Помоги проекту - поделись книгой:
— Комендант порта капитан второго ранга Горзон-Стальский. — Опустив руку, добавил: — Лев Авраамович, если угодно.
Предъявив коменданту документы, полковник Наумов выразил уверенность, что они найдут доброе начало для согласованной работы.
— Меня, с вашего позволения, больше удовлетворил бы добрый конец, — улыбнулся комендант и уже серьезно сказал: — Все, что от меня зависит, сделаю, но от меня ни-че-го не зависит.
— Как вас понять?
— Складские работники, рабочие роты и даже караульное подразделение мне не подчинены, а порядок требуют с меня — до такого не додумается даже одесский раввин.
— Вы скромничаете, Лев Авраамович, права коменданта вполне достаточно, чтобы навести здесь порядок. Я вам помогу в этом.
— Любопытно, как можно устранить беспорядок, когда в основе его лежат противоречивые приказы свыше? — усмехнувшись, сказал комендант и тут же поправился: — Приказы, разумеется, не исключают проявление инициативы подчиненных, и мы, конечно, с благодарностью примем вашу, господин полковник, помощь.
— Посмотрите на расстановку подвод, — Наумов указал на площадку. — Теряется много времени на то, чтобы убрать груженые, а на их место подать другие. Мешает этому противоположный ряд штабелей. А эти два штабеля будто умышленно сложены здесь, чтобы создать «пробку». И никто не подумал убрать их, хотя для этого требуется всего час времени. Странно, очень странно.
— Так точно, странно, господин полковник, — пробормотал капитан Верба, — недосмотрели. Но не извольте беспокоиться, я их, скотов тупорылых, научу работать.
Наумов не обратил внимания на слова капитана и посоветовал коменданту:
— Необходимо открыть запасные ворота, сделать их выездными, а на прилегающих улицах установить строгое регулирование движения.
Вместе они прошлись по пристани, наметили магистраль, посты регулирования и места для штабелей по габаритам и весу грузов.
Горзон-Стальский внимательно слушал, согласно кивал головой, поддакивал. Его односложное: «Совершенно пр-равильно» звучало как горькая ирония.
— Для выполнения вашего предложения, — вздохнул он, — надо установить дополнительный круглосуточный пост у выездных ворот. А я только что получил приказ — сократить численность караульной роты еще на двадцать процентов за счет годных к строевой службе, коих откомандировать в действующие части. Это четвертое сокращение.
— Я поставлю вопрос о восполнении караульной роты за счет команд слабосильных и выздоравливающих.
Горзон-Стальский поднял очи в гору и на церковный манер произнес:
— Да ниспошлет нам владыка благодать свою-у и поможет в делах мирски-их. — Но, встретившись с осуждающим взглядом полковника, приложил руку к груди и извиняющимся тоном сказал: — Разве я против умных распоряжений… Если так надо — пожалуйста.
— Завтра к вечеру указания генерала Домосоенова должны быть выполнены, — строго сказал Наумов. — Я вас больше не задерживаю, господин капитан, — кивнул он Вербе.
Наумов попрощался было с комендантом порта и направился к проходной, но тут увидел строй солдат.
— Куда они так рано? — спросил он, глянув на часы.
— На обед. Первая смена начинает работу перед восходом солнца, — ответил комендант.
Послышалась команда унтер-офицера:
— Смир-рр-но! Равнение на-пра-во!
Наумов недовольно махнул: «Вольно!» Внимательно осмотрев строй, снова заметил молодого веснушчатого паренька. «Да, без сомнения, это он».
— Скажите, Лев Авраамович, — спросил Наумов, — эти солдаты здесь потеряли воинский вид и боевую доблесть или прибыли такими?
— В основном это пленные красноармейцы. Кому не доверяют оружия, направляются в рабочие подразделения.
— Честь имею.
Наумов медленно шел по Приморскому бульвару. Его взволновала встреча с молодым солдатом.
Как специальный корреспондент английской газеты «Дейли миррор» Ринг Дайвер Наумов ехал в международном вагоне. На станции Кавказская железнодорожники обнаружили какую-то поломку и отцепили вагон. Наумову пришлось перейти в общий, битком набитый мешочниками, спекулянтами и иным серым людом. Он кое-как отыскал себе место.
На полустанке в вагон вошли два красноармейца. Совсем еще молодой паренек с бледным, густо усыпанным веснушками лицом привалился спиной к перегородке и, уставившись в окно, отрешенно замер.
Старший, с обветренным скуластым лицом, был взбешен и, энергично жестикулируя, кого-то громко поносил.
Из потока слов можно было понять, что где-то тут недалеко бандиты напали на хутор и порубали клинками всех красноармейцев подвижного агитпункта. Жителей хутора угнали в степь, а хаты сожгли.
— Сами-то, родимые, отбились али как? — спросила щупленькая старушка, сжимавшая узел на коленях.
Ее тихий и робкий голос повлиял на красноармейца неожиданным образом. Он устало повернулся к ней и осевшим голосом сказал:
— Нет, маманя, мы ездили в Кавказскую по делам. А вернулись — кровь да дым, трупы да головешки.
Старушка заохала, закрестилась и зашептала молитву.
Ночью вагон наполнился разноголосицей храпов и стонов, сопений и всхлипываний. Пахло потом, прелыми ноговицами, перегаром самогона и дымом махры.
Павел всю ночь не спал. Не сомкнули глаз и красноармейцы.
А утром перед Невинномысском раздались один за другим два орудийных выстрела. Состав резко остановился. Послышался протяжный свисток паровоза.
В вагоне поднялась паника. Громко заплакали дети. У выхода началась давка. Но вот, перекрывая крики, ругань, плач, зазвучал голос вчерашнего скуластого красноармейца:
— Спокойно, товарищи! У кого есть оружие — ко мне!
Несколько человек, отчаянно работая руками и плечами, уже пробивались к нему. Красноармеец стоял одной ногой на боковом сиденье, рукой упирался в верхнюю полку, а в правой держал наган. Увидев, что пробиться к нему не так просто, он крикнул:
— Вылезайте через окна с правой стороны!
Наумов остался в купе. В открытые окна он видел, как, высыпав из вагонов, люди бросились к ближнему лесу, а из-за холма появилась конная лава — с гиком, свистом, блеском клинков.
— Беречь патроны! Огонь вести прицельно! — командовал красноармеец.
Стрелять, однако, было невозможно. Охваченная ужасом, ревущая толпа хлынула обратно к вагонам и заслонила атакующих всадников.
Ворвавшись в вагоны, бандиты набросились на вещи пассажиров. Слышались властные окрики:
— Стоять!.. Не шевелись!.. Оружие, оружие, болван, ищи!
Перед Наумовым остановился офицер в изрядно поношенной форме. Его взгляд скользнул по английскому костюму и сугубо партикулярным штиблетам.
— Кто такой? — резко спросил он.
Павел неторопливо вынул коробку папирос «Дюбек» и, раскрыв ее, сказал по-английски:
— Please cigarette! We say: «Smoke to understand another better»[5] — и добавил по-русски, протягивая папиросы: — Я есть корреспондент английская газета «Дейли миррор» в России. Курит, по-жа-луй-ста.
— Благодарю, я доложу о вас командиру. Побудьте здесь, — сказал он миролюбиво и прошел дальше по вагону. — А ну, Грива, — послышался его голос, — сбегай быстро к полковнику Чапеге и доложи, что здесь объявилась заморская птица, английский корреспондент.
— Так давай я его мигом доставлю к полковнику, — предложил Грива.
— А ну, быстро, степным наметом!
В окно Павел видел, как вооруженные пассажиры, сгруппировавшись, организованно отходили к балке, вдоль которой тянулся густой кустарник. Их никто не преследовал и даже не обстреливал. Это казалось подозрительным… «Хотя бы они успели скрыться…»
Вскоре в купе стремительно вошел молодой полковник в плотно облегающей черной черкеске. Весь его облик — и аккуратно уложенные волосы, и точно скопированная николаевская бородка, жесты и поза говорили о желании произвести впечатление.
— С кем имею честь? — сухо спросил он.
Наумов погасил папиросу и достал из жилета документы: заграничный паспорт и гербовую бумагу, в которой было сказано, что предъявителю сего, корреспонденту лондонской газеты «Дейли миррор» Рингу Дайверу, разрешается беспрепятственно передвигаться на всех видах транспорта по дорогам РСФСР, а всем представителям ревкомов, начальникам станций и других организаций предписывается всячески содействовать… и так далее.
— Куда и с какой целью направляетесь? — спросил полковник Чапега, возвращая документы.
— По заданию газеты я доложен побывать в Грузии и собрать материал для очерка о новом государственном образовании. На этой же неделе предполагаю из Батума проехать в Крым. Мне кажется, что там, под прикрытием союзного флота, складывается карликовое, но вполне суверенное русское государство. Это будет сенсационный материал.
В глазах полковника мелькнула заинтересованность, но через мгновение взгляд его скользнул мимо, будто он разговаривал с кем-то за спиной корреспондента.
— А что, если я вас приглашу побывать в живописных предгорьях Северного Кавказа? Ведь может оказаться, что именно здесь вы получите более интересный и важный материал для своей газеты, чем в Грузии или в Крыму.
Неожиданно в купе ворвался коренастый есаул.
— Господин полковник, — доложил он, — отряд комиссаров, отступивший к балке, нарвался на нашу засаду. Убитых — двадцать один, пленных — шесть. Оружие взято: винтовок — десять, наганов — двадцать три, патронов — пятьдесят. В поезде оружие и боеприпасы не обнаружены. Все ценное…
— Молчать, болван! — оборвал Чапега доклад есаула и, отдав корреспонденту честь, на ходу сказал: — Я вас не задерживаю, господин Дайвер. Доброго пути.
К вагону подвели пленных. Среди них были и те красноармейцы, которых Павел видел ночью; пожилой, с обветренным морщинистым широкоскулым лицом, был ранен. Его вел под руки белобрысый юнец с бледным веснушчатым лицом.
Неожиданно один из пленных, шедших сзади, рванулся к коню, повод которого был наброшен на шею, а хозяин прикуривал цигарку. Он сильно ударил бандита сзади по голове и ловко на казачий манер, вскочил в седло. Стоящий рядом казак вскинул винтовку и выстрелил. Пленный медленно ткнулся в гриву и рухнул на землю.
Парнишка закрыл рукой глаза.
Широкоскулый красноармеец поднял голову, оттолкнул поддерживающего товарища и сделал несколько шагов к Чапеге.
— Господин полковник, — тихо, но жестко сказал он, — я преклоняюсь перед вашей силой. Я никогда не был… — по его горлу прокатился ком, и он не договорил.
— Дядя Иннокентий, что это вы?.. Как же это?..
В голосе юноши слышались боль и растерянность.
Чапега был явно доволен. Налицо поучительное противопоставление: сопротивление — смерть, покорность — помилование.
Раненый красноармеец сделал еще несколько неуверенных шагов и, споткнувшись о камень, расслабленно припал на колено. Но в следующее мгновение он упруго вскочил и с огромной силой метнул камень в Чапегу. Полковник успел увернуться, он внимательно следил за красноармейцем. Камень угодил в есаула, стоявшего за его спиной. Раздался глухой стон.
Наумов невольно посмотрел на паренька. Тот стоял ровно, чуть приподняв подбородок, будто его только что наградили орденом.
Пленных связали и бросили в повозку. Ее окружили всадники.
Полковнику подали пролетку. Стройные рыжие кони рванули, пролетка мягко осела на рессорах и плавно закачалась по полевой дороге. Далеко впереди маячили дозорные, а за пролеткой размеренным шагом шла сотня всадников…
Вспомнив этот эпизод, Наумов подумал: «Один пошел на отчаянный, но безнадежный риск. Знал, что его ждет смерть, но решился. Другой тоже шел на верную смерть. Да, этот Иннокентий — настоящий солдат революции. И его юный друг не мог оказаться здесь по доброй воле. Пожалуй, стоит взять его ординарцем и присмотреться».
Почти в это же время молодой солдат, заинтересовавший Наумова, стоял перед Иваном Ивановичем Шаховым, который вполголоса ему говорил:
— Присмотрись-ка, Сашок, к Рекову. Слышал я, как он себе под нос офицерье ротное всякими густотертыми словами поносил. А вчерась, будто ненароком, ящик с патронами в море обронил. Внимаешь? Приобщить его к нам надо.
— Хорошо, дядя Иван. Мы только тем и занимаемся, что приобщаем. Пора бы и к делу переходить, к настоящему делу! На то мы подпольная организация.
Шахов заправил под фуражку слипшиеся от пота и грязи седины, недовольно глянул на Сашу:
— Сначала надобно покрепче сорганизоваться, надежных людей привлечь — это тоже, брат, часть нашей работы. А действовать, как сам понимаешь, будем сообща, с городским подпольным центром, чтобы не получилось как у рака, лебедя и щуки. Внимаешь?
В знак согласия Саша кивнул головой.
— Ну, вот и ладно. Каждым пальцем в отдельности больно не ударишь, кулаком надобно. У руки и замах поболе. Пока задание такое: продолжать накапливать оружие и боеприпасы.
— В яму под старой фелюгой, дядя Иван, уже ничего не войдет. Да и нельзя в одном месте все складывать.
— Верно говоришь. Вот и подбери новый тайник.
Над крутыми отрогами Яйлы уже занималась заря, когда Кирилыч поднялся по узкому неглубокому ущелью на перевал Байдарские ворота. Еще издали он заметил солдата, сидящего у окна жилого помещения, пристроенного к арочным воротам.
Едва телега поднялась на перевал, солдат встал и поднял руку:
— Стой! Предъяви пропуск!
— Здрам желам, господин солдат, — шутливо приветствовал Кирилыч и полез в карман за документами. — Вот, пожалста, сынок.
— Ты мне не сынкуй и енти фальшивки не суй. Давай натуральный пропуск, — отмахнулся солдат от поданных ему документов и решительно полез в багаж, уложенный на заднем сиденье.
Увидев два ящика французского коньяка, красную головку сыра, колбасу и другую снедь, солдат оживился и крякнул, будто ворон каркнул перед тем, как свершить воровское дело. Кирилыч мгновенно уловил опасность и решительно схватил протянутую руку.
— Не гневи, солдатушка, господа бога. Не бери греха на душу.
Солдат вырвал руку, погрозил кулаком и нравоучительно сказал:
— Богом коришь? А ты лучше помозгуй, почему антихристы нашей кровью земли кропят и богу позор творят? А что бог?.. Видать, занемог! — И ловко выхватил из ящика две бутылки коньяка и круг колбасы.
Поделиться книгой: