Неуловимый

Димитр Начев

Неуловимый

1

— Так что же все-таки произошло? Насильственная смерть?

Вопрос задал мой неизменный партнер по шахматам, банковский служащий, которому льстило, что я называю его «доктором Эйве». Я прозвал его так после первой сыгранной нами партии, когда он похвастался, что лет десять назад во время сеанса одновременной игры, данного в Софии гроссмейстером Эйве, он сыграл с ним вничью.

Мы сидели в гостиной профсоюзного дома отдыха «Сирень» — уютной комнате с украшенным деревянной резьбой потолком, массивными стульями и камином, который прекрасно горел, когда мы заботились о дровах. В первый же день директор дома отдыха заявил нам, что дрова для камина не предусмотрены, но поскольку сидеть у горящего камина — удовольствие, то стоит и потрудиться, лично он не имеет ничего против, кругом лес, дров сколько хочешь, — пожалуйста, собирай и приноси. И мы — девятеро счастливцев, допущенных в дом отдыха во время мертвого сезона, предусмотренного для отпусков персоналу и текущего ремонта, — собирали и приносили. Нынче вечером камин пылал вовсю: утренняя прогулка прошла у нас под девизом «Обеспечь себя сам», мы притащили кучу дров, которых нам должно было хватить на несколько часов приятного времяпрепровождения — игры в карты и в шахматы, а также «телевизионной накачки», по выражению мадемуазель Фифи.

По-настоящему эту увядающую красотку где-то между сорока и пятьюдесятью годами звали Дафиной и работала она суфлером в драматическом театре.

Но хотя по первой программе телевидения шла интересная передача, а на шахматной доске выстроились в боевой готовности фигуры, мы сгрудились возле самого, камина и, согреваемые его теплом, с интересом слушали Вэ Петрову. Вэ Петрова — женщина неопределенного возраста, и, если бы меня попросили описать ее внешность, я, не пытаясь даже предположить, сколько ей лет, начал бы со слов: «Красавица с огненно-рыжими волосами, которая всегда ходит в клетчатых брюках и глотает сырые яйца». Я мог бы еще добавить, что она владеет приемами каратэ, пьет как грузчик и не пьянеет, колотит почем зря мужа, ежели таковой имеется. Но это уже из области предположений. Так вот Вэ Петрова рассказывала:

— После обеда, когда вы спали, я, как обычно, пошла в село за свежими яйцами. Возле кладбища — вы, наверное его заметили, оно над селом, близ фруктового сада, — стояло несколько машин. Я было прошла мимо, как вдруг вижу — одна из машин милицейская. А среди группы сельчан, стоявшей поодаль, смотрю — моя бабка, у которой я яйца покупаю. Тут уж я решила выяснить, что происходит. Попыталась приблизиться, но меня остановил сержант. От него я узнала, что, оказывается, производят эксгумацию — выкапывают труп человека, похороненного две недели назад. Ужас! Представляете, открыли гроб…

— И что в нем было?

Это спросил Выргов — маленький невзрачный человечек, чью фамилию я почему-то никак не мог запомнить. Обычно он садился немного в стороне от остальных, и единственным у него, что вызывало мое любопытство, была улыбка. Вам, наверное, приходилось встречать таких людей: они только слушают, не принимая участия в разговоре, и улыбаются — чуть скептически, чуть снисходительно, чуть насмешливо, как бы говоря: «Знаем-знаем, рассказывай эти байки кому-нибудь другому!»

Все, как по команде, повернулись к Выргову — настолько странно было услышать его голос. Сейчас он не улыбался. Вэ Петрова довольно грубо ответила:

— А что может быть в гробу? Конечно, труп. Но Выргов возразил:

— Не всегда. Гроб может оказаться пустым или наполненным камнями, а покойник, то есть мнимый покойник, и не думал умирать.

— Вы это серьезно?! — Фифи округлила глаза и вместе со стулом пододвинулась к Выргову.

— Вполне, — с готовностью отозвался он. — Я помню, подобная история произошла в моем родном селе. Расположено оно в горах, домишки разбросаны там и сям. Сейчас-то, конечно, оно выглядит иначе, я в этом уверен, хоть и не был там около тридцати лет. Вот какой случай там произошел. Мужчины из тех краев работали тогда в каменных карьерах возле реки Тунджа. И вот приходит сообщение, что один из них внезапно умер: погиб во время взрыва в карьере. Привезли на телеге и заколоченный гроб. Жена пожелала похоронить останки мужа высоко в горах, где лежат его деды и прадеды… Дорога вверх была крутой, каменистой, у телеги сломалось колесо, гроб соскользнул на землю и загремел но скату вниз, в лощину, где бурлил поток. Можете себе представить, какая это была картина! От ударов о камни гроб превратился в щенки, но мертвеца там не было! Женщины выли, как помешанные, а мужчины смеялись.

— Любопытно, — сдержанно произнес доктор Эйве. Вэ Петрова строго посмотрела на рассказчика:

— И что вы хотите этим сказать?

— Ничего. Просто констатирую факт.

— А почему в гробу не было тела? — спросил я.

— Муж инсценировал смерть, чтобы отделаться от жены, — пояснил Выргов, и на его маленьком хитром лице появилась та самая улыбка, о которой я уже говорил.

На мгновение воцарилось неловкое молчание. В нашей компании были четыре дамы: Вэ Петрова, Фифи, Маринкова и Леля. О первых двух я уже упоминал. Маринкова была не более чем супругой товарища Маринкова — крупного замкнутого мужчины лет шестидесяти, по целым дням ходившего по горам возле дома отдыха, не вступавшего ни с кем в контакт, а по вечерам молча сидевшего перед телевизором. Что касается четвертой дамы, то ей я уделю больше внимания, так как думаю, что знаю ее лучше, чем остальных. Зовут ее Лиляна, но все мы почему-то звали ее Лелей. Она настоящая красавица. Доктор Эйве заметил однажды, что она похожа на Джину Лоллобриджиду, но, по-моему, она просто неповторима, и, честно говоря, с каждым днем — а с начала смены прошло ровно одиннадцать дней — я влюблялся в нее все больше и больше, тонул все глубже и глубже и боялся, что к двадцатому дню окажусь на тысячу метров под уровнем моря. Она была первой из нашей смены, с кем я познакомился. Я пригласил ее в свою машину, когда она возле вокзала голосовала на дороге, а потом мы вместе выполнили все формальности по регистрации в доме отдыха, чем дали обильную пищу мещанской мнительности его директора.

Но впереди у нас много времени, о Леле вы будете читать с начала и до конца сего повествования.

— Хотя, — добавил ехидно Выргов, явно не испытывая ни малейшей неловкости, — от плохой жены никуда не убежишь.

Вэ Петрова не выдержала:

— Глупости болтаете. А кроме того, весьма невежливо прерывать мой рассказ.

— Да, конечно, — улыбнулся ей доктор Эйве. — Пожалуйста, продолжайте! Итак, произвели эксгумацию. Что она показала?

Но Вэ Петровой не удалось продолжить рассказ. Неожиданно вмешалась Маринкова, в руках которой, как всегда, мелькали две толстые спицы:

— Насчет камней — это вполне возможно. В прошлом году мы смотрели фильм о подобной истории. Полиция раскопала могилу жертвы, и в гробу оказались несколько речных камней.

— Я тоже смотрел этот фильм, — сказал мужчина, сидевший рядом с суфлершей. — Очень интересная интрига.

Насколько нам известно, этот отдыхающий был фармацевтом, но мне он ужасно напоминал преуспевающего бармена — может, из-за холеных рук и ловких, уверенных движений, которыми он раздавал карты.

— А потом выяснилось, что жертву отравили, — продолжала Маринкова.

— Да оставьте вы этот фильм! — слегка повысил голос доктор Эйве. — Сейчас нас интересует, что произошло в селе.

Петрова изящным движением откинула назад свои пышные волосы.

— Две недели назад здесь умер старик. Жил он один, Похоронили его, как положено, а вот сегодня произвели эксгумацию, и носятся слухи, что умер он не собственной смертью.

— Значит, и его отравили, — заметила Маринкова.

— Отравили?! — скептически ухмыльнулся Выргов. — В наше время очень трудно кого-нибудь отравить. Власти строго контролируют продажу ядов. Даже мышьяк невозможно достать, не то чтоб цианистый калий или что-либо подобное.

Внезапно я понял, почему мне так несимпатичен этот маленький человечек. Он страшно напоминал проклятого старшину, который всегда ко мне придирался и регулярно лишал меня увольнительной в город. У него была такая же ухмылка.

— А вам откуда это известно? — спросил Бармен, т. е. фармацевт. — Вы, случайно, не пытались отравите свою жену?

Выргов промолчал, но улыбочка из скептической превратилась в презрительную. Моя же Лоллобриджида наивно оглядела присутствующих:

— Наверное, он отравился грибами. В этом лесу навалом грибов. Если вы смотрели фильм «Я, Клавдий», то помните — там все травились грибами.

— Да, но старик не был императором, — мрачно произнесла Маринкова. Наступило тягостное молчание. В тишине было слышно, как ветер раскачивает голые тополиные ветви и пригоршнями бросает в окна дождевые капли. Стоял конец ноября, и каждое утро мы ожидали увидеть вокруг снежный покров. Однако снега пока не было.

Прерывая затянувшуюся паузу, Фифи, будто в желании продолжить пьесу, сказала:

— Верно, там все травились грибами.

Ее слова прозвучали приглашением к следующей реплике, и доктор Эйве ее произнес:

— Не забывайте: кино и реальная действительность — разные вещи. Мне, например, еще не приходилось слышать, чтобы кто-то из деревенских жителей отравился грибами. Обычно это удел городских грибников-новичков, а также мнимых знатоков, отправляющихся в лес со справочниками Грибы в Болгарии. Вы, может быть, слышали, как одна профессорская семья из Софии…

— Слышали, слышали, — перебила его Вэ Петрова. — Об этой истории рассказывают лет десять, мне от нее уже плохо делается. Давайте лучше послушаем, что обо всем этом думает наш Профессор.

Она имела в виду меня, хотя до звания профессора мне так же далеко, как до Луны. Я всего-навсего выпускник юридического факультета, приехавший в дом отдыха, чтобы писать дипломную работу.

— Жизнь человека — вещь хрупкая, — глубокомысленно заметил я. — В судебной практике известны самые невероятные случаи лишения кого-то жизни. Но проблема не в том, чем и как отравлен человек, а кем и почему, если вообще был отравлен, чему я не очень-то верю. В момент эксгумации это невозможно установить. Необходимо сделать лабораторные анализы, а для этого нужно время.

— Правильно, — послышалось из прихожей, и все мы повернулись на голос. В полутьме вошедшего не было видно, но голос был знаком: он принадлежал директору дома отдыха, который шел к камину. — Был ли он отравлен и вообще была ли его смерть насильственной — об этом будет известно завтра. Пока еще ничего не установлено.

Он щелкнул на ходу выключателем. Над нашими головами вспыхнул свет, и мягкая, как кошачье мурлыканье, интимность обстановки тут же испарилась. Директор включил телевизор, проявляя трогательную заботу о том, чтобы мы не пропустили выпуск новостей. Доктор Эйве кивнул в сторону шахматной доски:

— Сыграем?

Но Леля улыбнулась ему своей подкупающе ласковой улыбкой:

— Мы с Профессором пойдем подышим воздухом.

Когда мы повернулись к выходу, я просто физически ощутил, как мне в затылок нацелены семь дул снайперских винтовок. До этого Леля никогда еще не позволяла себе такой интимности, и поэтому, как только мы оказались на улице, я спросил:

— В чем дело, моя радость?

Ветер стих и дождь перестал, но было очень холодно.

— Не хочешь немножко прогуляться? — В такую погоду?

— А что в ней особенного — погода как погода!

— Хорошо, — сказал я. — Выбирай направление! В сторону леса или в сторону села?

— Да все равно, — Леля прижалась ко мне. — Просто мне захотелось убраться из этой заплесневелой компании.

Перед домом отдыха была асфальтированная площадка, от которой отходили дороги в трех направлениях: одна — узкая дорожка, вьющаяся среди молодого сосняка, — вела к станции; другая — налево — шла к селу; третья — крутая тропинка — взбегала к вершине холма, прямо над домом отдыха.

Мы направились в сторону села. Было темно. Леля просунула руку мне под локоть.

— Если бы не ты, — защебетала она, — я бы пожалела, что приехала в этот дурацкий дом отдыха. Даже представить себе не могла, что будет такая скучища!

— Ну, это как посмотреть, — возразил я осторожно. — Я, например, здесь, чтобы готовиться к госэкзаменам, и чем скучнее, тем для меня лучше. Маринковы приехали, чтобы подлечить расстроенные нервы мужа, суфлерша — чтобы отдохнуть от театра, фармацевт — чтобы восстановить свою латынь, Виолетта Петрова — чтобы глотать свежие сырые яйца, доктор Эйве — потому, что не смог найти чего-нибудь получше, ну а ты — чтобы найти себе мужа, для чего не нужно особых развлечений. Леля укусила меня за ухо. Я взвыл от боли. Она засмеялась:

— За тебя я никогда бы не вышла замуж!

— Это мне известно, — произнес я как можно равнодушнее.

— В самом деле?

Это было сказано с таким ласковым лукавством, что у меня стало радостно на душе. Затем она добавила:

— Ты пропустил Скорпиона.

— Скорпиона?!

— Ну, того, маленького…

— Ах, Выргова… Я не знал, что ты его так называешь, Вероятно, он страдает желчнокаменной болезнью и, кроме того, женоненавистник, не предполагавший, что в такое время года в доме отдыха будут дамы.

Два километра остались позади, мы вошли в село. Я не считал, сколько в нем дворов, но, думаю, не больше пятидесяти-шестидесяти. В центре — площадь, на пей единственное общественно-административное здание, а также почта, магазин, корчма. Мы уже здесь бывали. В корчме очень уютно, и, по сравнению с подобными заведениями в городке возле станции, цены здесь ниже, а закуски — вкуснее. Мы вошли внутрь. Корчмарь улыбнулся нам с профессиональной любезностью:

— Добро пожаловать!

Все шесть столиков были заняты, но он тут же притащил два стула и устроил нас возле стойки. Затем вынул бутылку сухого красного вина.

— Будете это пить?

— Конечно!

Это самое хорошее и дешевое вино, которого не сыщешь в Софии днем с огнем. Спустя минуту появилась и тарелка с мелко нарезанной бастурмой.

— Здорово! — воскликнула Леля. Корчмарь порозовел от удовольствия.

— Для вас, барышня, — все самое лучшее!

Мы подняли стаканы. Леля улыбнулась:

— Знаешь, за что я выпью? За двенадцатый.

— За двенадцатый… что? — не понял я.

— За двенадцатый — завтрашний день! С надеждой, что ты, наконец, падешь к моим ногам и я услышу долгожданное признание.

— Леля, — сказал я. — Давай не будем шутить этими вещами! Я отношусь к будущему очень серьезно.

— Я тоже, — выражение ее лица изменилось, она коснулась моей руки. — Ты не заметил, Профессор, что о самых серьезных вещах мы разговариваем в корчме?

Наверное, так оно и было, но я на собственной шкуре уже испытал, что такое женское коварство, и теперь был осторожен. Поэтому бесстрастно произнес:

— Хорошо, пусть будет за двенадцатый. Цифра двенадцать мне правится.

Мы выпили. Леля улыбалась, а я прислушивался к разговорам сельчан. Говорили об эксгумаций. Это необычайное событие взбудоражило село, развязало все языки. За одним из столиков с подробностями рассказывали о каком-то давнишнем наводнении, когда река при половодье залила станционные постройки и железнодорожные пути. Тогда километрах в трех от станции нашли труп какого-то железнодорожника и долго не могли установить, сам он утонул или был убит, так как на голове у него была глубокая рана от удара острым предметом… Следователь расплел клубок. Человеку убили и бросили в реку, вышедшую из берегов. Причем, убили нн за что — из-за какой-то никчемной бабы, подружки отдыхающего… И так далее… И тому подобное…

Корчмарь ловко сновал между столиками, вино лилось рекой, из внутренних помещений корчмы доносился приятный аромат жарящегося на решетке мяса.

Где-то около девяти часов у корчмы остановилась машина, и в зал вошел старшина в форме. Раздалось сразу несколько голосов:

— Здорово, старшой, выкладывай новости!

— Ничего нового, — сдержанно произнес старшина, подсаживаясь к одному из столиков.

— Ладно, ладно, не таись! Мы тоже кое-что знаем.

— И что же вы, интересно, знаете? — Старшина оглядел сельчан. — Я не знаю, а вы знаете!

— Здесь всегда все известно, Марин, — сказал корчмарь. — Говорят, его удушили. Подушкой. Это правда?

Старшина пожал плечами.

— Не знаю. Сегодня я был в Плевене, у дочери. А вам лучше поменьше болтать о вещах, которые вас не касаются.

Последняя фраза подействовала на всех отрезвляюще. Кто-то тут же завел речь о погоде: мол, по всему видать, скоро выпадет снег.

— А я-то надеялась, что его отравили грибами, — тихо произнесла Леля, когда мы уже допивали бутылку.