой и гнев напрасно истощался: Не мог безумцев я унять, Скорее бороды их оды вырастают, И бритву критики лишь только притупляют; Итак, пришлось молчать». Теперь скажи ж мне, что причиною молчанья Должно быть для певца? Гоненья ль зависти, или иносказанья, Иль оды пачкунов без смысла, без конца? Но тут и все погрешности посланья; На нем лишь пятнышко одно, А не пятно. Рассказ твой очень мил, он, кстати, легок, ясен, Конец прекрасен; Воображение мое он так кольнул, Что я, перед собой уж всех вас видя в сборе, Разинул рот, чтобы в гремящем вашем хоре Веселию кричать: ура! и протянул Уж руку, не найду ль волшебного бокала. Но, ах, моя рука поймала Лишь друга юности и всяких лет, А вас, моих друзей, вина и счастья, нет! Теперь ты, Вяземский, бесценный мой поэт. Перед судилище явись с твоим «посланьем»[64]. Мой друг, твои стихи блистают дарованьем, Как дневный свет. Характер в слоге твой есть, точность выраженья, Искусство — простоту с убранством соглашать, Что должно в двух словах, то в двух словах сказать И красками воображенья Простую мысль для чувства рисовать. К чему ж тебя твой дар влечет — еще не знаю, Но уверяю, Что Фебова печать на всех твоих стихах. Ты в песне с легкостью порхаешь на цветах, Ты Рифмина убить способен эпиграммой, Но и высокое тебе не высоко, Воображение с тобою не упрямо, И для тебя летать за ним легко По высотам и по лугам Парнаса. Пиши — тогда скажу точней, какой твой род; Но сомневаюся, чтоб лень, хромой урод, Которая живет не для веков, для часа. Тебе за «песенку» перелететь дала, А много-много за «посланье». Но, кстати, о посланье: О нем ведь, кажется, вначале речь была. Послание твое — малютка, но прекрасно, И все в нем коротко да ясно. «У каждого свой вкус, свой суд и голос свой!» Прелестный стих и точно твой. «Язык их — брань, искусство — Пристрастьем заглушать священной правды чувство, А демон зависти — их мрачный Аполлон!» Вот сила с точностью и скромной простотою. Последний стих — огонь, над трепетной толпою Глупцов, как метеор ужасный, светит он. Но, друг, не правда ли, что здесь твое потомство Не к смыслу привело, а к рифме вероломство. Скажи, кто этому словцу отец и мать? Известно: девственная вера И буйственный глагол — ломать. Смотри же, ни в одних стихах твоих примера Такой ошибки нет. Вопрос: О ком ты говоришь в посланье? О глупых судиях, которых толкованье Лишь косо потому, что их рассудок кос. Где ж вероломство тут? Оно лишь там бывает, Где на доверенность прекрасную души Предательством злодей коварный отвечает. Хоть тысячу зоил пасквилей напиши, Не вероломным свет хулителя признает, А злым завистником иль попросту глупцом. Позволь же заклеймить хером Твое мне вероломство. «Не трогай! (ты кричишь) я вижу, ты хитрец; Ты в этой тяжбе сам судья и сам истец; Ты из моих стихов потомство В свои стихи отмежевал Да в подтверждение из Фебова закона Еще и добрую статейку приискал. Не тронь! иль к самому престолу Аполлона Я с апелляцией пойду И в миг с тобой процесс за рифму заведу!» Мой друг, не горячись, отдай мне вероломство; Грабитель ты, не я, И ум — правдивый судия Не на твое, а на мое потомство. Ему быть рифмой дан приказ, А Феб уж подписал и именной указ. Поверь, я стою не укора, А похвалы. Вот доказательство: «Как волны от скалы, Оно несется вспять!» — такой стишок — умора. А следующий стих, блистательный на взгляд: «Что век зоила — день! век гения — потомство!» — Есть лишь бессмыслицы обманчивый наряд, Есть настоящее рассудка вероломство. Сначала обольстил и мой рассудок он; Но… с нами буди Аполлон! И словом, как глупец надменный, На высоту честей фортуной вознесенный, Забыв свой низкий род, Дивит других глупцов богатством и чинами, Так точно этот стих-урод Дивит невежество парадными словами; Но мигом может вкус обманщика сразить. Сказав, рассудку в подтвержденье: «Нельзя потомству веком быть!» Но станется и то, что и мое решенье Своим «быть по сему» Скрепить бог Пинда не решится; Да, признаюсь, и сам я рад бы ошибиться: Люблю я этот стих наперекор уму. Еще одно пустое замечанье: «Укрывшихся веков» — нам укрываться страх Велит, а страха нет в веках, — Итак, «укрывшихся» — в изгнанье. «Не ведает врагов» — не знает о врагах. Так точность строгая писать повелевает И муза точности закон принять должна, Но лучше самого спроси Карамзина: Кого не ведает или о ком не знает, По самой точности точней он должен знать. Вот все, что о твоем посланье, Прелестный мой поэт, я мог тебе сказать. Чур, не пенять на доброе желанье; Когда ж ошибся я, беды в ошибке нет — Прочти и сделай замечанье. А в заключение обоим вам совет: «Когда завистников свести с ума хотите И вытащить глупцов из тьмы на белый свет — Пишите!» II Preambule
На этой почте все в стихах, А низкой прозою ни слова. Вот два посланья вам — обнова, Которую для муз скроил я второпях. Одно из них для вас, а не для света: В нем просто критика и запросто одета В простой, нестихотворный слог. Другим я отвечать хотел вам на «посланья», В надежде заслужить рукоплесканья От всех, кому знаком парнасский бог, Но вижу, что меня попутала поспешность; В моем послании великая погрешность: Слог правилен и чист, но в этом славы нет; При вас, друзья, писать нечистым слогом стыдно. Но связи в нем не видно, А видно, что спешил поэт; Нет в мыслях полноты и нет соединенья, А кое-где есть повторенья. Но так и быть, «Бедой своей ума нам можно прикупить!» Так Дмитриев, пророк и вкуса, и Парнаса, Сказал давно, И аксиомой быть для нас теперь должно: «1. Что в час сотворено, То не живет и часа. 2. Лишь то, что писано с трудом, читать легко. 3. Кто хочет вдруг замчаться далеко, Тот в хлопотах умчит и глупость за собою. 4. Спеши, не торопясь, но твердою стопою, И ни на шаг вперед, Покуда тем, что есть, не сделался довольным, Пока назад смотреть не можешь с духом вольным, Иначе от задов переднее умрет Или напишутся одни иносказанья»[65]. Простите. Ваши же «посланья» Оставлю у себя, чтобы друзьям прочесть, У вас их список есть; К тому же Вяземский велит жить осторожно: Он у меня свои стихи безбожно, На время выпросив, на вечность удержал, Прислать их обещал, Но все не присылает, Когда ж пришлет, Об этом знает тот, Кто будущее знает. Милостивые государи, имею честь пребыть вашим покорнейшим слугою. В. Жуковский. 7Записка к баронессе Черкасовой И я прекрасное имею письмецо От нашей долбинской Фелицы. Приписывают в нем и две ее сестрицы; Ее же самое в лицо Не прежде середы увидеть уповаю; Итак, одним пораньше днем В володьковский эдем Во вторник быть располагаю — Обедать, ночевать, Чтоб в середу обнять Свою летунью всем собором И ей навстречу хором «Благословен грядый» сказать. Мои цыпляточки с Натальею-наседкой Благодарят от сердца вас За то, что помните об них, то есть об нас. Своею долбинскою клеткой (Для рифмы клетка здесь) весьма довольны мы: Без всякой суетной чумы Живем да припеваем. Детята учатся, подчас шалят, А мы их унимаем, Но сами не умней ребят. По крайней мере, я — меж рифмами возиться И над мечтой, Как над задачею, трудиться… Но просим извинить: кто в праве похвалиться, Что он мечте не жертвует собой? Все здесь мечта — вся разница в названье, Мечта — веселье, мечта — страданье, Мечта и красота; И всяк мечту зовет, как Дон Кихот принцессу, Но что володьковскую баронессу Я всей душой люблю… вот это не мечта. P.S. Во вторник ввечеру Я буду (если не умру Иль не поссорюсь с Аполлоном) Читать вам погребальным тоном, Как ведьму черт унес[66], И напугаю вас до слез. 8Ноябрь Ноябрь, зимы посол, подчас лихой старик И очень страшный в гневе, Но милостивый к нам, напудрил свой парик И вас уже встречать готовится в Белеве; Уж в Долбине давно, В двойное мы смотря окно На обнаженную природу, Молились, чтоб седой Борей Прислал к нам поскорей Сестру свою метель и беглую бы воду В оковы льдяные сковал; Борей услышал наш молебен: уж крошится На землю мелкий снег с небес, Ощипанный белеет лес, Прозрачная река уж боле не струится, И, растопорщивши оглобли, сани ждут, Когда их запрягут. Иному будет жаль дней ясных, А я жду не дождусь холодных и ненастных. Милей мне светлого природы мрачный вид! Пусть вьюга на поле кипит И снег в нас шапками бросает, Пускай нас за носы хватает Мороз, зимы сердитой кум, Сквозь страшный вихрей шум Мне голос сладостный взывает: «Увидишь скоро их! сей час недалеко! И будет на душе легко!» Ах! то знакомый глас надежды неизменной!.. Как часто вьюгою несчастья окруженной, С дороги сбившися, пришлец земной, Пути не видя пред собой (Передний путь во мгле, покрыт обратный мглой), Робеет, света ждет, дождется ли — не знает И в нетерпеньи унывает… И вдруг… надежды глас!.. душа ободрена! Стал веселее мрак ужасный, И уж незримая дорога не страшна!.. Он верит, что она проложена Вождем всезнающим и к куще безопасной, И с милым ангелом-надеждой он идет И, не дойдя еще, уж счастлив ожиданьем Того, что в пристани обетованной ждет! Так для меня своим волшебным обещаньем Надежда и зиме красу весны дает! О! жизнь моя верна, и цель моя прекрасна, И неизвестность мне нимало не ужасна, Когда все милое со мной!.. Но вот и утро встало! О радость! на земле из снега одеяло! Друзья, домой! 9Послание к А. А. Воейковой Сашка, Сашка! Вот тебе бумажка, Сегодня шестое ноября, И я, тебя бумажкою даря, Говорю тебе: здравствуй, А ты скажи мне: благодарствуй. И желаю тебе всякого благополучия, Как в губернии маркиза Паулучия[67], Так и во всякой другой губернии и уезде, Как по приезде, так и по отъезде, Избави тебя Бог от Грибовского, А люби и почитай господина Жуковского. 10К князю П. А. ВяземскомуОтвет на его послание к друзьям
Ты, Вяземский, хитрец, хотя ты и поэт! Проблему, что в тебе ни крошки дара нет, Ты вздумал доказать посланьем, В котором на беду стих каждый заклеймен Высоким дарованьем. Притворство в сторону! знай, друг, что осужден Ты своенравными богами На свете жить и умереть с стихами, Так точно, как орел над тучами летать, Как благородный конь кипеть пред знаменами, Как роза на лугу весной благоухать. Сноси ж без ропота богов определенье, Не мысли почитать успех за обольщенье И содрогаться от похвал. Хвала друзей — поэту вдохновенье, Хвала невежд — бряцающий кимвал. Страшися, мой певец, не смелости, но лени. Под маской робости не скроешь ты свой дар, И тлеющий в твоей груди священный жар Сильнее, чем друзей и похвалы и пени. Пиши, когда писать внушает Аполлон; К святилищу, где скрыт его незримый трон, Известно нам, ведут бесчисленны дороги, Прямая же одна; И только тех очам она, мой друг, видна, Которых колыбель парнасским лавром боги Благоволили в час рожденья осенить. На славном сем пути певца встречает гений, И, весел посреди божественных явлений, Он с беззаботностью младенческой идет, Куда рукой неодолимой. Невидимый толпе, его лишь сердцу зримый Крылатый проводник влечет. Блажен, когда, ступив на путь, он за собою Покинул гордости угрюмой суеты И славолюбия убийственны мечты. Тогда с свободною и ясною душою Наследие свое, великолепный свет, Он быстро на крылах могучих облетает И, вдохновенный, восклицает, Повсюду зря красу и благо: «Я поэт!» Но горе, горе тем, на коих эвмениды, За преступленья их отцов, Наслали Фурию стихов; Для них страшилища и Феб, и аониды, И визг карающих свистков Во сне и наяву их робкий слух терзает, Их жребий — петь назло суровых к ним судей: Чем громозвучней смех, тем струны их звучней, И лира наконец к перстам их прирастает, До Леты гонит их свирепый Аполлон, Но и забвения река их не спасает, И на брегу ее сквозь тяжкий смерти сон Их тени борются с бесплотными свистками. Но, друг, не для тебя сей бедственный удел, Природой научен, ты верный путь обрел. Летай неробкими перстами По очарованным струнам И музы не страшись! В нерукотворный храм Стезей цветущею, но скрытою от света Она ведет поэта. Лишь бы любовью красоты И славой чистою душа в нас пламенела, Лишь бы, минутное отринув, в высоты Она к бессмертному летела — И муза счастия богиней будет нам. Пускай слепцы ползут по праху к похвалам, Венцов презренных ищут в прахе И, славу позабыв, бледнеют в низком страхе, Чтобы прелестница-хвала, Как облако, из их объятий не ушла. Им вечно не узнать тех чистых наслаждений, Которые дает нам бескорыстный гений, Природы властелин, Парящий посреди безбрежного пучин, Красы верховной созерцатель И в чудном мире сем чудесного создатель. Мой друг, святых добра законов толкователь, Поэт на свете сем — всех добрых семьянин И сладкою мечтой потомства оживленной… О, нет! потомство не мечта! Не мни, чтоб для меня в дали его священной Одних лишь почестей блистала суета, Пускай правдивый суд потомством раздается — Ему внимать наш прах во гробе не проснется, И не достигнет он к бесчувственным костям. Потомство говорит, мой друг, одним гробам; Хвалы ж его в гробах почиющим невнятны, Но в жизни мысль об нем нам спутник благодатный, Надежда сердцем жить в веках, Надежда сладкая она, не заблужденье, Пускай покроет лиру прах — В сем прахе не умолкнет пенье Душой бессмертной полных струн. Наш гений будет, вечно юн, Неутомимыми крылами Парить над дряхлыми племен и царств гробами; И будет пламень, в нас горевший, согревать Жар славы, благости и смелых помышлений В сердцах грядущих поколений; Сих уз ни Крон, ни смерть не властны разорвать: Пускай, пускай придет пустынный ветр свистать Над нашею с землей сравнявшейся могилой — Что счастием для нас в минутной жизни было, То будет счастием для близких нам сердец. И долго после нас грядущих лет певец От лиры воспылает нашей, Внимая умиленно ей, Страдалец подойдет смелей К своей ужасной, горькой чаше И волю Промысла, смирясь, благословит; Сын славы закипит, Ее послышав, бранью И праздный меч сожмет нетерпеливой дланью. Давно в развалинах Сабинский уголок, И веки уж над ним толпою пролетели, Но струны Флакковы еще не онемели; И, мнится, не забыл их звука тот поток С одушевленными струями, Еще шумящий там, где дружными ветвями В кудрявые венцы сплелися древеса. Там под вечер, когда невидимо роса С роскошной свежестью на землю упадает И мирты спящие Селена осребряет, Дриад стыдливых хоровод Кружится по цветам, и тень их пролетает По зыбкому зерцалу вод; Нередко в тихий час, как солнце на закате Лиет румяный блеск на море вдалеке И мирты темные дрожат при ветерке, На ярком отражаясь злате, — Вдруг разливается как будто тихий звон, И ветерок, и струй журчанье утихает — Как бы незримый Аполлон Полетом легким пролетает — И путник, погружен в унылость, слышит глас «О смертный, жизнь стрелою мчится, Лови, лови летящий час: Он, улетев, не воротится». 11Завоевателям Где всемогущие владыки, Опустошители земли? Их повелительные лики Смирились в гробовой пыли; И мир надменных забывает, И время с их гробов стирает Последний титул их и след, Слова ничтожные: их нет! 12Смерть То сказано глупцом и принято глупцами, Что будто смерть для нас творит ужасный свет. Пока на свете мы, она еще не с нами, Когда ж пришла она, то нас на свете нет. 13Что такое закон? Закон — на улице натянутый канат, Чтоб останавливать прохожих средь дороги, Иль их сворачивать назад, Или им путать ноги. Но что ж? Напрасный труд! никто назад нейдет, Никто и подождать не хочет; Кто ростом мал, тот вниз проскочит, А кто велик — перешагнет. 14К БукильонуУправляющему Плещеева
De Bouquillon Je vais chanter la fête; Je creuse donc ma tête, Mais je me sens trop bête Pour celebrer la fête De Bouquillon. Cher Bouquillon, Je suis trop témeraire, Je devrais bien me taire; Mais comment ne pas braire, Que la fête m'est chère, Cher Bouquillon. Pour Bouquillon Invocons done la rime! Et grimpons sur la cime De l'Olympe sublime. La muse nous anime Pour Bouquillon. О Bouquillon! Ce jour qui va paraitre, Il t'a vu déjà naître, Mais il me fait connaitre Que tu n'es plus à naître, О Bouquillon! Par Bouquillon S'embellit la nature! Son âme est bon et pure, Je dis sans imposture, Je l'aime, et je le jure Par Bouquillon[68] 15Ему жеОтрывок
Был на свете Букильон И поэт Жуковский, Букильону снился сон Про пожар московский. Видел также он во сне, Что Пожарский на коне Ехал по Покровской. О ужасный, грозный сон! Знать, перед кручиной! Вот проснулся Букильон, Чистит зубы хиной. Пробудился и поэт И скорехонько одет Он в тулуп овчинной… 16Записка к Свечину Извольте, мой полковник, ведать, Что в завтрашний субботний день Я буду лично к вам обедать, Теперь же недосуг. Не лень, А Феб Зевесович мешает… Но буду я не ночевать, А до вечерни поболтать, Да выкурить две трубки. Да подсластить коньяком губки, Да сотню прочитать Кое-каких стишонок, Чтоб мог до утра без просонок Полковник спать.
