Помоги проекту - поделись книгой:
Геннадий и Гриша пришли в понедельник перед вечером с проводами, динамиком, наушниками и еще чем-то. Не прошло и часа, как из динамика, установленного на этажерке в гостиной, уже несся голос диктора: «Товарищи радиослушатели, проверьте ваши часы». У меня же над кроватью ребята повесили старые, из какой-нибудь кладовой извлеченные наушники. Но когда я эти наушники надел, то явственно услышал голос тетушки, хотя дверь в гостиную была закрыта:
— А теперь покажите, как выключать.
— Да очень просто: покрутите вот эту штуковину влево — и всё тут, — прозвучал ответ Геннадия.
На минуту мне стало не по себе: подслушиваю! Но тут же я вспомнил слова зеленой: «Я оказала, что уломаю эту старую ворону» — и укоры совести перестали меня мучить.
Едва ребята ушли, как явилась зеленая.
— Что это за люди у тебя были? — опросила она, по обыкновению целуя тетушку. И мне почудилась в ее голосе настороженность.
— Ах, да это приятели Яши! — ответила тетя таким тоном, будто хотела ее успокоить. — Устанавливали радио.
— Радио? Это хорошо! Значит, оперы будем слушать, — сказала зеленая, бросив на тетушку многозначительный взгляд.
Я ушел в свою комнату, плотно прикрыл дверь и надел наушники. От напряжения у меня стучало в висках. Оборудование действовало отлично: я явственно различал каждое слово, каждый звук, каждый шорох, но ничего интересного в тот день не услышал. Сплошная болтовня о каком-то подпоручике, который так влюбился в зеленую, что для охлаждения чувств прыгнул из лодки в воду в полном обмундировании.
Наконец я не вытерпел, встал, открыл дверь и вошел в гостиную.
— А я боялась вам помешать, — слащаво заговорила зеленая. Так хотелось немножко побренчать. Разрешите?
И, не ожидая ответа, подсела к пианино.
«Неужели опять «Кармен»? — подумал я. — Так и есть!»
Ударила по клавишам и страстно затянула:
Она пела и бросала на тетушку «пламенные» взоры, точно перед ней сидела не тетушка, а сам Хосе, возлюбленный Кармен. Но при слове «берегись» в глазах ее вспыхнул такой алчный огонек, что мне стало не по себе.
А тетушка, окрестив руки на груди, смотрела на зеленую и улыбалась…
На следующий день, как только в гостиной появилась зеленая, я опять вооружился наушниками. Но и на этот раз за стенкой шли пустые разговоры: о гимназисте Ликеардопуло, который так влюбился в инженю-лирик городского театра Снежину, что пустил себе за кулисами пулю в лоб. «Разве теперь умеют так любить! — патетически восклицала зеленая. — Эх, прошли времена Хосе и Карменситы! Не любовь теперь, а какое-то слюнтяйство!» Я чуть не выскочил в гостиную, чтобы дать ей достойную отповедь. «Пуля в лоб»! «Слюнтяйство»! Ах, старая кошка! Что ты понимаешь в нашей любви! Но все-таки я сдержался. Терпи, товарищ Копнигора, терпи! Не дай тебя спровоцировать!
И терпение мое было вознаграждено. По крайней мере, одна ниточка в этом клубке в мои руки попала.
Было так: утром, когда я собирался в институт, в окно гостиной кто-то постучал. Взглянув, я увидел, что за окном стоит зеленая.
— Открой форточку! — крикнула она тетушке. Когда тетя Наташа выполнила ее просьбу, она просунула в комнату какую-то книгу. — Вот, специально для тебя посылала человека в Ростов, к знакомому букинисту. Тоже в своем роде уникум. Читай и наслаждайся. — Потом, пошарив через стекло глазами по комнате, добавила: — Там я кое-что подчеркнула. Ну, читай, дуся моя! Я вечерком загляну.
«Неужели зеленая достала для тети какой-нибудь новый словарь? — подумал я. — Хочет подластиться?»
Тетя раскрыла книжку, взглянула на титульный лист и радостно засмеялась. Но вместо того чтобы поставить книгу в красный шкаф, рядом с другими словарями, она положила ее в ящик письменного стола и навернула ключ. Правда, ключ она так и оставила в замочной скважине, но книгу-то все-таки спрятала! «Нет, это не словарь», — решил я.
Из дому мы вышли вместе: тетя повернула направо, к рынку, я — налево, в институт.
Но, пройдя квартала два, я вернулся, открыл дверь флигелька и вошел в гостиную. У столика, в котором тетушка спрятала книгу, я в нерешительности остановился. Что там ни говори, а тайком лезть в ящик чужого стола противню. Пересилив себя, я повернул ключ, вынул книгу и раскрыл ее. На титульном листе, желтом от времени, стояло: Prosper Mérimée, Nouvelles choisies, Paris, 1852».
Ага, вот оно что! Новеллы Мериме! Значит, опять «Кармен»?
Я стал лихорадочно листать книгу в поисках подчеркнутого. Вот «Этрусская ваза», вот «Двойная ошибка», вот «Венера Илльская», а вот и «Кармен»… Но что же здесь подчеркнуто? Ага, вот! Красным карандашом…
Французский я учил и в школе, изучаю его и в институте, в общем знаю неплохо, но тут от волнения и спешки значения всех французских слов выскочили у меня из головы. Я закрыл книгу, сосчитал до ста, чтоб успокоиться, и опять раскрыл. Вот что я прочитал:
«Немного подумав, она согласилась, но прежде чем решиться, захотела узнать, который час. Я поставил свои часы на бой, и этот звон очень ее удивил.
— Каких только изобретений у вас нет, у иностранцев! Из какой вы страны, сеньор? Англичанин, должно быть?
— Француз и ваш покорнейший слуга. А вы, сеньора или сеньорита, вы вероятно, родом из Кордовы?
— Нет.
— Во всяком случае, вы андалузка. Я это слышу по вашему выговору.
— Если вы так хорошо различаете произношение, вы должны догадаться, кто я.
— Я полагаю, что вы из страны Иисуса, в двух шагах от рая.
— Да полноте! Вы же видите, что я цыганка. Хотите, я вам скажу «бахи»? Слышали вы когда-нибудь о Карменсите? Это я».
Через две-три страницы опять подчеркнуто:
«Я возвращался к себе в гостиницу немного сконфуженный и в довольно дурном расположении духа. Хуже всего было то, что, раздеваясь, я обнаружил исчезновение моих часов».
Та-ак!.. Опять о часах… А еще ниже подчеркнуто синим:
«— Мошенник под замком, — сказал монах, — и так как известно, что он способен застрелить христианина из ружья, чтобы отобрать у него песету, то мы умирали от страха, что он вас убил. Я с вами схожу к коррехидору, и вам вернут ваши чудесные часы».
И здесь о часах!
Я сунул книжку в ящик, повернул ключ и побежал в институт. И пока бежал (я изрядно опаздывал), перебирал в памяти все, что в новелле связано с часами. Как известно, эта новелла написана от первого лица. Кармен украла у рассказчика — самого Мериме — золотые часы и передала их своему возлюбленному Хосе. У Хосе перед казнью часы отобрали и вернули владельцу. Вот и все. Но какое же это имеет отношение к зеленой, к тетушке и продаже мебели! Нет, тут черт ногу сломает.
Однако ниточка у меня в руке. И эта ниточка — часы… Посмотрим, что будет дальше.
Брегет
Вечером явилась зеленая. Лицо ее было в красных пятнах, глаза мутные — выпила, что ли? Я ушел к себе и надел наушники. Поговорив о пустяках, зеленая сказала свистящим шепотом:
— Дуся моя, сколько ж можно ждать! Решай, пожалуйста.
— Не торопи меня, — ответила тетушка, и в голосе ее была, мольба, — дай мне подумать.
— Ах, боже мой! По мне — думай хоть год, да мне-то думать не дают! Пойми, я могу упустить. На этот дом сотня охотников. А мне так хочется купить именно этот домик. Он в стиле английского коттеджа. И земли при нем чуть не гектар. Мне уже пятьдесят пять, пора о своем гнездышке подумать. Посажу сад, виноградник. Ты любишь «Изабеллу»? Чудный виноград! Самый любимый мой сорт. Решайся же, дуся, иначе мне придется кому-нибудь другому предложить.
— Но пойми, — почти стонала тетушка, — у меня ведь только двадцать пять тысяч. Где же мне взять остальные пятнадцать?
— Где, где! — раздраженно сказала зеленая. — Захочешь, так найдешь. Мало у тебя всяких редких вещей? Продай Будду, земной шар, индийский амулет, если не хочешь продать мебель. Ты ж сама говорила, что думаешь сдать все это в музей. Не сдавай бесплатно, а продай.
— За все это и десяти тысяч не дадут, — печально вздохнула тетушка. — Потом, я хотела в Египет ехать…
— Извини меня, дуся, но ты дура! — вспылила зеленая. — Кто ж в твои годы по Египтам ездит! Простудишься в пути и отдашь богу душу. Или зазеваешься — и тебя слопает крокодил. Там ими все реки кишмя кишат. Если тебе уж так приспичило писать, ну пиши мемуары — о Боре Парцевском, кумире всех таганрогских дам, о гимназии. Все старики перед смертью мемуары пишут. Зато какая у тебя будет вещь! Ей же цены нет! А вдруг что-нибудь случится… понимаешь?.. Полетит твоя пенсия, чем будешь жить? А тут у тебя на руках несказанной ценности вещь. Ты знаешь, кто ее купить хотел? Я расскажу тебе, только ты должна поклясться, что никому на свете не проболтаешься, слышишь?
В ответ тетушка только вздохнула.
— Понимаешь, — еще более понижая голос, продолжала зеленая, — я одно время жила в Москве, в гостинице. И кому-то, дура, сболтнула об этой вещи. Что же ты думаешь! Дня через два-три стук в дверь. «Антре!» — говорю. Открывается дверь, и входит великолепно сложенный мужчина. Волосы черные, глаза голубые — ах!.. «Гуд монинг! — говорит. — Прошу, миссис, извиняйт меня, я пришел по один секретный дела». Поворачивается и, понимаешь, запирает двери на ключ. «Послушайте, — говорю ему, — если вы пришли нанимать меня в шпионки, то знайте, я женщина честная, преданная и не продам свою родину даже за тысячу долларов!» А он мне: «О, нет! Я пришел совсем по другой дела. Я знайт, что у вас есть очень интересный вещь. Мой шеф, мистер Морган (тот самый, понимаешь? Миллиардер!) очень любит такой разный вещь. Он может давайт вам двести тысяч долларов». Я спросила: «А сколько это будет, если перевести в золото?» — «Это будет, — говорит, — два мешок». Слышишь?! Два мешка! Я встала и гордо оказала: «Никакой вещи у меня нет, вам наврали. Извольте, мистер, выйти вон!» Он сказал: «Миссис, вы ест дурак. Гуд бай». И ушел. А я до того испугалась, что тут же уложила чемодан и улетела в Киев.
Вот, дуся, какая цена этой вещи. А ты тянешь. Кстати, он все-таки оставил свою визитную карточку, будто нечаянно обронил. Карточку я, конечно, порвала, а адрес запомнила. Хочешь, я тебе его сообщу?
— Ах боже мой, — опять застонала тетушка, — ну зачем мне этот адрес, зачем мне золото! Меня золото совсем не интересует. Вещь, сама вещь бесконечно дорога! Подумать только!..
— Вот именно подумать только! — подхватила зеленая. — Весь мир знает об этой вещи, а она находится где-то на берегу мутненького Азовского моря, в маленьком домике, заросшем колючками и крапивой, у какой-то там бедной вдовы! Чудо!..
— И еще… — тетушка запнулась. — И еще меня смущает, как она к тебе попала. Ведь это тоже не безразлично. Ты требуешь от меня соблюдения тайны, а сама, сколько я ни спрашиваю, уклоняешься от ответа.
— Попала она ко мне самым законным путем, — с достоинством оказала зеленая. — Но распространяться об этом — лишнее. Изволь, я скажу, если тебе так уж хочется. Когда я жила в Германии…
— А ты разве жила в Германии? — удивилась тетушка.
— Ну, конечно, жила. Я с мужем ездила, он там в экспортном бюро работал… Так вот, когда я там жила, мне продал эту вещь один немец, бывший офицер.
— А он откуда взял? — не унималась тетушка.
— Ах боже мой, все тебе нужно знать! Ну, взял ее из музея во время оккупации Парижа. Тогда ведь всё брали.
— Вот видишь, — укоризненно сказала тетушка, — значит, эта вещь краденая.
— Ничего не краденая! Надо же отличать кражу от военной добычи. Но он, дурак, совершенно не представлял, что это за вещь: золото — и все. А когда узнал, на коленях умолял вернуть ему. Я сказала: «Нихт, герр, надо было раньше смотреть!»
— Ну поставь, поставь еще на бой, — попросила тетушка.
Наступила короткая пауза — и вдруг я услышал мелодичный частый звон.
— Еще! — сказала тетушка.
— Ага, понравилось! — тихонько хихикнула зеленая.
Звон повторился — восемь одинарных ударов и три сдвоенных.
— Восемь и три четверти, — сладко сказала зеленая. — Какая прелесть! Он вынул их из хрустального шифоньера, в котором были еще пальто, шляпа и палка писателя. Дурак! Надо было и пальто захватить!..
«Часы! — чуть не вскрикнул я. — Зеленая привезла из Германии краденый брегет Мериме и хочет его сбыть тетушке за сорок тысяч. Ну нет! Мы еще поборемся! Не так-то просто будет ей впутать тетю в эту историю».
А из наушников меж тем доносился жалобный голос:
— Люда, милая, я тебя прошу, ну подожди еще недельку! Надо же время, чтобы реализовать кое-какие вещи.
— Двое суток! — неумолимым шепотом отрезала зеленая. — И льготных пять часов. Не вручишь через пятьдесят три часа облигацию и пятнадцать тысяч — продам другому. Я и так потратила на тебя уйму времени.
— Так возьми у меня в счет пятнадцати серебряный самовар, — просяще оказала тетушка. — Это тоже очень редкая вещь, времен Елизаветы Петровны.
— А где он? — жадно отозвалась зеленая.
— Здесь, в сундуке. Пойдем, я покажу. На нем такие художественные узоры…
Скрипнула дверь, и через минуту послышался знакомый звук сундучного замка.
Я на носках подошел к своей двери, неслышно приоткрыл ее и заглянул в гостиную. На бархатной скатерти золотились массивные круглые часы. Задыхаясь от волнения, я подкрался к столу и схватил брегет. Обе крышки были открыты, и я увидел удивительно сложный механизм, сверкающий рубиновыми камнями, весь в ритмичном движении. А на блестящей внутренней стороне крышки я заметил выгравированную подпись. Как ни короток был миг, эта подпись с большой четкостью запечатлелась в моей памяти.
Вот она:
Счастливая встреча
Ранним утром я опять побывал у Гриши и рассказал обо всем, что произошло за это время. Выслушав, он смущенно покряхтел:
— Вот неприятность: я-то ведь эту Кармен не читал. Слышать — много раз слышал, как она поет по радио, а читать — не читал.
— Так на́, читай, — сунул я ему книжку, предусмотрительно захваченную из библиотеки. — А вечером потолкуем.
Из института я позвонил Геннадию и тоже условился о встрече…
Роман Петрович читал лекцию о Шелли. Я напряженно вслушивался, но мысли все время возвращались к Мериме. В перерыве я подошел к доценту и опросил:
— Роман Петрович, где можно достать факсимиле Мериме?
— Факсимиле Мериме? — удивился он. — А зачем вам?
— Очень надо, Роман Петрович, очень.
Он подумал.
— Что ж, и в книге Виноградова «Мериме в письмах к Соболевскому» можно найти. Только этой книги, к сожалению, нет ни в Чеховской библиотеке, ни в нашей, институтской. Есть в Ростове, и не в одной библиотеке.
Поделиться книгой: