Аделаида Брауншвейгская, принцесса Саксонская

— А вы знаете, отчего так происходит? — спросил Фридрих.

— Я пытаюсь это понять.

— Дело в том, — начал принц, — что политические принципы всегда противоречат морали и религии. К несчастью, отсюда следует, что правитель, обязанный проводить политику во благо своих подданных, бывает вынужден нарушать законы чести, соблюдение коих также, бесспорно, способствует счастью народов. Правление Генриха дает яркий пример сего противоречия. Расставшись с женой, дочерью маркиза Феррарского, не сумевшей родить ему ребенка, он возит с собой любовниц, нанося, таким образом, вопиющее оскорбление нравственности. Однако одна из любовниц наверняка подарит ему наследника, дабы тот обеспечил его дому власть в империи и, как следствие, счастье подвластных ему народов. Итак, с одной стороны, вы видите, что мораль, без сомнения, противоречит политике. С другой стороны, посадив на святой престол собственного Папу взамен избранного церковью, он выступил против церковных законов, чтобы, следуя законам политики, посредством подвластного ему понтифика обеспечить мир у себя в землях. И мы видим, как религия вступает в противоречие с политикой. Поэтому следует признать, что политика не согласуется ни с религией, ни с нравственностью; если же мы станем искать еще примеры, то найдем их множество, и в разных веках! Но, несмотря на извечное противостояние между политикой, моралью и религией, побуждающее государей совершать преступления во имя спокойствия своих народов, долг каждого правителя не забывать про заслоны, что следует ставить на пути сего противостояния.

— А знаете ли вы, какой государь надобен Германии? — задумчиво произнес комендант. — Государь отважный и мудрый, наделенный гением доблести и обладающий богатством, достаточным для поддержания своего положения. Став повелителем разрозненных земель, он ради процветания всего края уничтожит власть мелких князей, постоянные разногласия которых омрачают и раздирают наш край. Оправившись от поражения, князья эти — уже под его эгидой — станут одновременно и грозой, и надеждой своих народов. О государь желанный и могучий, увенчав себя славой, скорее верни в лоно Истории народы, разлагающиеся от анархии! Лишь твоей помощи не хватает им, чтобы одержать победу! Так поспеши же на сияющем челе своем явить знаки властелина мира, дабы овеянное славой воина и политика имя твое, запечатленное в сердцах малых и больших народов, начертали золотыми буквами в храме бессмертия, воздвигнутого на веки веков! Когда же на разрушенные троны воссядут те, кто, проявив мудрость, заключат с тобой союз на благо всего мира, бледная звезда, озаряющая Германию, засияет ослепительным блеском для тех, кто пребудет под властью тройной короны героя, коего святой из святых пошлет, быть может, с берегов Иордана, как сына своего, дабы возродить мир!

— Вы правы, — промолвил Фридрих. — Хотя мне не следует соглашаться с вами, но слова ваши мудры, и я не стану им противоречить.

— Счастье, о котором я мечтаю, возможно, когда-нибудь и придет в Германию, — произнес комендант, — однако пока я нахожу, что Генрих выказал слишком много слабости в отношениях с Саксонией.

— Вы так полагаете? — изумился Фридрих.

— Еще бы! — воскликнул комендант. — Разве его отступление от саксонских границ единственно на основании письма, направленного ему Фридрихом, не является признаком слабости? Согласен, для самого Фридриха письмо сие возымело досадные последствия, тем не менее Генриху следовало бы вторгнуться во владения его, а не отступать единственно под воздействием письма. Впрочем, желая отомстить, император издал указ, однако он, скорее всего, никогда не будут исполнен.

— И что это за указ? — спросил Мерсбург.

— Все коменданты пограничных замков обязаны арестовать Фридриха, как только он у них появится. Я, как и сотоварищи мои, получил такой приказ.

— Сударь, — гордо произнес Фридрих, — не компрометируйте себя невыполнением приказа. Я принц Фридрих Саксонский, и я ваш пленник.

— Сударь, — ответил комендант, — неужели вы считаете, что я могу нарушить законы гостеприимства? Когда вы попросили у меня пристанища, я пообещал его вам, и вы можете спокойно пребывать под моим кровом. Первейшей добродетелью любого воина являются честность и порядочность. Даже император будет недоволен, если я позволю себе презреть эти добродетели. Однако поступок мой является выбором не моего повелителя, а моего сердца: если я исполню приказ, я совершу предательство, за которое мне всю жизнь придется краснеть. Вот вам пример, принц, того, о чем мы с вами только что говорили: политика снова вступила в противоречие с законами нравственности. Я не собираюсь отбрасывать эти благие законы, так что вы свободны, но, хотите вы того или нет, я сообщу о вашем визите императору. Он слишком справедлив, чтобы не одобрить мое поведение: в противном случае я добровольно уйду в отставку.

— Сударь, — молвил Фридрих, — если бы меня не ждали в моих владениях, где мне предстоит вновь взять бразды правления в свои руки, я бы ни за что не принял вашу благородную жертву. Но знайте, я всегда буду считать себя вашим пленником, и, если император станет упрекать вас, я вернусь и добровольно надену на себя оковы.

Фридрих пожелал немедленно покинуть замок, но комендант удержал его.

— Умоляю вас, принц, окажите мне честь и останьтесь под моим кровом, дабы я хотя бы отчасти исполнил долг гостеприимства; окажите мне эту милость, если не хотите убедить меня, что вы не поверили в искренность моих чувств.

— Достойный воин, — ответил Фридрих, обнимая великодушного коменданта, — я счел бы себя неискренним, если бы не поверил словам вашим. Надеюсь, я навсегда останусь вашим другом, а вы навеки останетесь моим.

Согласившись провести несколько дней в замке достойного воина, правитель Саксонии рассказал ему о своих тревогах и спросил, куда, по его мнению, ему следует держать путь, чтобы отыскать супругу, оскорбленную его несправедливым отношением к ней. Ибо чем дольше тянется их разлука, тем острее ощущает он свою потерю.

— Принц, — начал комендант, — позвольте мне высказать свое мнение. Жестокое обращение с полом нежным и чувствительным никогда не свидетельствует о мудрости: женщины хотят, чтобы цепи их сплетали из цветов, и они этого заслуживает. Власть их над нами зиждется на очаровании и нежности: так разве справедливо заключать в оковы тех, кто подавляет нас исключительно своими милостями? Мне трудно поверить в порочность женщин. Верю, у них немало слабостей, но давайте рассмотрим эти слабости: разве для нас они не являются добродетелями? Ведь мы выигрываем от них гораздо больше, нежели теряем. Так зачем же карать тех, кто составляет наше счастье? Изучите хорошенько их заблуждения, и вы убедитесь, что они либо мало чем отличаются от наших собственных, либо внушены причудами нашими. Если в этом вы согласны со мной, то, полагаю, согласитесь и с тем, что наказания, коим мы их подвергаем, не могут являться справедливыми, ибо, взяв на себя роль карающей десницы, мы сами становимся на их место, так как несправедливость — это тоже слабость. И я спрашиваю вас: неужели мы не должны быть снисходительны к ошибкам, которые сами же и совершаем?

Фридрих со всем согласился, а когда вознамерился воздать должное полу супруги своей, которую он столь жестоко обидел, слезы увлажнили глаза его.

— Ах, друг мой, — молвил Фридрих, — будьте снисходительны и избавьте меня от упреков: чем больше истерзанная душа моя напоминает мне о моих ошибках, тем больше я хочу отыскать ту единственную, кто сможет исцелить меня.

— Если ваша супруга бежит от вас, полагая, что вы провинились перед ней, вам будет сложно ее отыскать.

— Не кажется ли вам, сударь, — подал голос Мерсбург, — что в таком положении принцу лучше бы вернуться к себе во владения?

— Да, но там он не найдет жену, а он твердо решил ее найти. Чтобы не чувствовать себя одиноким, ему надобно делить дворец с любимой супругой. Поиски заставляют забыть печаль, занимают сердце и успокаивают ум. Не стоит останавливать его, пусть ищет, но, когда убедится, что искать долее напрасно, он обязан, исполняя долг свой, снова сесть на трон. Любой государь полагает счастье своих подданных собственным счастьем; как только государь начинает радеть лишь о личном благе, смысл его правления пропадает. Не ради счастья одного, а ради блага всего народа Небо вручает скипетр в руки правителя; монарх, не заботящийся о вверенном ему народе, небрежением своим делает сей народ несчастным, и тогда вина его велика.

— Что ж, — воскликнул Фридрих, — я продолжу поиски, но, если удача отвернется от меня, я исполню свой долг и вернусь на трон, дабы с возвышения его созерцать чужое счастье, сознавая, что в разрушении собственного повинен я сам. Ах, что, кроме горьких сожалений, ждет меня впереди, если я не отыщу ту единственную, кто сможет развеять мою печаль или же разделить ее со мной?

Увидев, как гарнизон и слуги почтительно отдают ему честь, Фридрих удивился и попенял коменданту; тот ответил ему:

— Ваша светлость, если вы не пленник, значит, я обязан относиться к вам как к правителю. Принцу я обязан почтением, дружбу узника я постараюсь заслужить… Сколь сладостно быть другом несчастного! Ах, ваша светлость, улыбка страдальца стоит дороже всех благ фортуны!

Уезжая, наши рыцари единодушно решили, что в нынешнее время не часто встретишь воина, наделенного недюжинным умом и кристальной честностью.

Покинув замок благородного коменданта, принц Саксонский вознамерился ехать в Трир. Пока он едет, мы вернемся в темницу тайного трибунала, где, утратив последнюю надежду, стенает несчастная Аделаида.

На все просьбы принести платье, подобающее их полу, дамы получили отказ. По словам Штольбаха, судьи хотели, чтобы обвиняемые предстали перед судом в том же платье, в каком они прибыли в темницу; мужская одежда станет уликой на суде.

Время шло, тревога обеих женщин нарастала; наконец явился Штольбах и объявил, что сейчас отведет их к судье. Они снова стали просить его дать им женское платье. Напрасно… пришлось подчиниться. Какое унижение для самой гордой принцессы Германии!

Войдя в крохотный темный зал суда, принцесса едва не вскрикнула от удивления: посредине, на председательском месте сидел майор Крейцер, отец Батильды, бывший комендант Торгау; неужели это ему предстоит решать участь ее и ее спутницы? Рассмотрев обвиняемых, изумленный Крейцер бросился к дочери и заключил ее в объятия; не в силах справиться с волнением, он отправил обеих женщин обратно в темницу, пообещав вскоре прийти к ним и все объяснить. В тот же день он явился к ним.

— Под предлогом усиления строгости содержания вашего я велел никого к вам не пускать, так что времени для разговоров у нас достаточно, — сказал он. — Начну с самого главного: ваш побег из крепости устроил граф Мерсбург.

— Мы знаем, — ответила Аделаида.

Разумеется, — перебила ее Батильда, — и он, без сомнения, сделал это из лучших побуждений.

— Но в таком случае, почему он прячется? — произнесла Аделаида.

— Граф знает, где вы сейчас находитесь? — поинтересовался Крейцер.

Нет… — неуверенно произнесла принцесса. — Хотя… но кто тогда следует за нами по пятам с тех самых пор, как мы бежали из Торгау? Кто рассказал о нас Шиндерсу, который заточил нас в башню, а потом и в эту тюрьму? Почему мы очутились здесь и на каком основании нас здесь удерживают?

— Не могу вам сказать, — ответил майор, — ибо знаю только, что вас обвиняют в убийстве. Уверен, обвинение это — ложь, а улики — поддельные, но для судей здешнего трибунала главное не установить истину, а наказать кого-нибудь. За всем этим явно просматривается могущественная рука и происки тайных агентов, имена которых мы никогда не узнаем. Я, разумеется, попытаюсь спасти вас всеми доступными и известными мне способами. И все же подумайте, кто, оставаясь невидимым, громоздит всю эту гору лжи?

— Увы, мы не знаем…

— Может, сударыня, когда-нибудь мы это и узнаем, — промолвила Батильда, — но сейчас, пользуясь выпавшей нам удачей, попросим отца рассказать нам, каким образом он — к счастью для нас — оказался в этом узилище.

— Сместив меня с поста коменданта, — начал майор, — принц Саксонский приказал мне возвращаться обратно в полк, где известие о моей немилости сослужило мне дурную службу. Прежние товарищи встретили меня столь сурово, что я решил оставить службу; вспомнив, что когда-то в юности я изучал законы, я решил попробовать себя на поприще законника, и, как оказалось, не зря, ибо мне сразу сопутствовал успех; так я очутился здесь… И благодарю за это Небо, ибо именно этому случаю я обязан счастьем обретения и дочери своей, и своей повелительницы.

Батильда тотчас принялась уверять отца, что больше никогда с ним не расстанется, но честный Крейцер деликатно намекнул ей, что чем сильнее страдания принцессы, тем больше она нуждается в заботе спутницы своей, а посему им обеим надобно думать только о побеге.

— За мной постоянно следят, — сказал Крейцер, — и я не вправе распахнуть перед вами двери… Вы даже не представляете, насколько жестоки здешние порядки: стоит мне открыто выпустить вас, как я немедленно займу ваше место. Поэтому бежать вам придется тайно: я даже не смогу достать вам иного платья. Вот четыреста флоринов, кои мне удалось сэкономить: их хватит вам, чтобы добраться до Дрездена, куда я, сударыня, — обратился он к принцессе, — настоятельно советую вам направиться; там вы сможете приобрести одежду, подобающую вашему полу.

— …и оказаться во власти того, кто приказал заточить меня в темницу, того, кто до сих пор преследует меня своей яростью! О нет! Ни за что!

— Как знать, — произнес Крейцер, — чувства его могли измениться, и, возможно, он уже готов на все, лишь бы вновь обрести вас. Во всяком случае, могу сказать вам точно: он вас разыскивает.

— Чтобы погубить меня.

— Ах, — воскликнул отец Батильды, — мне кажется, чувства его далеко не столь свирепы.

— Мой дорогой Крейцер, я не люблю принца, а потому ничто не заставит меня вернуться к нему; вдобавок у меня имеются веские основания опасаться его.

— Но неужели вы намерены всю жизнь скитаться по Германии? Пристала ли такая роль принцессе Саксонской?

— Нет, и я согласна, что долг обязывает меня вернуться к тому, кого отталкивает мое сердце; но с ним я не обрету покоя. Поэтому, если я буду уверена, что супруг мой по-прежнему настроен против меня, я удалюсь куда-нибудь в уединенную обитель и там буду ждать, что приготовит мне судьба.

— Да смилостивится над вами Небо, — произнес Крейцер. — А когда вы, надеюсь, все же обретете счастье, не забудьте того, кто в тяжелые времена долгом своим почитал служить вам.

И Крейцер, вновь пообещав помочь пленницам выбраться на волю, заливаясь слезами, бросился к ним в объятия. Затем он ушел, а как только стемнело, к ним пришел человек, коего они прежде не видели, отпер дверь и проводил их в уже известный домик старца. Там они вместе с провожатым своим переночевали, а утром, попрощавшись с ним, отправились в Трир.

— Почему, сударыня, вы не потребовали вернуть украденные у нас вещи? — обратилась Батильда к принцессе, как только они остались одни.

— Я опасалась, как бы разжившиеся нашими деньгами негодяй-отшельник и мошенник Штольбах не помешали нашему побегу, или, еще хуже, как бы они не убили нас при выходе из крепости. Так что не брани меня, а лучше похвали за осмотрительность.

Поглощенные беседой путницы успели отойти от хижины отшельника почти на две мили, как вдруг услышали позади шум и, обернувшись, увидели, что за ними бегут несколько разбойников со зверскими рожами…

— Вот они! Вот они! — кричали разбойники. — Это те самые бродяжки, которым удалось улизнуть от нашего суда! Схватим их и убьем без лишних разговоров!

С этими словами негодяи набросились на Аделаиду и Батильду, связали их и потащили их за собой. Но тут появились Фридрих, Мерсбург и оруженосец Питреман: они ехали той же дорогой, ибо тоже держали путь в Трир. Рыцари тотчас поняли, что двое несчастных не по доброй воле следуют за компанией субъектов с гнусными физиономиями.

— Куда вы ведете этих людей? — спросил Фридрих, опуская забрало и выставив вперед копье.

— Туда, куда бы с удовольствием отправили и тебя! — дерзко ответил один из разбойников.

— Не оскорбляй своей наглостью Господа! — воскликнул Фридрих. — Отпусти этих людей или кровь твоя обагрит землю!

Принц и спутники его были настроены очень решительно, и разбойники, бросив свою добычу, разбежались в разные стороны.

— Я не станут расспрашивать несчастных, кто они и куда идут, — сказал принц Мерсбургу. — Похоже, они честные люди, так что не стоит злоупотреблять нашим положением победителей.

По причине опущенных забрал женщины не могли ни расслышать разговор своих спасителей, ни увидеть лиц их, они их и не узнали. Фридрих также не узнал облаченных в мужское платье беглянок. И никто из супругов не почувствовал, что оба находятся у цели — желанной у одного, и пугающей у другой.

— Я не хочу расспрашивать этих несчастных, — продолжал Фридрих, — любопытство противоречит законам рыцарства. Питреман, посадите обоих молодых людей на лошадь позади себя и довезите их до первого постоялого двора, где, на ваш взгляд, им можно безбоязненно остановиться, а сами поезжайте в Трир: к тому времени мы уже доберемся до города и остановимся в гостинице «Золотой флорин». Если спасенные будут расспрашивать про нас, проявите такую же сдержанность, какую проявили мы по отношению к ним: соблюдение тайны является священным законом благородного сословия странствующих рыцарей.

Оруженосец уехал, увозя спасенных беглянок, а оба рыцаря продолжили свой путь.

Напомним: рыцарское служение бескорыстно, а потому рыцари могли не называть своих имен и не спрашивать имен тех, кого они спасли. Переодетых женщин, не произнесших ни слова, узнать было трудно, а мужчин в рыцарском облачении с опущенными забралами, полностью скрывавшими лица, и вовсе невозможно. Вдобавок шлем, защищавший голову, изменял звучание голоса, и по нескольким словам, что принц произнес в гневе, Аделаида не могла распознать его, тем более что она не ожидала встретить его на своем пути.

Спасители не стали ни о чем расспрашивать, беглянки также предпочти хранить молчание. Оруженосец высадил их возле трактира, что по дороге на Франкфурт, и уехал, не посчитав нужным сообщить имена тех, кто оказал им неоценимую услугу.

Оставим же рыцарей держать свой путь в Трир, куда в свое время мы к ним вернемся, и последуем за нашими героинями.

Беглянки долго обсуждали нападение разбойников.

— Неужели, — восклицала Аделаида, — неужели эти люди, выпустив нас, снова решили нас арестовать? Неужели с нами вновь поступили столь же гнусно, как в замке Шиндерса? Ах, неужели мы никогда не вырвемся из их рук? Если бы я не была уверена в твоем отце, — продолжала принцесса, — я бы непременно заподозрила предательство.

— Ах, сударыня, мой отец не мог предать нас.

— Я знаю, а потому крайне удивлена.

— Сударыня, нападение на нас легко объяснить. Помните, отец мой просил соблюдать глубочайшую тайну. Те, кто пустились за нами в погоню, наверняка следили за отцом, а потому быстро нас хватились и послали за нами погоню.

— Разумеется, это предположение — первое, что приходит на ум; но как объяснить появление незнакомых рыцарей?

— О сударыня, как это ужасно, когда приходится подозревать даже тех, кто оказал тебе поистине неоценимую услугу!

— Вот до чего доводит несчастье… Так что ты думаешь о тех бравых рыцарях, что вырвали нас из рук гонителей наших? Мы обязаны им жизнью.

— Без сомнения, сударыня.

— Ах, если бы нашим спасителем был маркиз Тюрингский, — мечтательно вздохнула Аделаида, — как было бы сладостно соединить в сердце своем любовь и чувство самой искренней признательности… Но почему спасители наши не представились? Когда совершаешь столь благородный поступок, зачем забывать о правилах вежливости?

— Дорогая госпожа моя, воистину великодушие наших спасителей достойно вас!

— Увы, Батильда, душа моя уже не та, что прежде: истерзанная горестями и несправедливостью, она стала чаще склоняться к злу, нежели к добру; вот каковы результаты тирании и произвола! Теперь я понимаю, что в темнице злоумышленники не исправляются, а, напротив, становятся гораздо более опасными. Если мне снова доведется встать у кормила власти, у себя в государстве я уничтожу тюрьмы: побывав в заточении, я на себе ощутила всю жестокость тюремных заведений. Призывая людей к добродетели, не стоит ежеминутно предлагать им зрелище порока. Когда хочешь обратить человека к добру, обращайся к его душе, а если причиняешь ему зло, жди, что он ответит сторицей. Глупо полагать, что ты отвратишь человека от зла, если запрешь его в темницу. А если ты знаешь, что заточение лишь озлобит его, зачем тогда его запирать? Не лучше ли поискать иных методов исправления?

— Но, сударыня, — произнесла Батильда, — разве вы не видите, что человека гораздо проще запереть, нежели убедить? А глупость, как всегда, указывает самую простую дорогу. Ваши несчастья, сударыня, заставят государей задуматься о предназначении своем.

— Боюсь, Батильда, ты заблуждаешься, — отвечала принцесса. — Ибо про себя могу сказать, что из-за причиненного мне зла я чувствую себя способной причинить столько же зла другим; а ведь если бы меня не ввергли в бездну несчастий, зло никогда бы не коснулось души моей: я была бы такой же жертвой, как и они… Сейчас же, Батильда, душа моя уже не та, что прежде, несчастье изменило ее, в характере моем появилась жестокость, малейшее неповиновение вызывает у меня раздражение… Но оставим этот разговор: пора двигаться дальше, ибо мы все еще в опасной близости от тех мест, где нам с трудом удалось избежать стольких бед. Думаю, лучше нам отправиться не в Трир, а отдать предпочтение Франкфурту, куда мы доберемся довольно быстро, ибо здешняя дорога ведет как раз в этот город. К тому же сейчас там проходит большая ярмарка, и мы легко затеряемся в ее многолюдье; там наконец мы приобретем женскую одежду, а потом посмотрим, что нам делать: надеюсь, обстоятельства сами нам подскажут.

На постоялом дворе, куда спаситель привез их, нашлась плохонькая повозка, и хозяин заведения за небольшую плату согласился отвезти беглянок во Франкфурт, купеческий город, прославившийся богатством своих жителей. Прибыв на место, дамы прежде всего приобрели женское платье, а потом решили отдохнуть несколько дней.

Постоянно возвращаясь в мыслях своих к рыцарям, что спасли им жизнь, Аделаида воображала, что среди отважных спасителей их находился предмет ее восхищения и любви… Однако ничто не подтверждало предположений ее, и, постепенно успокоившись, она принялась размышлять, что им делать дальше. А пока она думает, мы вернемся к нашим рыцарям и узнаем, что с ними приключилось.

Довольные, что совершили доброе дело, Фридрих и Мерсбург поехали в Трир, где к ним должен был присоединиться их верный оруженосец Питреман.

Когда они, как и было условлено, встретились с ним в гостинице, Фридрих спросил оруженосца, не сказали ли ему что-нибудь спасенные ими юноши.

— Они были исполнены признательности, ваша светлость, — ответил тот. — Но если вы позволите мне высказать собственное мнение, я скажу, что эти двое явно не принадлежат к нашему полу, и, если бы вы позволили мне расспросить их, я бы наверняка это выяснил. Готов держать пари, это были переодетые женщины.

— У меня закрадываются подозрения… — начал Мерсбург.

— Да какие там подозрения, — прервал его оруженосец, — эти женщины наверняка пособницы разбойников, и те преследовали их за какие-нибудь проказы!

— Готов с вами согласиться, что спасенная нами парочка были переодетые женщины, — произнес Фридрих, — однако относительно их нравов вы, как мне кажется, ошибаетесь: облик их отнюдь не свидетельствовал об испорченности; жаль, что я не поговорил с ними.

Разговор прервал гонец, прибывший в «Золотой флорин» от маркиза Тюрингского: Фридрих все время сообщал двору о своем пути следования, дабы его могли постоянно извещать о том, что происходит в его землях. Сейчас маркиз писал своему кузену, что император, возобновив свои притязания к Саксонии, с многочисленной армией идет на Дрезден, и, дабы дать императору отпор, ему тоже пришлось снарядить армию. В заключение он просил Фридриха вернуться и встать во главе войска, дабы вдохнуть мужество в народ и внушить трепет врагу.

— Принц, — начал граф Мерсбург, — вам придется выбирать между любовью и славой, и мне кажется, саксонский государь должен сделать выбор в пользу последней. Не заставляйте заподозрить вас в слабости, она навеки вас обесчестит. Единственной целью государя должна являться слава, любовь же не более чем отдых… Потомки, что станут судить вас, не простят вам подобных колебаний.

— Но, друг мой, — живо прервал его принц, — я уже принял решение и немедленно возвращаюсь.

Фридрих действительно решил как можно скорее вернуться в свои земли и встать во главе войска; поэтому, не задержавшись в Трире, он помчался в Дрезден. На подъезде к городу ему донесли, что имперские войска уже близко, и если он по-прежнему будет двигаться по дороге, то рискует попасть в плен. Презрев опасность, принц повернул на Альтенбург. Однако на подступах к городу отряд из армии Генриха захватил саксонского правителя и доставил в крепость.

Фридриха сразу узнали. Еще четыре дня назад ему бы удалось, призвав на помощь, вырваться из лап противника, сейчас же его отвели в темницу, где уделом его стали мрак и одиночество. Графу повезло: он сумел ускользнуть от преследователей; для Фридриха же он оставил письмо, где заверял, что, намереваясь спасти своего повелителя, он помчится в Дрезден, где соберет отряд, достаточный, чтобы освободить принца из узилища, куда тот попал по воле злой судьбы.

По-прежнему доверяя графу, Фридрих возблагодарил Небо и, преисполнившись мужества, стал ждать появления освободителей. Но так как мы не причисляем себя к стратегам, то, ожидая, пока события примут нужный нам оборот, мы снова отправимся следом за Аделаидой, которой также суждено столкнуться с превратностями судьбы.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Иди и знай, что счастием глаза

Сверкают редко у правителя и короля.

«Гамлет», трагедия Дюси

ГЛАВА V

Вскоре принцесса Саксонская обнаружила, что скромная сумма, полученная от отца Батильды, не может поддерживать их существование вечно, гордыня же ее отказывалась хладнокровно ожидать неумолимо надвигавшуюся на них нужду. Рожденная в роскоши и изобилии, принцесса не намеревалась соглашаться с уготованной им незавидной участью и, не заботясь о том, что уже завтра, быть может, ей не на что будет пообедать, на последние средства сняла во Франкфурте роскошные апартаменты.